МЕЧТА О ЗАМОРСКОЙ ИМПЕРИИ. Ч. 2

МЕЧТА О ЗАМОРСКОЙ ИМПЕРИИ. Ч. 1

МЕЧТА О ЗАМОРСКОЙ ИМПЕРИИ. Ч. 2

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

ДОЛГИЙ МУССОН

Появление войск Идалкана под стенами Гоа совпало по времени с началом сезона тропических дождей. «Мавры» заполонили всю «Большую Землю» вокруг острова, на котором был расположен город Гоа, и половину трудившихся над возведением стен португальцев пришлось откомандировать на охрану пяти участков побережья острова, особенно удобных для высадки неприятельского десанта. Кроме того, флотилия гребных судов под командованием Антониу ди Нороньи патрулировала прибрежные воды, в то время как сам губернатор португальской Индии денно и нощно наблюдал за укреплением самых слабых мест городской стены. Он не заблуждался насчет поведения городского населения, прекрасно отдавая себе отчет в том, что оно, в условиях и без того весьма трудной обороны будет скорее мешать ему, чем помогать. Разумеется, индусы, составлявшие большинство населения Гоа, нисколько не симпатизировали Идалкану. Однако им было известно, что под его командованием находится войско, значительно превосходящее по численности португальское. Под властью Идалкана им, индусам, жилось плохо, но…страшно было даже представить себе, насколько хуже могла стать их жизнь в случае победы мусульманского владыки, разъяренного их оказанным его войскам сопротивлением? Что же касалось мусульман Гоа, они, естественно, нашли бы сотню способов сговориться со своими единоверцами по ту сторону городских стен…

Идалкан полностью отдавал себе отчет в своем неоспоримом превосходстве. От своих тайных сторонников в Гоа он был точно осведомлен о численности португальцев. Даже принимая в расчет некоторое количество не слишком-то надежных вспомогательных частей гарнизона, навербованных домом Афонсу из туземцев, выходило, что его, Идалькана, войско обладало, если не сорокакратным (как опасались гоаские индусы), то, во всяком случае, двадцатипятикратным (!) численным превосходством над «кафирами». И потому магометанский полководец даже питал надежду добиться своей цели и без применения оружия.  Как говорится, чем шайтан не шутит? Дабы облегчить португальцам согласие выполнить его требование – очистить остров – он даже любезно предложил им взамен участок морского побережья под строительство нового форта.

«Передайте Идалкану, что португальцы никогда не отдают назад того, что однажды получили!» - ответил Алукерки посланцу мусульманского владыки. «Если же он немедленно снимет осаду и покинет наши владения – Гоа с округой -, я охотно заключу с ним договор о мире и дружбе». 

Кстати говоря, посланца Идалкана звали… Жуан Машаду. Португалец по рождению., запятнавший себя на родине многочисленными преступлениями, он был депортирован из метрополии в Малинди, сбежал с места своего «спецпереселения», в одиночку прошел всю Восточную Африку и Западную Азию, после чего, наконец, нашел себе приют и новое занятие при дворе Сабажу. Все это, впрочем, не помешало беглому португальскому «ссыльнопоселенцу» по секрету передать Албукерки немало полезных сведений. Между прочим, он сообщил губернатору, что мусульмане Гоа постоянно переписываются с Идалканом (в чем их дом Афонсу подозревал уже давно), после чего Албукерки приказал посадить всех «мавров», с женами и детьми, под замок в портовую цитадель.

На следующий день начались военные действия.  На протяжении первых недель осады Гоа отчаянно сопротивлявшимся португальцам удавалось удерживать пять мест, опасных с точки зрения высадки неприятельского десанта. Естественно, угроза такой высадки многократно возрастала ночью, ибо под покровом темноты десантные плавсредства «мавров» могли подойти к берегу незамеченными.

Это, в конце концов, и произошло. Ненастной майской ночью, когда неистовые завывания ветра и неумолчный шум хлеставшего с небес  сплошной стеной тропического ливня не позволяли часовым на берегу ничего видеть или слышать, к берегу подошла на плотах «десантура» Идалкана, прежде чем португальская стража успела поднять тревогу. Во всех пяти местах высадки пошла невероятная по своей ожесточенности резня за каждую пядь земли. Но к «маврам» постоянно подходили подкрепления, пока смертельно утомленные португальцы не были вынуждены отступить под защиту городских стен.

Но Идалкан и тут не дал им передышки, денно и нощно утомляя гарнизон все новыми попытками взять город приступом (или, как говорили наши предки, «на копье»).

«Если мы продержимся три месяца, к нам придет на выручку очередной «перечный флот»!» - пытался утешить своих истомленных постоянными боями с полчищами Идалкана подчиненных Албукерки, вынужденный обходиться почти совсем без сна.

Теряющие последние остатки мужества, подчиненные только качали в ответ головами:

«Прежде чем флот подойдет, все мы будем мертвы!»

Численность гарнизона Гоа постоянно сокращалась, по мере того, как численность непрерывно штурмующих город войск Идалкана все прибывала. Причем штурмующие сменяли друг друга, получая возможность отдыхать и восстанавливать силы – в отличие от осажденных, у которых – увы! - такой возможности не было…К тому же обороной стен Гоа теперь были заняты всего лишь пятьсот португальцев, ибо Албукерки отправил всех моряков на борт их кораблей. Сняв с мачт паруса, чтобы спасти их от гниения под струями бесконечного тропического ливня, лузитанские «морские волки» с мрачной покорностью судьбе несли караульную службу в заливаемой дождями гавани. На сердце у них, что называется, скребли кошки. Вздумай Идалкан напасть на гавань, чтобы уничтожить стоящий на якоре флот, у португальских моряков не хватило бы сил оказать «маврам» достойный (а если быть честными – вообще мало-мальски серьезный) отпор… 

Возможно, именно это соображение побудило Албукерки все-таки уйти из города. 23 мая, вскоре после полуночи, его «орденансы» в полной тишине погрузились на все имевшиеся в распоряжении губернатора корабли. Тиможе был отдан приказ убить всех мусульман, сидевших под замком в портовой цитадели. Старый пират охотно взялся за привычное для него дело, однако, как всегда, слукавил – самовольно нарушил приказ о поголовном истреблении заключенных. Обезглавив всех узников мужского пола,  он снял с сидевших вместе с ними под замком женщин и девушек все украшения, переодел их в мужское платье и – тайком, чтоб Албукерки не узнал! – переправил их на свои лодки и суда.

На следующий день торжествующий победу  Идалкан, под звуки воинственной восточной музыки вступил в Гоа. Как человек отнюдь не глупый, он сказал себе, однако, что ему, вернувшему под свою власть этот важный портовый город, было бы невыгодно продолжать враждовать с португальцами, и потому отправил своего двоедушного клеврета Жуана Машаду к Албукерки с новыми мирными предложениями.

«Пока он не вернет мне Гоа, ни о каком мире не может быть и речи!» - заявил губернатор. «Я завоюю Гоа обратно, и город с округой будет навечно принадлежать королю Португалии!»

«Да он – сын самого шайтана , не иначе!» - воскликнул Идалкан, услышав ответ Албукерки.

Португальский флот, который мог выйти в море, преодолев препятствовавшую его выходу песчаную мель, только в августе, после прекращения муссона, стоял на якоре в самом широком месте реки, однако же, в пределах досягаемости неприятельских орудий, чьи ядра постоянно пролетали над палубами и на чей огонь португальцы не могли давать достойного ответа по причине ограниченности запасов пороха. Им оставалось только одно средство защиты от града неприятельских снарядов – импровизированные брустверы.

Поначалу люди Албукерки сильно страдали также от нехватки питьевой воды, пополнять запасы которой им приходилось время от времени силой оружия на материке. Однако по мере вступления сезона дождей в свои права эта нехватка стала менее ощутимой, поскольку речная вода, разбавляемая дождевой, все больше теряла свой гнилостный привкус. Проблема же нехватки провианта обострялась день ото дня. Имевшийся еще у португальцев небольшой запас риса, тростникового сахара («индийского меда») и сухарей, распределялся столь крошечными порциями, что голодным ратоборцам Албукерки приходилось ублажать свои урчащие все громче животы крысами и мышами. Счастливые владельцы рундуков с кожаной обивкой, осторожно снимали кожу со своих «сундуков мертвеца», размачивали ее в воде и варили, после чего съедали все до последнего кусочка, под завистливыми взглядами своих обделенных судьбой сотоварищей. «Так поступали простолюдины, не способные терпеть муки голода» - замечает по этому поводу (достаточно высокомерно) хронист Гашпар Корреа (видимо, не сомневавшийся, что сам он в сходных обстоятельствах, конечно же, до ничего подобного бы не унизился)…

Эти подчиненные Албукерки простолюдины, постоянно присылавшие к нему делегации с жалобами на претерпеваемые ими невзгоды и слезными мольбами увеличить им пайки,  превращали жизнь губернатора в постоянный кошмар. Что он мог поделать, кроме как разделить свой собственный паек с наиголоднейшими из голодных? Сорвалась и попытка помочь голодающим, наладив ловлю рыбы. Добытый с помощью лесок или же сетей улов был таким скудным, что рыбы не хватало даже для больных, чье число непрерывно росло…

Появились первые дезертиры. Узнав от одного из этих перебежчиков о голоде, царящем в португальском стане, Идалкан  решил взять пример с человеколюбивого египетского султана, оказавшего в 1221 году попавшим в окружение под Дамиеттой участникам Пятого Крестового похода щедрую помощь продовольствием (которого у крестоносцев к тому времени совсем не осталось). Растроганный хронист похода Оливер Схоластик с благодарностью писал о великодушном султане Мисра: «Сей муж, чье сердце Господь побудил к подобным мягкости и милосердию, который, не будучи христианином, проявил столь много христианских качеств, казался призванным к тому, чтобы обратиться от ложной веры лжепророка к Христову Евангелию», что, несомненно, было в его устах наивысшей похвалой .  Воодушевленный примером султана Египта,  Идалкан направил в дар дому Афонсу «гуманитарную помощь» - целое гребное судно, доверху нагруженное рисом, курами, смоквами (то есть инжиром), сахарным тростником, фруктами и овощами.  Однако он «не на таковского напал»!  Албукерки проявил куда большую стойкость, чем когда-то – предводители Пятого Крестового похода. При виде приближающегося к своему флагманскому кораблю посланного Идалканом судна с «гуманитарной помощью» на борту, дом Афонсу принялся спешно «наводить тень на ясный день». Он приказал выставить на палубе своего флагмана на всеобщее обозрение два бочонка вина (предназначенного для больных и раненых), разложить горками вокруг бочонков последние имевшиеся в запасе хлебы, а своим людям велел «возрадоваться и возвеселиться». И открыл посланцам Идалкана, в недоумении взиравшим на горланившую песни развеселую команду флагмана «неверных», великую тайну: «Мы, португальцы, привыкли питаться на море лишь хлебом и вином. Того и другого, как вы можете видеть, у нас имеется в избытке. И передайте вашему господину, что от врагов я никаких даров не принимаю». В-общем, «бойтесь данайцев, дары приносящих»…Дом Афонсу был верен себе, памятуя о главной жизненной максиме всякого уважающего себя португальского фидалгу: «Лопни, но держи фасон!»

Однако…шутки шутками, но нужно было что-то срочно делать, чтобы и вправду не «лопнуть». Будучи не в силах помешать голоду и болезням валить с ног одного португальца за другим, Албукерки решил попытаться защитить свою команду хотя бы от града ядер, изрыгаемых пушками «мавров» из бойниц портовой цитадели. И сообщил капитанам о своем твердом намерении взять цитадель приступом, чтобы заставить ее артиллерию, наконец, замолчать. Его фидалгу пребывали в дурном расположении духа, что было, в общем-то, вполне понятно и простительно, с учетом терзавшего их внутренности лютым индийским тигром голода и ослабленного болезнями и ранами здоровья. Они осмелились крайне недовольным тоном заявить, что в постигших всех их бедах виноват лично он, господин губернатор. Ведь если бы дом Афонсу не цеплялся так долго (и, как выяснилось – совершенно бесполезно!) за Гоа, весь флот давно бы пребывал на удобных зимних квартирах в Аньядиве (или Анжадиве) ,  предаваясь заслуженному отдыху от перенесенных тягот долгой, утомительной осады. Закончив осыпать Албукерки упреками, капитаны принялись перечислять ему причины, по которым, с их точки (а если быть точнее – не токи, а «кочки»!) зрения, не стоило даже пытаться идти на приступ портовой цитадели - Пангима . 

«Я – Ваш губернатор, господа!» - прервал их дом Афонсу, раздосадованный бесконечной болтовней. «С Божьей помощью, я завтра возьму штурмом цитадель. Кто не захочет присоединиться ко мне завтра, может оставаться на борту. Я все сказал, сеньоры. Все свободны».

Не удивительно, что при такой постановке вопроса на следующее утро все беспрекословно присоединились к Албукерки.

На подступах к портовой цитадели раскинулся защищенный баррикадами военный стан туземцев. Расположившиеся там две тысячи воинов Идалкана мирно спали. Португальцы напали на спящих «мавров» в утренние сумерки, еще до наступления рассвета. Застигнутые врасплох «мавры» даже не успели толком сообразить, что происходит. Разметав их полусонные ряды, солдаты Албукерки одним махом захватили цитадель, перебили гарнизон, подожгли здание, и завладели бомбардами. Кроме этих трофеев, они, однако, смогли захватить только хранившиеся в крепости запасы риса,   хотя и способствовавшие утолению голода, но внесшие мало разнообразия в однообразное питание, смертельно утомившее желудки европейцев.

Идалкан задумал акцию возмездия. Он оснастил бомбардами множество небольших судов, которым надлежало, вместе с несколькими брандерами (то есть зажигательными судами) напасть под покровом ночи на португальские каравеллы. Однако губернатор Индии, своевременно извещенный о намерениях «мавров» агентами секретной службы своего верного Тиможи, уничтожил готовую к отплытию флотилию Идалкана прямо в гавани силами отборного португальского отряда – своего рода «спецназа» - под командованием своего племянника. Но Антониу ди Норонья не удовольствовался достигнутым успехом. Увидев вытащенный на берег «маврами» галиот , принадлежавший прежде португальцам, племянник дома Афонсу произвел высадку, отогнал неприятеля от галиота и попытался, вместе с командой своей лодки, под градом «мавританских» стрел, стащить тяжелое судно с берега обратно в воду. Внезапно он упал на землю с неприятельской стрелой в колене. Подчиненным удалось спасти Норонью лишь в ходе ожесточенной схватки, развернувшейся вокруг упавшего фидалгу, и стоившей жизни нескольким португальцам.

Вообще-то ранение в колено не считается смертельным. Однако рана, нанесенная дому Антониу, судя по всему, сразу же воспалилась. Воспаление вскоре переросло в гангрену, и через несколько дней невероятных мучений подававший такие надежды молодой человек отдал Богу душу. Его оплакивали не только собственный дядя Афонсу и все капитаны, но и простые португальцы, за которых он не раз вступался перед дядей, скорым на расправу в случае даже малейших упущений по службе. Насколько же храбрым должен был быть при жизни этот проживший так недолго на Земле фидалгу, коль скоро он, по единодушному мнению своих соратников, превосходил их всех (хотя ни у кого из них, несмотря ни нам какие недостатки или слабости, нельзя было отнять воистину героических мужества и отваги)!

Дни тянулись томительно долго. Нехватка провизии стала поистине катастрофической. Португальцы заболевали прямо-таки «пачками», раненые по большей части умирали от своих ранений. Здоровые же, подобно диким зверям в своей клетке, бесцельно расхаживали, под струями тропического ливня, в облаке испарений, по мокрой палубе, считая недели, оставшиеся до окончания муссона. В конце концов, нервы у нескольких моряков не выдержали страшного напряжения. Они прыгнули за борт, доплыли до берега и предложили свои услуги терпеливо выжидавшему «у моря погоды» Идалкану. Утолив голод и жажду, перебежчики выболтали «маврам» все, что знали о реальной ситуации, в которой оказались португальцы. Магометанский предводитель (чье присутствие все настоятельнее требовалось и в других частях его державы) решил, что настало время для очередного мирного предложения.

Парламентер, присланный Идалканом в португальский стан, передал его просьбу дать ему в заложники кого-либо из самых знатных португальцев, ибо на борт их флагмана намерен в скором времени прибыть чрезвычайно высокопоставленный представитель для ведения переговоров с Албукерки. Губернатор назначил в заложники Диогу ди Бежу. По возвращении на флагманский корабль, гребцы шлюпки, доставившей знатного заложника на берег, сообщили дому Афонсу, что встретившие их на  берегу перебежчики обещали им роскошную жизнь у «мавров», если они последуют их примеру и тоже станут дезертирами.

Албукерки весь побагровел от гнева. Он дал в сопровождение своему верному Перу д'Алпойму, посланному им забрать с берега назначенного Идалканом переговорщика, лучшего стрелка из арбалета во всем своем флоте. Стоило шлюпке Перу д'Алпойма пристать к берегу, к ней сразу подъехали дезертиры, принявшиеся на все лады потешаться над исхудалыми лицами своих недавних боевых товарищей и высмеивать их оборванное платье. «Право же, Ислам ничуть не хуже всякой иной веры!» - уверял их бывший  хирург португальского флота, горделиво гарцевавший на прекрасном скакуне в роскошных шелковых одеждах. «Чего ради вам и дальше голодать с вашим помешанным самовлюбленным губернатором? Бросайте этого властолюбивого безумца и скорей переходите к нам!»

«Стреляй в Иуду!» - потихоньку приказал Перу д'Алпойм сопровождавшему его стрелку из арбалета. И меткий арбалетный болт вышиб подлого ренегата-вольнодумца из седла. «У нас» - заявил секретарь дома Афонсу присланному Идалканом переговорщику, оцепеневшему от ужаса – «за дезертирство полагается только одно наказание – смерть!»

На борту своего корабля дом Афонсу приветствовал полномочного представителя Идалкана со всей учтивостью, на которую только был способен. После предусмотренного в таких случаях дипломатическим протоколом обмена любезностями, занявшего, ввиду высокого положения представителей обеих договаривающихся сторон, более продолжительное время, чем обычно, посланец Идалкана приступил к изложению сути своей миссии. Идалкан предлагал португальцам портовый город Синтакору  с прилегающими землями и доходами с них. Город Синтакора, по словам посланника, располагал очень хорошей и удобной гаванью, его округа безупречно подходила для строительства там форта. Кроме того, Идалкан был готов уплатить пятьдесят тысяч крусаду для возмещения расходов, понесенных португальским флотом. А в обмен на эти столь великодушные уступки он требовал всего лишь…выдать ему одного единственного человека. Но этим человеком, чьей головы требовал Идалкан, был Тиможа.

Албукерки был искренне возмущен. Как? Требовать от него, губернатора Индии, подло предать и выдать недругам Тиможу, оказавшего португальцам столь неоценимые услуги? Что за неслыханная наглость! Генерал-капитан поднялся со своего кресла, попросил, чтобы Идалкан больше не присылал к нему своих посланцев ни с какими предложениями, кроме одного единственного – о сдаче города Гоа, и проводил ошеломленного восточного дипломата к его лодке так быстро, что у того дыхание перехватило…

Идалкан же был вне себя от изумления. Все это было явным нарушением общепринятых правил игры! Он, сын и наследник повелителя правоверных, прогнал «неверных псов-кафиров» из Гоа, поймал в ловушку весь их флот с умирающей от голода командой на борту, а их предводитель вел себя, как победитель, диктующий ему, истинному победителю, Идалкану, свои условия!

Вскоре после афронта, полученного Идалканом, Кожи Беки намекнул в доверительной беседе с губернатором Индии, что Тиможа держит на борту тайно спасенных им от резни в портовой цитадели мусульманских женщин и девиц, которых можно было бы использовать в качестве заложниц. Албукерки, впервые услышавший о них, немедленно вызвал к себе Тиможу и поинтересовался местопребыванием пощаженных, вопреки его приказу, мусульманок.

«Я их распределил по разным кораблям» - ответил, глазом не моргнув, Тиможа – «С ними живут офицеры и матросы, уже уговорившие многих из них принять христианскую веру».

«Подать их всех сюда! Немедленно!» - потребовал Афонсу Албукерки. Его капитанам, а также священнослужителям пришлось выслушать от губернатора суровый выговор за допущение подобного скандала и попустительство подобным безобразиям на королевском флоте.

Капеллан флагманского корабля смиренно сложил руки под своей рясой. «По моему опыту – а опыт сей – немалый! – еще ни один христианин из любви к женщине не становился магометанином, но весьма многие магометанки, из любви к мужчинам – христианками. Если же магометанка принимает Святое Крещение» - продолжал священник елейным голосом – «согрешившему с ней мужу будет прощен его грех, ибо он привел живую душу человеческую к Богу».

Выяснилось, что и в самом деле немало женщин и девушек, спасенных от гибели предусмотрительным Тиможей, обратились ко Христу. Они и их, с позволения сказать, супруги, были занесены в особый список. Им было дозволено продолжать жить как бы в христианском браке. Прочие же мусульманки, не желавшие отречься от своей прежней веры, были посажены под замок.

Вскоре их всех собрали в одном помещении, расположенном над кормилом, то есть, рулем, или рулевым веслом, флагманского корабля. Об удовлетворении потребностей затворниц заботился евнух, подававший им через маленькое окошечко-глазок в двери скудную пищу…так они и жили, отныне недоступные ничьим прикосновениям и взорам.   

Поскольку эти женщины до своего пленения содержались в гаремах «набобов» Гоа, все они, вероятно, были очень красивы. Поэтому некоторые молодые фидалгу, сходившие с ума по разлученным с ними, ставшим для них невидимыми и неосязаемыми по непонятной прихоти сеньора губернатора, красавицам-пассажиркам, принялись все громче выражать свое недовольство беспардонным вмешательством дома Афонсу в их интимную жизнь. Вольно ему, рыцарю-монаху, блюсти свой орденский обет безбрачия ! Но они-то тут при чем? Они ведь этого обета не давали!

Самый недовольный из всех – Руй Диаш, не ограничился бранью в адрес самодура-губернатора. Как-то ночью он подплыл к флагманскому кораблю, с кошачьей ловкостью вскарабкался на него вверх по рулю и через окошечко в борту пробрался к избраннице своего сердца, посаженной домом Афонсу под замок. Под утро же вернулся тем же способом на свой корабль, никем, похоже, не замеченный. После чего стал повторять свои заплывы еженощно. Естественно, со временем полностью оправдалась пословица «повадился кувшин по воду ходить – тут ему и голову сломить». Тем более, что юный ловелас, войдя во вкус, стал брать с собой за компанию и других, не менее любвеобильных, молодых идальго. Об этом доложили губернатору, выславшему в ближайшую же ночь шлюпку с соглядатаями для установления личности нарушителей. И – что Вы думаете? – в первую же ночь Руй Диаш был опознан! 

Гнев Албукерки был вызван не столько блудом, творимым молодым фидалгу с иноверкой, сколько невероятной наглостью, с которой тот глубокой ночью, словно вор, бесстыдно, раз за разом, пробирался на корабль своего начальника  и вламывался в помещение, запертое по приказу этого начальника именно для того, чтобы никто не смог без разрешения в него проникнуть! В описываемое время людей вешали даже за мелкую кражу (скажем, серебряной ложки). Албукерки, истинный фанатик послушания и дисциплины, счел, что преступление, совершенное Диашем, в тысячу раз тяжелее – и приговорил его к смерти.

Молодой дворянин беззаботно доигрывал с товарищем партию в шахматы, когда вдруг ощутил на своем плече чью-то тяжелую руку. «Именем короля!» - сказал профос. Уже в следующее мгновение Диаш болтался бы на рее, если бы его друзья не перерезали веревку, и не позвали на помощь других капитанов. На корабле поднялась невероятная суматоха. Профос громким голосом требовал возвратить ему осужденного, друзья которого яростно противились этому. Потребовалось появление на борту самого губернатора, чтобы вынесенный им преступнику смертный приговор был приведен в исполнение. Однако этим дело не закончилось. Четверо молодых фидалгу прыгнули в шлюпку и стали, плывя от корабля к кораблю, призывать их капитанов и команды восстать против беззакония, чинимого домом Афонсу.

Что? Бунтовать?..Губернатор немедленно выслал вслед горячим головам погоню. Не прошло и получаса, как все они лежали, с кандалами на руках и на ногах, в трюме флагмана эскадры Албукерки. Через полторы недели дом Афонсу их помиловал, но Руя Диаша – увы! – он воскресить уже не мог. Этот свершенный им, в порыве гнева, самосуд, с тех пор тяжким воспоминанием лежал на совести у губернатора, после того, как гнев прошел…

В своем написанном через несколько лет завещании Афонсу Албукерки указал: «Прочитать четыре тринитайру за упокой души Руя Диаша, повешенного по моему приказу под Гоа». Поскольку «тринитайру» означало «тридцать заупокойных месс», уважаемый читатель может сам судить о том,  насколько тяжкими были угрызения совести, испытываемые губернатором португальской Индии. 

ГЛАВА   СЕМНАДЦАТАЯ

ВОЗВРАЩЕНИЕ В ГОА

В  конце июля вновь пробудились надежды португальцев на лучшее.  Погода несколько улучшилась, и вскоре, возможно, корабли смогли бы, наконец, преодолеть песчаную мель, непреодолимым барьером преграждавшую им выход в море. Но тут вдруг выяснилось, что губернатор вовсе не думает об отплытии.  Дом Афонсу знал, что недруги Сабажу угрожают его государству, и что поэтому в один прекрасный (для него и для всех португальцев) день Идалкан будет вынужден уйти из Гоа оборонять границы царства своего отца и повелителя. И потому, по мнению Албукерки, стоило запастись терпением - и поголодать еще немного под Гоа. Правда, он не мог позволит себе полностью проигнорировать  мнение своих капитанов на этот счет. Суточный паек уменьшился до горсти хлебных крошек. С учетом ситуации, ставшей современно нетерпимой, Албукерки решил отправить легкие суда с больными и ранеными на борту в Каннанури, откуда им надлежало незамедлительно возвратиться, захватив как можно больше продовольствия. Однако капитаны кораблей, которым было предписано остаться под Гоа, шептали на ухо своим товарищам, отобранным домом Афонсу для плавания в Каннанури: «Ни в  коем случае не вздумайте возвращаться! Если вы вернетесь с продовольствием, он (Албукерки – В.А.) никогда отсюда не уйдет!»

Однако преграждавшая им выход в море песчаная мель оказалась все еще непреодолимой даже для самых легких судов. Пришлось флотилии дожидаться благоприятного ветра. Она прождала перед мелью целых две недели. И, наконец, Албукерки был вынужден поддаться давлению своих капитанов. «Мои корабли гниют, почти все мои люди больны и больше не желают есть заплесневелые хлебные корки – все, что у нас осталось из провизии» - написал он – и 15 августа приказал всему флоту поднять паруса.

Выйдя в море, Албукерки встал на якорь у острова  Аньядива, куда вскоре прибыл Тиможа (отплывший, со своими более легкими кораблями, тремя днями ранее) с двумя большими лодками, одна из которых была нагружена коровами, баранами и курами, другая же – рисом, а также почерпнутой из секретных источников достоверной информацией о том, что Идалкан ушел из Гоа сразу же после отплытия португальцев.

Через несколько часов они, к своему несказанному удивлению, увидели в море родные каравеллы. Как выяснилось, это была эскадра под командованием дома Диогу ди Вашкунселуша, державшая курс на Малакку.

Еще в прошлом году король дом Мануэл Счастливый поручил капитану Диогу Лопишу проложить морской путь в это далекое царство, чье сказочное богатство восхваляла вся Индия. Лопиш доплыл до Малакки, но, вследствие враждебных исламистских происков, произошел конфликт, в результате которого шестьдесят португальцев оказались в плену у малайцев.

По трезвом рассуждении, португальскому монарху следовало бы дождаться отчета Лопиша о случившемся, прежде чем отдавать приказ о новой экспедиции в Малакку. Но Его Величество Король жил в своем собственном мире, оторванном от реальности. Он никогда не думал о потоках крови и тяжелых жертвах, ценой которых оплачивалось все его монаршее величие…Не было ничего проще, чем мановением руки посылать своих верноподданных на край света сражаться, страдать и умирать во славу его короны и престола.  И эти верноподданные отправлялись туда, куда он их посылал, так послушно и беспрекословно, что он, сиявший, как земное солнце, среди роскоши своих дворцов, считал это чем-то само собой разумеющимся. Дом  Мануэл I, получивший от своих подданных прозвище Счастливого, настолько привык считать лежащие у самых пределов обитаемого мира «золотые королевства», Элдораду, своей собственностью, что не стал дожидаться доклада своего верноподданного по фамилии Лопиш. Предпочтя вместо этого, полагаясь на свое извечное счастье, дать другому верноподданному, по фамилии Вашкунселуш, четыре каравеллы, триста человек команды и приказ: «Ступайте, завоюйте мне Малакку!»

Впрочем, король дал Вашкунселушу еще и письмо, адресованное губернатору Индии Афонсу Албукерки, с приказом, поддержать Вашкунселуша словом, то есть, добрым советом,  и делом. Прежде чем речь зашла о деле, Албукерки дал Вашкунселушу добрый совет: «Остерегайтесь плыть сейчас в Малакку!». Гораздо более многочисленная и несравненно лучше снаряженная предыдущая экспедиция под командованием Диогу Лопиша – и та потерпела неудачу, понеся тяжелые потери. Теперь же Вашкунселушу, с его гораздо меньшими силами, предстояло силой освободить пленных португальцев, и, возможно, еще и наказать малайцев за дерзость!  «Лучшее время для того, чтобы плыть в Малакку – апрель» - объяснил губернатор – «В апреле я смогу выделить Вам в помощь несколько кораблей из состава моей эскадры. Пока же помогите мне вернуть Гоа».

На этот раз все капитаны согласились с Албукерки. Когда же пришла весть о приближении к индийским берегам египетского флота в количестве пятидесяти военных кораблей, Вашкунселуш, несмотря на приказ короля Мануэла плыть в Малакку как можно скорее, счел разумным подождать - ведь губернатору Индии могла понадобиться его помощь в борьбе с египтянами.

Пока же он со своими четырьмя каравеллами сопроводил Албукерки в Каннанури. По прибытии туда, дом Афонсу срочно занялся ремонтом своих кораблей. Вследствие многомесячных проливных дождей, все корабельные канаты и веревки сгнили, но ему удалось заменить их новыми, не понеся при этом никаких расходов. Волокна кокосовой пальмы, использовавшиеся для изготовления канатов и веревок на индийских верфях, ввозились мусульманским купцом, проживавшим в Каннанури, с Мальдивских островов, расположенных в Аравийском море Индийского океана к югу от Индии. Этот купец, по имени Мам (Имам?) Али , постепенно сосредоточил в своих руках все соответствующее производство острова, став единственным на нем торговцем кокосовым волокном.

Губернатор пригласил купца к себе, и объявил ему, что Мальдивские острова принадлежат королю Португалии, который ему, Маму Али, соответствующей монополии на ввоз кокосового волокна в португальскую Индию не предоставлял. Пораженный услышанным, Мам Али бросился в ноги радже Каннанури,  коменданту португальского форта, начальнику португальской колонии, словом – всем мало-мальски влиятельным лицам города, моля замолвить за него словечко перед губернатором, который, в конце концов, сменил-таки гнев на милость (сделав вид, что это стоило ему немалых усилий). Маму Али была возвращена его торговая монополия, в связи с чем он выразил свою безмерную признательность великодушному королю Португалии в форме двух тысяч тюков кокосового волокна, каждый - весом в четыре с половиной квинтала (центнера), которые обязался ежегодно предоставлять безвозмездно для нужд королевского португальского флота в Каннанури или в Кочин. Кроме того,  дом Афонсу взял с монополиста обязательство не угнетать сверх меры гнувших на него спины жителей Мальдив. Идеальным в глазах Албукерки было общественное устройство, основанное на принципе авторитаризма, в котором, власть, однако. обращалась бы с народом хорошо.  Магометанин беспрекословно принял на себя все обязательства, которых от него потребовали, ибо его связанные с этими обязательствами расходы были ничтожно малы по сравнению с огромной выгодой. А португальский флот был обеспечен (с огромным запасом!) кокосовым волокном, в котором так остро нуждался.

В самый разгар ремонтных работ появился Дуарти ди Лемуш, человек с громадными передними зубами. Он встал на якорь в Каннанури, но не спустил своего флага и явился с визитом к губернатору лишь через два дня после своего прибытия.

«Мои корабли прохудились» - заявил командующий «военным флотом дальнейшего побережья» таким недовольным тоном, будто дом Афонсу был в этом виноват – «А на Сокотре не осталось ни единого здорового человека».

«Печально это слышать, дом Дуарти. А как там поживает мой племянник?»

«Он отплыл к Вам в Индию еще весной. И если до сих пор еще не появился здесь, то, вероятно, утонул».

«Значит, я потерял обоих племянников» - печально вздохнул Албукерки, но его горе, судя по всему, не вызвало у командующего «военным флотом дальнейшего побережья» ни малейшего сочувствия.  Даже не пытаясь выразить дому Афонсу свое соболезнование в связи с постигшей губернатора тяжелой утратой, Лемуш поинтересовался, сколько кораблей он может получить, и когда.

«Я понимаю Ваше положение» - возразил Албукерки – «Но не забывайте – египетский флот на подходе, у нас каждый корабль на счету!»

«А разве я в этом виноват? Если бы Вы откликнулись на мои неоднократные просьбы прислать мне корабли, в которых я нуждался, Индии бы не пришлось теперь бояться египтян!»

«Прошу Вас остаться до подхода египтян» - завершил дом Афонсу этот крайне неприятный для обеих сторон диалог – «Но, если они увидят здесь сразу два флага, то могут подумать, что в Индии два губернатора. Поэтому прошу Вас спустить Ваш флаг!»

Губернатору приходилось постоянно решать все новые вопросы. Португальским пленникам в Малакке (из которых остались в живых только девятнадцать), посчастливилось тайком переслать с оказией в Индию записочку с просьбой о помощи. Описав свое бедственнее положение, они молили соотечественников о спасении. «Но приходите с такими большими силами, чтобы враги боялись вас на суше и на море!» - писали узники в конце своего послания. Дом Афонсу понимал, что  трехсот человек Вашкунселуша для этого будет явно недостаточно. Понимал это и сам Вашкунселуш.

Однако просьба о помощи пришла к Албукерки и с севера. Гонец от царя Камбея передал письма португальцев, потерпевших кораблекрушение, чей парусник затонул у побережья Гуджарата, после чего уцелевшие члены его команды оказались на положении «почетных пленников» при камбейском дворе. «Здесь с нами обращаются хорошо, ибо правитель этой страны желает дружбы с Португалией» - писали жертвы кораблекрушения.

То, что камбейский гонец вручил послание дому Афонсу Албукерки, вызвало яростный протест длиннозубого дома Лемуша.  Он в бешенстве заявил, что Камбей входит в его сферу ответственности, и потому камбейского гонца следовало бы перенаправить к нему, Лемушу. На это гонец возразил, что его государь направил его с письмом именно к португальскому губернатору Индии, и ни к кому иному.

В начале осени в Индию прибыл из далекой Португалии очередной «перечный флот». Однако надежда Албукерки на участие этого флота в его операции по возвращению Гоа не оправдались. Командующий флотом, Диогу Секейра, счел, что ему не хватит времени на то, чтобы сначала принять участие во взятии штурмом Гоа, затем возвратиться в Кочин, принять на борт груз, и, наконец, до наступления января отправиться обратно в метрополию. «А вдруг нам придется задержаться под Гоа?  Что тогда будет с перцем?»

Тем не менее, губернатор оказался избавлен от дома Дуарти ди Лемуша. Секейра привез Лемушу приказ короля об его отзыве в Португалию. Лемуш, мысленно уже воображавший себя преемником Албукерки на посту губернатора Индии, раздраженный и разгневанный сильнее, чем когда бы то ни было прежде, использовал каждую минуту своего близившегося к концу пребывания в Индии для того, чтобы портить жизнь и настроение всем, кому только мог. Не случайно все хронисты упоминают его «сварливый характер» и «невыносимый темперамент» зубастого «морского волка».

Вскоре обстановка стала, однако, несколько менее напряженной. Если верить самым последним новостям, у султана Египта возникли сложности с  сирийскими Дамаском и Алеппо (о событиях в которых и вокруг которых нам в последнее время так часто сообщают новостные сводки мировых средств массовой информации), так что флот потребовался ему на Средиземном море. Узнав об этом, Вашкунселуш пожелал продолжить свое прерванное, чтобы помочь дому Афонсу достойно встретить морскую экспедицию египтян, плавание к берегам Малакки. «Не могу же я из-за Гоа рисковать моими кораблями и ценными товарами, часть из которых принадлежит королю, а часть – королеве! И потом – если меня вдруг убьют под Гоа, кто после моей гибели возглавит экспедицию в Малакку? Ведь на подобный случай Его Величество король не дал никаких инструкций!»

Донельзя утомленный этими бесконечными спорами и препирательствами, Албукерки не допускающим никаких возражений тоном заявил: «Назначаю Вам время для плавания в Малакку – апрель месяц. До его наступления я использую Вашу эскадру на королевской службе под мою полную личную ответственность! Обязуюсь возместить из моих собственных средств королю, королеве и купцам все могущие возникнуть убытки, а если Вас убьют» - добавил он не без сарказма – «наверняка найдется другой Диогу Вашкунселуш!»

На борту кораблей объединенного флота, наконец-то вышедшего в море, находились в общей сложности тысяча шестьсот восемьдесят португальцев, не считая многочисленных солдат туземных вспомогательных частей. Но и Гоа готовился к предстоящей кровавой схватке. Всеведущий Тиможа сообщил губернатору, что город обороняет хорошо обученный и вооруженный гарнизон из, по меньшей мере восьми тысяч «турок» (скорее всего – не османов, а представителей других, не менее воинственных, тюркских племен, служивших со времен Арабского халифата в армиях многих государств Востока) – профессиональных солдат, в изобилии снабженных боеприпасами и провиантом, а на городских верфях достраивается множество кораблей, почти готовых к спуску на воду.

Хотя известия, полученные от Тиможи,  заставили Албукерки крепко призадуматься, он не подал и виду, заявив со смехом: «Мои люди без труда справятся и с двумя такими городами, как Гоа!» Между тем, наличие в составе городского гарнизона такого количества опытных в ратном деле «турецких» воинов, врагов упорных и опасных, заронило в его душу немалые опасения (в то время, как туземцев он особенно не опасался).

Под стенами Гоа дом Афонсу посвятил первые два дня рекогносцировке, стремясь составить себе как можно более полное представление об умело построенных неприятельских укреплениях и расстановке вражеских пушек. Картина была весьма внушительной. Вдоль всего берега, то есть, за пределами города, тянулась непрерывная полоса земляных валов и деревянных баррикад. Портовая цитадель казалась прямо-таки нашпигованной бомбардами. Впоследствии Пьетро Строцци, молодой итальянский негоциант, находившийся на борту корабля Вашкунселуша, писал своему «уважаемому отцу» в родную Флоренцию, что насчитал «в одной только цитадели двести пушек».

Прямо скажем, было делом крайне непростым атаковать, передвигаясь по открытой местности, засевшего за мощными укреплениями противника обладавшего значительным (по меньшей мере – восьмикратным, если принимать в расчет только «турок») численным превосходством. Особенно – с учетом того, что неудача штурма неминуемо означала бы утрату - в глазах не только Индии, но и всех восточных государств - престижа Португалии…Наилучшим для атаки участком укрепленной линии врага Афонсу Албукерки счел баррикады рядом с верфями. Ибо, даже если бы ему не удалось прорвать на этом участке неприятельскую оборону, португальцы могли бы сжечь верфи с недостроенными кораблями, создав тем самым впечатление, что это и было главной целью их операции.   

На рассвете 25 ноября они десантировались - и с налету, в молодецком порыве, захватили передовые баррикады «турок». Под напором нападавших португальцев тюрки постепенно подались назад и, отступив за стены города, уже намеревались запереть за собою ворота. Но это им не удалось. Преследовавшие «турок» по пятам португальцы просунули между затворяющимися створками ворот свои алебарды , и не дали воинам гарнизона Гоа закрыть ворота изнутри. Пока в воротах кипел кровопролитный рукопашный бой, некий малорослый, юркий португалец «из простых» воткнул свою пику в крепостной вал, запрыгнул на него, опираясь на пику, как на шест, и громким голосом вскричал: «Виктория! (Победа! – В.А.!)! Виктория! Санта Катарина! (Святая Екатерина! – В.А.)». Своим криком он отвлек на себя внимание «турок» и привел их в замешательство. Воспользовавшись этим замешательством, соратники находчивого португальца поднажали – и ворвались в город через брошенные «турками» ворота. Дело было в день святой мученицы Екатерины Александрийской, которой набожные воины Афонсу Албукерки (и в первую очередь – сам губернатор Индии) приписали свою победу над «врагами Христианской Веры». Но воинам Христа, вне всякого сомнения, в тот день  помог и Святой Иаков – Сантьягу Матаморуш, или, по-русски – «Мавробойца», то есть «Убийца (Истребитель) мавров», покровитель рыцарского Ордена, в котором состоял  генерал-капитан. Ибо многие благочестивые португальцы видели воинственного апостола в небесной вышине, средь облаков, занесшего свой меч над нечестивым гарнизоном вражеского города…

Бой продолжался и на улицах Гоа. «Турки» дрались, «словно дикие кошки». Но всякий раз, когда ожесточенно сопротивлявшимся «исмаильтянам» удавалось вновь сомкнуть свои ряды, эти ряды прорывались теснившими их под блестящим командованием своих командиров португальскими «орденансами» и развеивались, словно пыль. Каждый из сражавшихся в тот день с «агарянами» фидалгу показал себя достойным своих славных предков – ратоборцев времен Реконкисты. Так, один из них увидел своего родного брата, истекавшего кровью из нанесенной ему тяжкой раны, лежа у подножия крепостной стены, и решил задержаться, чтобы принять последний вздох умирающего. Но тот прохрипел: «Иди своим путем, брат! Я же пойду моим!» Другой фидалгу, с плечом, рассеченным «до белой кости» ударом вражеской сабли, с обломками стрел, торчащими из его щеки и бока, продолжал отважно биться, пока его десница не ослабла от потери крови. «Вы выглядите прямо как святой Себастиан!» - воскликнул при виде его Албукерки и, не в силах сдержать своих чувств (которые он обычно сдерживал) обнял храбреца. «Как я горжусь моими офицерами!» Если верить хронистам, дом Афонсу считал день взятия Гоа самым счастливым днем своей жизни.

Приступ начался в утренние сумерки. К десяти часам пополуночи последние «турки» были обращены «новыми крестоносцами» дома Афонсу в бегство. Когда они сбежали из Гоа, португальцы закрыли за ними городские ворота. В награду за проявленную доблесть Албукерки отдал город своим победоносным войскам на разграбление. «Некоторым удалось завладеть добычей стоимостью в две тысячи серасси (видимо, серафимов – В.А.)» - сообщал Пьетро Строцци в письме своему отцу, добавляя не без нотки сожаления: «Сам я не смог ничем поживиться, ибо был ранен стрелой в руку».  Впрочем, молодой флорентинец, судя по всему, относился к жизни философски, утешая себя тем, что, по крайней мере, избежал смертельной угрозы: «Все могло быть гораздо хуже, ведь эти псы («неверные» - В.А.) нередко смазывают свои стрелы ядом».

Все без исключения мусульмане города Гоа (а не только мусульманские купцы мужского пола, как в прошлый раз) были, в наказание за поддержку Идалкана, преданы смерти. «Да будет их судьба уроком всем, кто вздумает замыслить измену» - писал Албукерки королю Мануэлу. Что ж, «из песни слова не выкинешь». Методы ведения войны XVI века были, с современной точки зрения, невероятно беспощадными. И даже церковь учила и проповедовала с храмовых амвонов, сколь богоугодным делом является истребление «неверных».   Впрочем, не следует забывать и о том, что молитвенное делание, по слову святого апостола Павла, приравнивается к воинскому. И это далеко не случайно. Ибо церковь апостольская всегда была и остается церковью воинствующей. И по единодушному мнению Отцов церкви все христиане - как молящиеся, так и ратоборствующие против неверных с мечом в руках, относились к одному и тому же типу «воинствующего человека». Виднейший из древних Отцов Западной Церкви – блаженный (у римских католиков – святой) Августин, епископ Гиппонский (Иппонский) - еще в V веке Христианской эры сформулировал принцип взаимодополняемости: с одной стороны - те, кто в тишине своей кельи духовным оружием поста и молитвы борется с невидимыми бесами (духами зла, «аггелами сатаны»); с другой - те, кто железным оружием на поле брани защищает молящегося от «видимых бесов» - иноверцев и еретиков. И тех, и других блаженный Августин считал защитниками Христианского мира от врагов видимых и невидимых. Характерным в данной связи представляется дошедшее до наших дней послание блаженного Августина некоему Вонифатию (Бонифацию) - христианину и римскому воину, усомнившемуся в необходимости и возможности для человека, исповедующего веру в Христа, Который есть Любовь, воевать с другими людьми, хотя бы и не просвещенными светом истинной веры, ранить и убивать их:

«Итак, другие (священники и монахи - В.А.), вознося молитвы, сражаются с невидимым противником. Вы же (воины - В.А.), те, за кого они молятся, сражаетесь с оружием в руках против видимых варваров».

Мы видим, что наряду со сравнением, уравнивающим «бесов» и «варваров» (врагов Христианской Римской державы), демонизирующим противника Христовой Веры, блаженный Августин утверждал, что война и ратный труд столь же священны, сколь и молитва, а молитва - военное действие. Правоту сказанного вполне подтверждают и анналы церковной истории, из которых явствует существования еще со времен священной христианской древности тесного военно-духовного союза между «чином воинским» и «чином святительским» (употребляя терминологию царя Иоанна Грозного, используемую им в переписке с князем Андреем Курбским).

Конечно, времена теперь иные. И если ранняя церковь считала себя воинством Христовым (лат.: militia Christi), народом Божьим, поголовно мобилизованным на брань (борьбу) с врагами видимыми и невидимыми, то многие современные христиане предпочитают определять себя и свою веру в «терапевтических» терминах, видеть себя не воином, призванным на многотрудную службу, а пациентом в госпитале или лазарете.

Разумеется, ни одна армия не обходится без походного госпиталя или лазарета (доказательством чему служит существование военно-монашеских Орденов госпитальеров и лазаритов, чьи рыцари неустанно наносили раны неверным, и врачевали раны христиан; да и Тевтонский Орден Приснодевы Марии тоже возник в качестве госпитальерского братства), но никакой госпиталь или лазарет не может подменить собой всю армию, первейшая задача которой, все-таки - не исцеление больных и раненых, а битва с врагом и победа над ним. Поэтому все истинные христиане, души которых горят небесной приверженностью ко Христу, всегда осознавали себя находящимися не в церкви-«лазарете» (пребывание в котором могло быть лишь временным, пока не зарубцуются раны, нанесенные демоном, грехом или плотью), а в церкви - боевом стане, в церкви любви и войны.

Именно воодушевленные этим духом ревности о Господе Христе воинские контингенты Ордена бедных соратников Христа и Храма, равно как и прочих духовно-рыцарских Орденов, составили костяк профессиональных армий королевств, графств и княжеств, основанных крестоносцами в Сирии и Палестине  - Святой Земле, или Земле Воплощения -, Пруссии и Ливонии, а также испанских королевств (Кастилии, Леона, Арагона, Майорки, Наварры) и, конечно, Португалии. Но довольно об этом…

Сразу же после взятия города, Албукерки отправил к раджам Каннанури и Кочина гонцов с приказом как можно скорее сообщить тем о возвращении Гоа под власть португальской короны. С чувством еще большего удовлетворения дом Афонсу, несомненно, довел эту радостную весть до сведения дома Секейры, командующего «перечным флотом», который, вместе со своими капитанами, предпочел грузиться перцем, а не «участвовать в сомнительной авантюре по возвращению Гоа».

«Вам, сеньор, здесь никто не завидует» - заверил он Секейру в заключение своего письма, содержавшего подробное описание подвигов, совершенных войском под командованием Албукерки.   

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

ОБУСТРОЙСТВО ИНДИЙСКОЙ КОЛОНИИ

Многим из наших с Вами, уважаемый читатель, современников, столь охотно переносящихся (даже не состоя в военно-исторических объединениях) в своих мечтах и мыслях из XXI века п. Р.Х. в прошлые эпохи, в которые им так хотелось бы пожить, непросто было бы привести жизнь Албукерки в Индии начала XVI века в соответствие со своими взглядами.

С начала и до самого конца его жизнь была бегом наперегонки со временем, гонкой в темпе, захватывающем дыхание. Сегодня никто не ожидает от одного и того же человека (редкие гении – не в счет), чтобы он был одновременно и Главнокомандующим армией и флотом, и Верховным судьей, и последней инстанцией для решения всех спорных гражданских и военных вопросов, и начальником всех общественных и государственных работ, и руководителем ведомства иностранных дел, сиречь дипломатической службы, и всех административных, то есть управленческих, служб в одном лице, чтобы он не просто всем этим распоряжался и управлял с высоты своего положения, но и принимал непосредственное, личное участие в работе каждого из перечисленных ведомств и подразделений, а сверх того – еще и год за годом начальствовал, в определенный муссоном период, очередной экспедицией в очередную новую сферу влияния своей державы.

«Я намерен отправиться к Красному морю и перезимовать в Адене, если смогу обеспечить себя там питьевой водой и провиантом. Если же возможность обеспечения ими окажется сомнительной, я в конце мая отплыву в Ормуз» - писал Албукерки своему монарху через пару недель после падения Гоа. Если он планировал осуществить изложенный им в письме дому Мануэлу Счастливому план до приостановки мореплавания между Индией и Аравийским побережьем вследствие очередного муссона, ему оставалось на организацию управления колонии Гоа и ее обустройство не так уж много времени - не более четырех месяцев. И потому неутомимый рыцарь Ордена Сантьягу уже на третий день после возвращения города под власть Португалии, не дожидаясь завершения «зачистки» острова от остатков разбитых «турецких» отрядов, взялся за решение новых задач.

«Губернатор не дает себе никакой передышки, и потому, вместе с ним, всем и каждому приходится трудиться вдвойне и втройне» - свидетельствует Корреа, этот важнейший современник-очевидец «трудов и дней» Афонсу Албукерки. Всего за три месяца на месте снесенной старой портовой цитадели выросла новая крепость, выстроенная в европейском стиле, с каменными фундаментами и толстыми стенами, двухэтажной крытой галереей, предназначенной для установки тяжелых бомбард, и угловыми башнями, господствовавшими над городом и над рекой. Все это первоклассное фортификационное сооружение было окружено земляным валом, а вал – опоясан глубоким рвом.  Городские стены Гоа были также укреплены, надстроены и усилены башнями с бойницами.

Кроме этих укреплений, Албукерки построил церковь, больницу и монетный двор. Он не скрывал своей радости по поводу такого игравшего ему на руку счастливого обстоятельства, как наличие на острове многочисленных каменоломен. Неплохим источником строительных материалов стало также мусульманское кладбище, а из имевшихся в изобилии устричных раковин было налажено производство извести. При этом, как в свое время – в Ормузе, всем португальцам, включая самых гордых из фидалгу, пришлось принимать участие в строительных работах под умелым руководством двадцати каменщиков-профессионалов, отыскавшихся среди солдат португальских «орденанс».

Поначалу Тиможа, как и до временного ухода Албукерки из Гоа, занимал должность танадара, на этот раз – единственного (ведь в Гоа больше не осталось мусульман). Однако у него, вознесенного судьбой и милостью дома Афонсу, на такую высоту, началось, так сказать, «головокружение от успехов». Он стал тиранить и своих единоверцев-индусов (видимо, за неимением мусульман, которых тиранил прежде). Не выдержав его тиранств, индусы обратились с жалобою к Албукерки, умоляя его заменить зарвавшегося Тиможу другим своим единоверцем, по имени Мел Рау  (видимо – Рао), родственником раджи Онура, высокообразованным индусом, пользовавшимся всеобщими любовью и уважением народа. Дом Афонсу пошел им навстречу, сняв Тиможу с поста танадара. Старый пират сначала был крайне недоволен лишением доходного места. Но, поскольку губернатор назначил его не конюхом или ночным сторожем, а казначеем, заведующим взимаемыми новым танадаром Мел Рау податями и таможенными пошлинами, Тиможа скоро утешился, вне всякого сомнения, сумев обратить и этот поворот в своей судьбе себе на пользу.

Жители Гоа были вполне довольны своим жребием. Платить им приходилось меньше, чем под властью Идалкана. Стал нарастать поток мигрантов, переселявшихся, в поисках лучшей жизни,  на остров Гоа с материка. Однако же чрезмерное увеличение числа переселенцев не входило в планы Албукерки. По его замыслу, город Гоа, в отличие от Каннанури и Кочина – португальских военно-морских баз и торговых точек на чужой, не португальской, территории -   должен был превратиться в колонию Португалии, с постоянным португальским населением – своего рода маленькую Португалию в Азии. Для этого португальцам было необходимо обзавестись семьями. Поскольку же в те времена вряд ли нашлась бы хоть одна европейская женщина, согласная добровольно перелиться в далекую Индию,  пришлось обзаводиться невестами на месте.

И Албукерки приказал выставить на всеобщее обозрение пребывавших дотоле в строгой изоляции магометанки, из-за которых был вздернут на рею несчастный Руй Диаш, вкупе с красавицами из гаремов вельмож Идалкана. В скором времени стали являться, с несколько смущенным выражением лиц, первые решившиеся на женитьбу португальцы, выбиравшие невест себе по вкусу. Губернатор одаривал каждую пару новобрачных домом с необходимой утварью и участком земли. Женихи, владевшие каким-либо ремеслом, получали вдобавок соответствующие инструменты, а неискусные в ремеслах – направлялись на обучение к искусным. Как говорится: «Не умеешь – научим, не захочешь – заставим». Поскольку дом Афонсу считал особенно важным наличие пекарен (вне всякого сомнения, прежде всего - для бесперебойного снабжения своего флота хлебом),  особенно многих женихов и молодых мужей стали обучать ремеслу хлебопека. Но, кроме мастерских по обучения хлебопечению, вскоре появилось немало столярных, плотницких, портняжных и сапожных мастерских, цирюлен и таверн. Так Гоа стал мало-помалу превращаться из чисто азиатского в смешанный, индийско-европейский город. 

Хотя сам губернатор португальской Индии и продолжал свято блюсти свой орденский обет безбрачия, он активно способствовал заключению все новых брачных союзов, проявляя по отношению к новобрачным верх любезности (напоминая этим поведение нашего царя Петра Великого в основанном им граде-«парадизе» на Неве). Так, если кто-либо из этих новобрачных приводил свою молодую супругу в церковь, Албукерки отнюдь не считал для себя зазорным галантно предложить ей руку и подвести ее к церковной скамье , как если бы имел дело со знатной дамой в дворцовой церкви короля Мануэла Счастливого. Губернатор нередко посещал новобрачных на дому, всякий раз радуя их каким-либо практичным подарком, полезным в домашнем хозяйстве. Но горе было легкомысленным повесам, донжуанам, вздумавшим гоняться за чужими женами! Такие беспощадно высылались из Гоа, в пример и назидание другим.

По прошествии всего двух месяцев число браков, заключенных с благословения дом Афонсу (возможно, подражавшего своему кумиру Александру Великому, также всемерно поощрявшему браки между своими воинами и персиянками), перевалило за сотню. Впрочем, нам с Вами, уважаемый читатель, не следует слишком обольщаться насчет широты взглядов дома Афонсу по матримониальному вопросу. Как ни печально это констатировать, но губернатор португальской Индии тщательно следил за тем, чтоб внешний вид невест соответствовал тогдашним европейским представлениям о женской красоте. И категорически отказывал своим португальцам в праве сочетаться законным браком с туземными женщинами из Гоа.

«Я всегда был против вступления моих людей в брак с темными (так! – В.А.) и порочными бабами (так! – В.А.) Малабарского побережья» - писал Албукерки дому Мануэлу. «В отличие от них, все бывшие магометанки (на которых дом Афонсу позволял своим людям жениться – В.А.)  - светлого цвета (так! – В.А.), целомудренны, ведут скромный образ жизни. Сказанное относится также к женам и дочерям брахманов (высшей, священнической, касты в традиционном индуистском обществе – В.А.). Поэтому взятая в плен белая (женщина – В.А.) никогда не выставляется на продажу и не освобождается за выкуп, но отдается в жены порядочному человеку (из числа португальцев - В.А.), желающему жениться (о том, желает ли упомянутая белая женщина выйти замуж за этого порядочного человека или вообще за кого бы то ни было, в письме – увы! – и речи нет – В.А. ».

Скорее всего, упомянутые домом Афонсу «белые» девушки и женщины были действительно белыми, поскольку вельможи государства Сабажи (успевшего к описываемому времени переселиться в мир иной) отбирали для своих гаремов преимущественно персиянок и турчанок (а порой – славянок, грузинок, абхазок, армянок, татарок, черкешенок и представительниц других кавказских народностей).

Повторное покорение португальцами Гоа - лучшего порта Декана -  буквально потрясло всю Индию. Разного рода мелкие индийские государи, после получения этого известия наперебой спешили заверить губернатора в своей «преданности без лести» португальскому монарху и его державе. Другие – например, раджа Онура, а также князья Чаула и Батикалы (известной своей торговлей, прежде всего,  рисом, железом и сахаром), поторопились погасить свою задолженность по ежегодной дани. Да что там! Даже Кожиатар, коварный и злокозненный визирь Ормуза, отравивший португальского посла ко двору шаханшаха Персии, прислал дому Афонсу письмо с поздравлением по поводу одержанной победы над Идалканом и упоминанием о готовности выплатить по первому же требованию те злополучные пятнадцать тысяч серафимов. Послания с предложением мира и дружбы пришли из Диу, Камбея и Венгапура, и даже царь Виджаянагара, крупнейшей индусской державы, прислал в Гоа своего чрезвычайного и полномочного посла с  достойными»поминками».

Албукерки предложил царю Виджаянагара заключить союз сразу же после своего вступления на пост губернатора Индии, но предложение дома Афонсу до сих пор оставалось без ответа.  Если верить сообщению Фрая Луиша, ведшего по поручению Албукерки переговоры с Виджаянагаром, царь великой индусской державы какое-то время планировал заключить союз не с домом Афонсу, а с его заклятым врагом – Идалканом. Коль скоро это было так, то что мешало самому Албукерки попробовать поступить аналогичным образом – переиграть противника на его же поле? Виджаянагар и Декан были могущественными соседями, и в интересах Португалии было поддерживать между ними состояние не дружбы, а вражды. Поэтому Албукерки написал своему молодому противнику Идалкану, которого он теперь был намерен превратить в своего союзника, письмо следующего содержания:

«Глубокоуважаемый и добрый рыцарь!

Великий Афонсу ди Албукерки, генерал-капитан Индии, Ормуза и Гоа от имени весьма высокого и могущественного Дома Мануэла, Короля Португалии и Алгарвиш, Государя Гвинеи и завоеванных земель, мореплавания и торговли Эфиопии, Аравии, Персии и Индии (так! – В.А.), свидетельствует Вам свое почтение.

Вам ведомо, что Сабажу, Ваш отец, имел обычай захватывать и уводить малабарские корабли из гаваней, принадлежащих Королю, моему Государю. Поэтому я был вынужден захватить Гоа, где я сейчас строю сильно укрепленный форт. Но я желаю быть Вам другом и поддерживать Вас в борьбе с Вашими врагами, пересылая Вам всех лошадей, присылаемых сюда. Я счел бы за благо, если бы купцы Вашей страны привозили бы сюда белую материю и иные товары в эти  гавани, и забирали отсюда товары, доставляемые сюда по морю, и я обещаю обеспечить им надежную охрану.

Если Вы желаете жить в дружбе со мной, пришлите ко мне Вашего посланника, я же пришлю к Вам моего, ибо с моей помощью Вы приобретете немало земель и станете великим государем среди мусульман. Поскольку Сабажу, Ваш отец, умер, я желал бы стать Вашим отцом и держать Вас, как моего собственного сына. Пришлите мне незамедлительно ответ и Ваших купцов с их товарами. Предъявив верительные грамоты с Вашей подписью, они смогут беспрепятственно прибыть в Гоа, ничего не опасаясь.»

Хотя это послание считалось тайным, губернатор Индии позаботился о том, чтобы послу Виджаянагара стало известно его содержание. Узнав его, посол известил о нем своего царя. Извещенный своим послом,  царь Виджаянагара наконец-то соблаговолил ответить на письмо дома Афонсу, предлагавшего ему мир и дружбу. Жаль только, что царь уже не мог вручить этот ответ для передачи Албукерки португальскому поверенному в делах -  Фраю Луишу, проведшему в напрасном ожидании не меньше года при утопающем в роскоши, но полном опасностей виджаянагарском дворе. Ибо злосчастный португалец был отравлен неким злокозненным «турком»…

Подобно рою пчел или ос, жужжали вокруг Албукерки послы, посланцы и гонцы индийских государей, каждый из которых уверял дома Афонсу в искренности помыслов и дружбы пославшего его державного владыки. Которым умудренный опытом португалец, однако, не верил. «Столь льстивые речи не перестанут сходить с их языков, лишь, пока они нас боятся» - писал он королю Мануэлу Счастливому. А сам, насколько мог, оттягивал момент предоставления этим посланцам и послам аудиенции, задерживая их в Гоа как можно дольше, чтобы максимально впечатлить их зрелищем растущих, под его надзором, не по дням, а по часам, гоаских крепостных сооружений, возводимых по последнему слову европейской фортификационной техники.

Настал март месяц, и Диогу Вашкунселуш счел для себя уместным напомнить губернатору о намеченной на апрель экспедиции в Малакку, в которой должен был принять участие и дом Афонсу. «Это невозможно!» - ответил Албукерки - «Перед этим мне необходимо совершить плавание к Красному морю и, соответственно, оставить на время моего отсутствия в Гоа гарнизон и выделить сильную эскадру для охраны побережья Индии. Поэтому я не могу дать Вам никаких подкреплений».

Однако Вашкунселуш был готов плыть в Малакку даже безо всякой поддержки со стороны Албукерки.  Он утверждал, что от него в Гоа нет ни малейшей пользы, что у купцов, сопровождающих его, кончается терпение. А на язвительный вопрос Албукерки, чего он, собственно надеется добиться от правителя Малакки со своими четырьмя каравеллами изъеденными червями, Вашкунселуш гордо отвечал: «Король назначил меня самостоятельным командующим эскадры, и сам губернатор Индии не вправе удерживать меня силой от выполнения королевского приказа!»

«И все же губернатор Индии еще раз повторяет: плыть в Малакку Вам нельзя!»

Разъяренный Вашкунселуш возвратился, так сказать, «несолоно хлебавши», на борт своей каравеллы, где принялся обсуждать с подчиненными ему капитанами сложившуюся ситуацию. Все четыре капитана потребовали от него немедленно сниматься с якоря. Их поддержали кормчие, поторопившиеся заявить, что эскадра может выбраться из гавани Гоа под покровом ночи, используя прилив и, в течение некоторого времени, также береговой ветер, дующий в сторону моря и затихающий лишь с наступлением утра. Не без колебаний, Вашкунселуш все-таки поддался на уговоры своих подчиненных.

Восход солнца застал три каравеллы стоящими по ту сторону песчаной мели. Четвертая осталась в гавани, ибо у ее капитана в последний момент появились сомнения в успехе задуманного. Рано утром он решил во всем признаться Албукерки.

Тот выслал вдогонку дезертирам целый рой гребных судов, вооруженных вертлюжными пушками . Воспользовавшись ослаблением берегового ветра, они быстро догнали беглецов, и наказали Вашкунселуша за отказ спустить паруса градом ядер, которые железной метлой дочиста вымели палубу его флагмана и расщепили пару реев. Гордый дом Диогу возвратился в Гоа пленником.

«Я изумлен тем, как легко Вы позволили этим горячим головам сбить Вас с пути истинного» - сказал Албукерки. «Бегство от своего Главнокомандующего, губернатора Индии – тяжкое преступление!»

И снова Вашкунселуш проявил свою всегдашнюю жестоковыйность, заявив, что дом Афонсу – ему не Главнокомандующий, и потому он ему не обязан ни малейшим послушанием.

«Ну, коли Вы не желаете прислушаться к голосу разума,» - ответил Албукерки –«я покажу, Главнокомандующий я Вам, или нет!»

В присутствии самых знатных и уважаемых фидалгу дом Афонсу провел заседание военного суда, приговорившего Диогу Вашкунселуша, на время до его возвращения на родину с очередным «перечным флотом», к тюремному заключению в форте Гоа.  Что касается кормчих, подбивших своего начальника на дезертирство, то один из них был сослан в Бразилию, два же его сотоварища так легко не отделались. Эти двое еще раньше, под Ормузом, сделались соучастниками аналогичного преступления, совершенного тремя дезертировавшими капитанами. Таких проступков Албукерки никогда не забывал и не прощал. За прошедшее с момента бегства преступных кормчих из-под Ормуза, а затем – из Индии, они успели побывать в Португалии, получить там помилование от короля и снова отплыть за море…забыв, однако, на свою беду, прихватить с собой свидетельство о своем помиловании домом Мануэлом Счастливым. Так что теперь Афонсу Албукерки, губернатор Индии, мог со спокойной совестью судить их сразу за оба преступления и приговорить преступников-рецидивистов к смертной казни через повешение.

Конечно, можно по-разному относиться к поведению сеньора губернатора в этом деле. Вне всякого сомнения, дом Афонсу был абсолютно прав, удерживая жестоковыйного Вашкунселуша от плавания в Малакку, ибо последующие события убедительно доказали, что крохотную эскадру дома Диогу там ждала бы верная гибель. Другой вопрос, вправе ли был Албукерки отдавать приказы Вашкунселушу и требовать от того послушания. По мнению дома Афонсу, Вашкунселуш был обязан подчиняться ему, пока находился в Индии, однако дом Диогу мог на это с полным основанием возражать (и возражал), что находится в Индии лишь вынужденно, в силу обстоятельств.

«В жизни мне еще не приходилось переживать ничего более постыдного» - писал губернатор дому Мануэлу, сообщая тому о деле Вашкунселуша – «Я считаю просто чудовищным вызов, который он посмел открыто бросить мне в присутствии всех посланников царей и князей Индии, находившихся в то время у меня». Но в том же письме дом Афонсу не преминул подчеркнуть заслуги Вашкунселуша: «Тем не менее,  заверяю Вас, Сеньор, что Диогу Мендиш ди Васкунселуш – достойный человек, мудрый, храбрый, и способный подавать полезные советы. Я испытывал к нему немалую приязнь, и потому был поражен сверх всякой меры, когда он, так строго осуждавший происшествие под Ормузом (дезертирство трех капитанов вкупе со своими кормчими – В.А.), сам оказался способным на подобное же действие…».

Вообще же, положа руку на сердце, следует признать главным виновником этого достойного сожаления конфликта, закончившегося казнью нескольких его участников… самого короля дома Мануэла Счастливого. Кто, как не он, отправил Вашкунселуша с совершенно недостаточными силами в Малакку, приказав при этом Албукерки оказать поддержку Вашкунселушу, исследуя одновременно Красное море и обеспечивая безопасность португальской Индии.  Одно из двух: либо король считал своих капитанов способными творить чудеса, либо надеялся, что чудеса за них будет творить милосердный апостол Сантьягу!

В апреле губернатор Индии смог со спокойной совестью отплыть из Гоа. Охрана колонии была возложена им на четыреста двадцать наемных солдат, распределенных по крепости и городским стенам. Кроме того, каждый житель Гоа был обязан трижды в месяц нести караульную службу. Женатые мужчины были освобождены от этой службы, но получили от губернатора лошадей, и проходили регулярное обучение верховой езде,  конному строю и конному бою под надзором коменданта крепости.

Начальнику торговой фактории, хорошо знающему свое дело коммерсанту-флорентийцу, Албукерки поручил постоянно держать наготове солидный запас  перца, имбиря и гвоздики, чтобы торговцы, приплывавшие в Гоа с арабскими лошадьми, не заходили в другие порты для загрузки своих кораблей, отправляющихся в обратный рейс.

Береговую охрану несли две каравеллы под командой капитанов Ласерду и ди Мелу. Третья каравелла, под командой капитана ди Бежи, была направлена на Сокотру с поручением снести тамошний форт, построенный в свое время португальцами, а на обратном пути зайти в Ормуз и получить с него положенную дань, готовность уплатить которую злокозненный визирь Кожиатар сам изъявил недавно Албукерки в своем льстивом поздравительном письме.

Отдав все эти весьма разумные и обстоятельные распоряжения, Албукерки вышел со своей эскадрой в море. Однако его второе плавание к Красному морю оказалось столь же неудачным, сколь и первое. Ветер переменился раньше, чем обычно, сделав невозможным плавание в западном направлении. Флот Албукерки вынужден был, после долгой и упорной, но напрасной борьбы со стихией, возвратиться обратно в Гоа…

В том году дому Афонсу так и не довелось дойти ни до Адена и Суэца, ни до Ормуза. Однако же в намерения Албукерки не входило бесконечное, бездеятельное ожидание «у моря погоды» в течение всего периода муссона под защитой пушек крепости Гоа. Он незамедлительно усилил гарнизоны Каннанури и Кочина, введя еще несколько кораблей  в состав Индийской Армады, дабы обеспечить безопасность сферы португальского влияния на период его, Албукерки, отсутствия.

Затем дом Афонсу собрал под своим командованием эскадру, подчинявшуюся прежде Вашкунселушу, добавил к ней еще одиннадцать сохранивших более-менее плавучесть собственных каравелл и три галеры , посадил на корабли этого объединенного флота восемьсот португальцев плюс двести прошедших военное обучение по португальскому образцу туземцев, поднял свой флаг на корабле «Флор ди ла Мар» и вышел в открытое море.

Он держал курс на Малакку.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

ВЗЯТИЕ МАЛАККИ

«Мы пребываем во власти наихудших людей из сотворенных Богом» - писал дом Руй ди Араужу от имени всех португальцев, томившихся в малаккском плену. Следует заметить, что у него были все основания дать своим малайским тюремщикам столь нелестную характеристику.

Закованные в тяжелые кандалы, получая скудное питание, едва поддерживавшее в них существование, пленные португальцы проводили свои дни и ночи в тесной, душной темнице. Тюремщики постоянно пытались, то заманчивыми обещаниями, то – жестокими пытками, заставить их отречься от христианства. Эти полностью отрезанные от внешнего мира, одинокие, заброшенные на край света, заключенные, конечно, не были святыми, что, однако, не умаляло их готовности, если понадобится, умереть за свою веру. И лишь трое из них, не выдержав мучений, которыми их изо дня в день подвергали палачи, согласились перейти в ислам.

Правда, время от времени, когда очередной корабль готовился к плаванию в Индию, «бендара» - правитель города Малакки, или Мелаки – предоставлял узникам определенную свободу, и даже дарил им деньги для покупки продовольствия, чтобы несколько разнообразить скудный тюремный рацион (как мы убедимся далее, пленникам даже не возбранялось – по крайней мере, время от времени - вступать в отношения с местными девушками). Однако эти послабления делались бендарой  лишь с одной единственной целью, чтобы капитаны отплывавших в Индию кораблей могли, по прибытии в Кочин, сообщить тамошним португальским властям, что в Малакке с их пребывающими в плену соотечественниками обращаются хорошо. Воспользовавшись этим обстоятельством, выпущенный из темницы в город для покупки продовольствия Руй Араужу и ухитрился незаметно передать на борт отплывавшего в Индию корабля записочку для Албукерки. Однако после отплытия корабля жестокости тюремщиков возобновились с прежней силой. Нина Шату  (скорей всего – Чату), купец из Коромандела, призванный, как благочестивый буддист, творить дела благотворительности и милосердия, сострадая несчастным узникам, старался, в меру своих возможностей и сил, облегчить их скорбную участь. Он был единственным лучиком света в окружавшей заключенных непроглядной тьме. На кого и на что им еще было надеяться? Бежать? Они не оставляли мысли о бегстве, однако Малакка, расположенная между бескрайним морем и полными свирепых тигров джунглями, не оставляла даже самым отчаянным серьезных шансов на успех… 

Малакка волею судеб превратилась из убогого рыбацкого селения, влачившего довольно жалкое существование на самом краю вечнозеленого девственного леса, в сокровищницу всего Востока. За девяносто лет до описываемых в этой главе событий принц с острова Ява, бежавший от придворных интриг на близлежащий материк, воспитал из рыбаков пиратов, а постепенный рост их благосостояния за счет все более успешного и прибыльного морского разбоя превратил пиратов в купцов. Со временем рост объема торговли и численности населения превратили бывшее селение в один из центров мировой торговли. Ормуз, расположенный на краю пустыни, и Малакка, расположенная на краю экваториального леса, держали в своих руках всю торговлю Востока.

Европа издревле полнилась слухами о диковинках и богатстве этих двух мировых сокровищниц. Однако, если Ормуз располагался достаточно близко от Европы, чтобы европейцам можно было не сомневаться в его реальности, то Малакка оставалась столь же таинственной и недосягаемой, как, скажем, истоки Нила, «царство пресвитера Иоанна» или основание радуги. Ормуз находился почти по соседству с Ближним и Средним Востоком, Левантом, хорошо известным европейцам еще со времен Античности и Крестовых походов. Малакка же находилась на самом краю света. Там встречались диковинного вида корабли и еще более диковинного вида люди, прибывавшие – плывя неведомыми морями – из государств, столь отдаленных, что их соприкосновение с Западом было лишь эпизодическим и косвенным, неизменно оставлявшим у обеих сторон лишь отдельные, смутные воспоминания, подобно мимолетным сновидениям – не более того…

На шумных базарах Малакки можно было встретить желтых узкоглазых китайцев, воинственных яванцев, немногословных и загадочных жителей островов  Лучу ( Рюкю, принадлежащих в наши дни Японии) ,   бронзовокожих бирманцев из Хантхавади (современного Пегу, или Баго) , коричневых островитян с коралловых атоллов, затерянных в еще неведомых европейским мореплавателям просторах Мирового Океана... Каждый из этих посланцев дальних стран привозил в Малакку лучшие из товаров своей родины – шелк, бархат, парчу, фарфор, золотые слитки, золотую пыль, медь, лак и лаковые изделия, рубины и алмазы, мускус и сандаловое дерево, душистые специи с  окутанных ароматом пряностей Молуккских островов. Находилось на  малаккских рынках место и богатствам Индии и Аравии. В  обширной гавани Малакки, самой лучшей и безопасной из всех гаваней соседних побережий, борт о борт с джонками  и «прау»  из стран Дальнего Востока и с островов Малайского архипелага стояли на якоре парусники из Каликута, Камбея, Дабула. Бенгала и Коромандела, галеры-фусты и «дау» из Адена, Джидды и портов Красного моря, так что вместительная гавань нередко производила впечатление настоящего города на воде. 

На расстояние целой лиги простиралась Малакка вдоль берега. По числу жителей (перевалившему за сотню тысяч) она давно уже превзошла своего бывшего соперника- Сингапур, долгое время развивавшегося с ней «ноздря в ноздрю». В архитектурном плане она не отличалась от типичных экваториальных городов: низкие деревянные дома с крышами из пальмовых листьев. Однако в погребах и подвалах этих внешне неказистых жилищ хранились сказочные по богатству клады, ибо малаккские купцы оценивали свои состояния не в денежных суммах, а в золоте – по весу!

В заполнявшей пристани, базары, улицы Малакки разноплеменной, космополитической толпе, были представлены без малого все расы, языки, народы Азии. Не исключая торговцев-мусульман из марокканского Феса, алжирского Орана, Туниса, Каира. О самих малайцах португальский хронист – современник описываемых в данной главе событий – был, похоже, не слишком высокого мнения: «Совершить предательство для них – дело чести». Конечно же, большой вопрос, был ли эта резко отрицательная оценка справедливой в отношении хитрых, вежливых, любящих всяческие увеселения и удовольствия, страстных в любви и в ненависти  малайцев, всех без исключения. Скорее всего, нет. Но, тем не менее, весьма многие из них были крайне вспыльчивы и, чуть что, хватались за свое любимое оружие -  кинжалы-крисы , чтобы избавить наш подлунный мир от его обитателей, вызвавших у них почему-либо недобрые чувства.   

Сказанное, однако же, не означает, что в Малакке не было закона и порядка. Совсем напротив! Тамошние власти предержащие, не покладая рук, боролись с проявлениями беззакония, неустанно издавая все более и более суровые законы, предусматривавшие сложную, многоступенчатую иерархию наказаний для преступников, которых, в зависимости от тяжести преступления, сажали на кол, вешали, варили в кипятке или поджаривали на медленном огне (совсем как в просвещенной Европе той эпохи). Однако, в отличие от просвещенной Европы, тела преступников, сваренных в кипятке или зажаренных живьем, в Малакке отдавали на съеденье людоедам, отлавливаемым малаккскими властями в джунглях специально для служения, таким образом, руке закона. Для справки: в описываемое время на Японских островах варили живьем в кипятке схваченных морских разбойников (но сведений о том, что их телами после этого японцы разнообразили свой рацион, до нас не дошло). В «культурных» государствах Центральной Америки - в частности, у ацтеков и майя – вплоть до их покорения испанскими конкистадорами, тоже практиковалось людоедство, но не в пенитенциарных, а в ритуальных целях (члены особых религиозных союзов поедали останки жертв, принесенных в жертву богам на вершинах храмовых пирамид, причем сырыми и, кажется, даже без соли).

Этим Вавилоном XVI столетия самодержавно правил султан Мухаммед. Свирепый тиран, «крисанувший»  (если попытаться перевести на русский язык распространенное малайское выражение тех времен) не только собственного брата и семнадцать других родственников разной степени близости, но даже одного из своих сыновей. Золотой запас султана весил более пятидесяти квинталов, а хранившиеся в его дворце сокровища иного рода вообще не поддавались никакой иной оценке, кроме как «несметные богатства». Султану Мухаммеду были доступны буквально все радости этого мира. Его гарем украшали шестьдесят прекраснейших женщин Вселенной. И все же он не знал ни минуты покоя, ничто ему было не в радость. Его неотступно мучила мысль о том, что кто-то другой тоже может вдруг взяться за крис, чтоб,  улучив момент, взять, да и крисануть его, султана Мухаммеда! Кто-то донес султану о подозрительном поведении его собственного бендары – мучителя пленных португальцев -, якобы вынашивавшего план насильственного устранения своего государя – и бендару постигла внезапная смерть. Возможно, он был даже переварен вечно алчущими свежего мясца желудками «судебных каннибалов».    

Но португальские узники, узнав о своем избавлении от самого злейшего из своих мучителей, не долго радовались исчезновению бендары. Очень скоро им пришлось на собственном горьком опыте убедиться в том, что убравший своего бендару, одержимый манией преследования, султан Мухаммед был ничуть не худшим, чем бендара, мастером по части изощренных пыток. 

Можно хорошо представить себе, какие чувства испытали несчастные узники при появлении на горизонте португальских парусников с красными крестами рыцарей Христа!

Албукерки обставил появление своей эскадры на рейде Малакки с максимальной драматичностью. Его флагман «Флор ди ла Мар», наполовину сгнивший, но внешне все еще вполне импозантный (подобно многим великим державам в разные эпохи мировой истории), торжественно вошел, во главе следовавших за ним в кильватерным строю пятнадцати кораблей, в малаккскую гавань. На мачтах развевалась тысяча флагов и вымпелов, звучали трубы, корабельная артиллерия салютовала берегу в течение получаса. Немало чужеземных кораблей, охваченные паникой, подняли якоря. Но Албукерки объявил, что ни один капитан не покинет со своим судном гавань без его, дома Афонсу, дозволения. Все корабли, стоявшие в порту, беспрекословно подчинились приказу португальского генерал-капитана. Удостоверившись в их покорности, Албукерки переключил свое внимание с моря на сушу.

Султан Мухаммед заверил грозного «находника из-за моря», что он давно уже мечтал заключить договор о дружбе с португальцами. И что в печальном казусе с эскадрою Диогу Лопиша был целиком и полностью повинен коварный бендара, уже наказанный за свое непростительное поведение смертью.

«Добро!» - ответил губернатор. «Выдайте же мне пленников, после чего мы сможем обсудить вопросы договора о дружбе между нашими державами».

Но после продлившегося несколько дней безрезультатного, бесплодного обмена любезностями Албукерки стал подозревать, что Мухаммед боится его уже меньше, чем поначалу.  И подозрения его не обманули. Португальские корабли день и ночь находились под пристальным наблюдением соглядатаев. Хитрых малайцев было не так легко обмануть насчет численности португальцев, как в свое время – жителей Ормуза. В кратчайшие сроки малайцы подсчитали, сколько человек может реально поместиться на борту кораблей чужеземного флота. Разъяренный их находчивостью, губернатор Индии признавался в письме дому Мануэлу: «Поверьте мне, Сеньор, они почти не обсчитались! Султан же, узнав о нашей численности, счел, что нам конец».

Это и понятно. Мухаммед имел в своем распоряжении двадцать тысяч человек собственных войск,  мощную артиллерию и боевых слонов. Кроме того, он рассчитывал на поддержку своего будущего зятя - султана Паханга, как раз собиравшегося сыграть в Малакке свою свадьбу с  дочерью Мухаммеда. Да и гуджаратские торговцы, недовольные все более возраставшим влиянием Португалии по побережье Индии, предоставили султану «от своих щедрот» шестьсот «турецких» наемных воинов. Казалось, Албукерки ничем не могла помочь демонстративно разыгрываемая им роль предводителя могучих воинских ратей. Султан Мухаммед знал, что с португальским флотом в его столицу прибыли всего-навсего восемьсот белых и двести малабарцев. Над такой «армией вторжения» он мог только посмеяться…

Между тем, португальцы, в свою очередь, тоже получали ценные сведения о противники. Источником этих сведений были местные малайские девушки, поддерживавшие отношения с португальскими пленниками (видно, не таким уж строгим был установленный для тех режим; впрочем, возможно, его условия были смягчены после устранения бендары или появления эскадры Албукерки). «Нет ничего, чего не сделала бы малайка для человека, которого любит» - утверждает хронист Гашпар Корреа. Впрочем, девятнадцать уцелевших на момент прихода эскадры дома Афонсу португальских узников с достойным всяческого уважения самоотвержением придавали своей собственной судьбе второстепенное значение. «Мухаммед вовсе не намерен нас освобождать» - сообщали они в своем последнем послании дому Афонсу. «Нападайте, не дожидаясь, пока город будет слишком сильно укреплен, о нас же не думайте. Если он (султан – В.А.) умертвит нас, с нами произойдет лишь то, чего мы ждем уже давно».

Все капитаны рвались в бой с кровожадными малайцами, и умоляли Албукерки поскорей напасть на город. Однако дом Афонсу предпочел использовать последнюю возможность обойтись без применения оружия, решить дело миром. Он еще раз потребовал от султана освободить плененных им христиан и возместить груз, похищенный малайцами с кораблей эскадры Лопиша. «Не думайте, что мы прибыли к Вам с товарами и будем вынуждены уплыть обратно с переменой муссона. Под моим началом – корабли Индийской Армады, которые могут оставаться в Вашей гавани сколько угодно - хоть год, хоть десять лет!»

Пока дом Афонсу ждал ответа Мухаммеда на свое последнее предупреждение, на борту «Флор ди ла Мар» появились шесть китайцев, желавшие получить от него разрешение отправиться на своих джонках домой из Малакки. Эти миролюбивые, изысканно-вежливые люди из самых добрых побуждений принялись отговаривать Албукерки от высадки. С выражением неподдельного испуга на желтых лицах, китайцы рассказали ему о бесчисленных войсках султана, их отравленных стрелах, двадцати боевых слонах с башнями на спинах, о построенных повсюду в городе баррикадах, устроенных там западнях и замаскированных «волчьих ямах» с кольями.

«Задержитесь в порту еще ненадолго» - ответил им губернатор Индии с приветливой улыбкой – «приглашаю Вас понаблюдать с борта одной из галер моего флота за боем. И, если Вас это не затруднит, дайте мне в помощь несколько Ваших судов».

Получив от султана очередную ничего не говорящую  отписку, Албукерки сказал доставившему ее посланцу Мухаммеда: «Ступай, мавр, и передай своему господину, что его речи полны лжи. Если он вздумает еще раз прислать мне гонца, вроде тебя, без освобожденных пленников, я прикажу вздернуть этого гонца вниз головой на рее, где он провисит до тех пор, пока не умрет».

Поскольку и эта угроза оказалась безрезультатной, несколько капитанов сошли на берег во главе своих людей, и сожгли все дома, расположенные в прибрежной зоне, а заодно – стоявшие на якоре у берега гуджаратские корабли. Одновременно Албукерки бомбардировал город Малакку.      

Высадка и артобстрел произошли молниеносно, что и вызвало желаемый эффект. Повсюду раздавались горестный плач, жалобы и крики: «Мира! Мира! Мира!»  Забыв про своих двадцать тысяч воинов и двадцать боевых слонов, султан Мухаммед срочно отправил освобожденных им из заключенья португальских узников на борт «Флор де ла Мар». Передавая их с рук на руки, посланец Мухаммеда поинтересовался от имени своего повелителя, есть ли у дома Афонсу еще какие-нибудь пожелания.

«Конечно, есть!» - ответил Албукерки. «Точнее говоря, не пожелания, а требования. Во-первых, требую от султана разрешить нам построить у Вас форт. А во-вторых – требую от него возмещения за украденные Вами у Лопиша товары».

Но, «что к султану Мухаммеду попало…». В мгновенье ока берег покрылся баррикадами. Губернатор Индии назначил высадку десанта на 25 июля. «Мы должны продвигаться без излишней спешки, шаг за шагом» - инструктировал он,  действовавший обычно с молниеносной быстротой, своих капитанов и ротных командиров - «излишней спешкой можно все испортить! Ставка в затеянной нами игре слишком велика, а нас – слишком мало для того, чтобы добиться всех наших целей разом, одним махом! Торопиться не надо!»

Первой целью Албукерки выбрал сильно укрепленный мост, перекинутый через реку у самого устья.   Португальцы напали на мост с наступлением дня. Бой за мост, то и дело заволакиваемый клубами черного порохового дыма, продолжался несколько часов под неумолчный грохот артиллерии. Немало португальцев пало, прежде чем неприятель был выбит с моста. Губернатор отказался от своего первоначального плана закрепиться в районе моста, поскольку его люди, после восьмичасового боя под палящими лучами экваториального солнца, срочно нуждались в отдыхе. Впрочем, прежде чем возвратиться на свои корабли, они нашли в себе силы разграбить, а затем -  поджечь соседнюю с мостом часть города. В разгоревшемся пожаре погибло немало добра, включая великолепную, тридцатиколесную (!)  парадную повозку, втрое превышавшую по высоте средний человеческий рост, выложенную снаружи чистым золотом и обтянутую изнутри белым шелком. Это была свадебная карета султана Паханга. Все пошло прахом…

Но и эта вполне удачная вылазка португальцев не сделала жестоковыйного султана более податливым. Поэтому губернатор задумал новое нападение, на более широком фронте. Но, как это часто бывает, когда осуществление операции затягивается, воодушевление португальских фидалгу стало постепенно ослабевать. Особенно  с учетом высказанного домом Афонсу намерения приступить (добившись силой соответствующего согласия султана)  к строительству в Малакке португальского форта (естественно, при их, благородных фидалгу, активном  участии). А ведь участие в строительных работах было для них, как уже известно нам с уважаемым читателем, самым нелюбимым занятием. «Даже если мы захватим Малакку,  у нас появится множество раненых, годных разве что для госпиталя, но уж никак не для строительной площадки!» - открыто высказал один из них свое (и общее) недовольство на военном совете в лицо Албукерки. «Да и что нам достанется из всех богатств Малакки? Ровным счетом ничего! Ведь если город станет добычей пламени, что неизбежно произойдет в случае штурма, в этом пламени погибнут все его сокровища!»

Вопреки своей обычной манере ограничиваться, в ответ на все возражения подчиненных, отдачей кратких и однозначных приказов, Албукерки на этот раз довольно обстоятельно изложил им многочисленные причины, по которым считал необходимым присоединить Малакку к заморским владениям Португалии. «Малакка должна стать португальской хотя бы из-за ее торговли перцем» - таков был первый тезис губернатора. «Ведь половина всего перца, все еще доходящего до нас обходным путем через Каир, Александрию и Венецию, поступает из Малакки. Ибо арабы могут плыть отсюда напрямую до Баб-эль-Мандебского пролива, оставаясь вне пределов досягаемости кораблей нашей Индийской Армады. Завоевание нами Малакки подорвет силу Ислама. Уже сегодня в Малакке пребывает множество чужеземных купцов и торговцев, хотя малайские тираны причиняют им немало зла. Но, в случае завоевания нами Малакки, эти торговцы и купцы, оценив все преимущества нашей свободной от должностной коррупции системы управления и коммерческой честности, будут стекаться сюда в троекратном, если не четырехкратном количестве, оседать здесь и строить прямо-таки золотые стены. Но я решусь на захват этого города лишь в случае Вашего согласия не щадить сил на строительство в захваченной нами Малакке мощнейшей в этой части света крепости».

«Делайте, что считаете нужным!» - единогласно ответили фидалгу губернатору (чью обращенную к ним речь мы, честно говоря, слегка «осовременили», не исказив при этом, впрочем, ее основного смысла). 

Через несколько дней развернулась грандиозная битва за Малакку. Поскольку мост через реку был ключом к городу, и тот, кто им владел, фактически владел и городом, огромная, вооруженная пушками, джонка (подарок вежливых китайцев, из самых добрых побуждений предостерегавших отнесшегося к ним с сочувствием и пониманием Афонсу Албукерки от высадки, теперь же, вероятно, наблюдавших за сражением с борта португальской галеры), используя прилив, поднялась вверх по реке, бросила якорь близ моста, чья высота была ниже, чем высота палубы джонки, и открыла артиллерийский огонь. Однако малайцы – люди воинственные и храбрые - проявили завидную стойкость. Держась молодцами под огнем португальских орудий, они отвечали им не менее сильным огнем своих пушек и аркебуз. Капитану джонки, по фамилии Абреу, малайской пулей разворотило скулу, выбило почти все зубы и оторвало чуть ли не половину языка. Албукерки, следовавший за джонкой на гребной лодке, приказал раненому вернуться к эскадре и довериться искусству флотского хирурга. «Зачем?» - возразил Абреу, выплюнув кровь, заливавшую ему рот. «У меня еще есть две руки, чтоб драться, и половина языка, чтоб отдавать приказы!»

К середине второй ночи с момента начала второй фазы штурма Малакки Албукерки, успевший еще раз подвергнуть город тяжелой бомбардировке, произвел высадку и прогнал утомленного непрерывными боями неприятеля с моста. В оставшиеся до рассвета ночные часы его «чудо-богатырям» пришлось изрядно потрудиться.  Из бочек, наполненных ими морским песком, и из досок двух португальских кораблей, разобранных на части (как не подлежащих более ремонту), они построили заграждения, установили на обеих сторонах моста бомбарды и натянули поверх моста на протяжении всей его длины навес из парусины, чтобы никто из защитников моста не погиб днем от солнечного удара. С наступлением утра малаккцы увидели победно развевающееся над  их мостом пробитое пулями знамя «новых храмовников» Афонсу Албукерки...

И все-таки султан Мухаммед не желал сдаваться. Теперь, когда почти все португальцы высадились на берег, их малочисленность стала совершенно очевидной. Казалось, что прихлопнуть эту кучку иноземцев ничего не стоит… 

Весь следующий день до самого обеда португальцы, если верить утверждению хрониста, «приводили в порядок свое оружие и свои души». Думается, восемь священников, сопровождавших экспедицию в Малакку, без дела не сидели. Затем корабельный капеллан флагмана португальского флота смастерил из обломков солдатской пики крест, к которому приколотил гвоздями образ святого Иакова. Этот крест он понес перед штурмовой колонной, как выносной крест – перед Крестным ходом. Получив духовную поддержку и благословение на бой, португальцы двинулись на штурм малаккских баррикад, преграждавших им доступ в центр города по главным улицам. «Наши люди атаковали с такой яростью, а наши капитаны совершили такие невиданные малайцами подвиги, что малайцы бросили свои позиции».

Отборный штурмовой отряд под командованием капитана Гомиша ди Лемуша взял приступом мечеть – обычное место сбора магометан -  после чего занялся преследованием беглецов…как вдруг появились знаменитые боевые слоны. Ошеломленные этим зрелищем, не знающие, что им делать (как некогда, в аналогичной ситуации – воины кумира Албукерки - Александра Македонского, столкнувшиеся лицом к лицу с боевыми слонами древних персов и индийцев), взирали португальцы некоторое время на приближающихся чудищ. Иные уже стали пятиться назад, готовясь «вдарить плеща» (как выражались наши предки), иначе говоря – искать спасенья в бегстве. Однако Лемуш головы не потерял. Он с размаху вонзил острие своей алебарды в глаз передовому слону. Серый гигант с ужасным ревом, вне себя от ярости и боли, поднял хобот, сбросил своего погонщика, обратился вспять и начал топтать следовавших за ним по пятам малайских пеших воинов, превращая их в кровавую кашу.  Приободрившиеся португальцы поспешили последовать примеру Лемуша. Не прошло и пары минут, как четвероногие колоссы побежали прочь от редкой цепи португальцев, сея смерть и уничтожение в рядах своих собственных войск…

С наступлением темноты солдаты португальских «орденанс» в отличном настроении собрались на своем мосту. Всю ночь их пушки выметали с малаккских улиц «нежелательные элементы».

Вопреки ожиданиям самих португальцев, они потеряли в этом бою всего лишь двадцать восемь человек убитыми. Гораздо большим было, впрочем, число раненых (в том числе – отравленными стрелами; все эти несчастные в скором времени погибли).

Стремясь дать своим легко раненым возможность исцелиться от ранений, а также – надеясь дождаться все-таки от султана Мухаммеда мирных предложений, Албукерки отложил последний, решительный штурм Малакки еще на неделю. Однако так и не дождался никаких послов от Мухаммеда. Лишь Нина Шату, упоминавшийся нами выше торговец-буддист из Коромандела, бескорыстно заботившийся о португальских узниках, и несколько проживавших и торговавших в Малакке чужеземных купцов явились к мосту, чтобы прибегнуть к покровительству португальцев. Они ожидали взятия города приступом и просили на этот случай защитить их имущество от разграбления. Албукерки обещал почтенным коммерсантам свое покровительство, вручив им в знак этого португальские флажки.

Наконец настал день 24 августа, в который решилась судьба Малакки. Албукерки выстроил всех своих людей, способных носить оружие, в колонну по шесть человек, под страхом смерти запретив им выходить из строя. Запели трубы. Прозвучал боевой клич: «Сантьягу!» Маленькая, но сплоченная колонна мерным шагом пошла в бой. Сила ее удара была такова, что она все сметала на своем пути. Не только воины султана Мухаммеда, но и сам султан, с чадами и домочадцами, бежали без оглядки. А португальцы, сохраняя тот же боевой порядок, тем же мерным шагом возвратились на берег.

Всю ночь они пели, шутили и радовались обещанному им разграблению города. Это разграбление произошло на следующий день. Причем осуществлялось оно под бдительным надзором самого Афонсу Албукерки, методично и в строгом порядке (как разграбление в 455 году Христианской эры столицы античного мира - Рима на Тибре - вандалами и аланами царя Гейзериха), а не беспорядочно и хаотично (как тот же Рим на Тибре грабила в 472 году «сборная солянка» из германцев патриция Рикимера). Первыми свою долю добычи забрали моряки, поскольку им надлежало как можно скорее вернуться к выполнению своих служебных обязанностей на борту и по охране лодок. Затем настал черед бойцов «орденанс», но тоже не всех сразу, а поочередно, одной роты за другой. Только по возвращению одной роты с добычей давалось разрешение идти грабить следующей роте. А добычи было так много, что у португальцев действительно прямо глаза разбегались…

День падения Малакки занимает исключительное место в анналах европейских завоеваний на Востоке. В тот памятный день каждый португальский «рыцарь удачи» смог в кратчайший срок осуществить свои самые заветные мечты. Для этого нужно было только хорошенько осмотреться и решить, что хватать и тащить. Чего там только не было! Золотые слитки, драгоценные каменья, бесценные шелковые ткани, редчайшие и ценнейшие благовония. Сокровища всех видов и на любой вкус! Однако те, кто был умней и осмотрительней, даже не думали прельщаться хрупкими вещами, вроде китайского фарфора, сколь высокой ни была бы их цена в Европе (да и в Азии). При разграблении дворца султана Мухаммеда португальскими грабителями был обнаружен осыпанный самоцветами трон на ножках в форме четырех золотых львов, чьи глаза, языки и когти состояли из разноцветных драгоценных камней, полых внутри и наполненных душистыми эссенциями. Одни только украшавшие трон самоцветы были на скорую руку оценены в шестьдесят тысяч золотых крусаду! Это было прямо-таки видение земного рая, мифического царства пресвитера Иоанна (о котором еще пойдет речь далее)  или дворца багдадского халифа из «Тысячи и одной ночи» (впрочем, вряд ли кто-либо из спутников дома Афонсу был знаком с содержанием этого сборника восточных сказок)…

С заходом солнца организованное разграбление богатств Малакки прекратилось. На следующий день всем португальцам было строжайше запрещено их предводителем взять там хотя бы медный грош. Хотя по меньшей мере две трети сокровищ Малакки остались не расхищенными.

Однако к «бочке меда» безмерно обогатившихся в Малакке благородных фидалгу оказалась подмешана и «ложка дегтя» - необходимость проливать соленый пот на строительстве нового форта. Они предложили Албукерки покамест повременить с его строительством, вернуться в Малакку на следующий год с новым флотом с надлежащим числом опытных каменщиков, знатоков строительного дела, чтобы уж тогда…Но губернатор Индии был неумолим. «Я понимаю, сеньоры, что Вам, обогатившимся здесь сверх всякой меры, хочется теперь спокойно наслаждаться жизнью. «Но, если бы я принял Ваше предложение, то заслуживал бы лишь одного – немедленного отсеченья головы. Душа же моя непременно прямиком попала бы в самое адское пекло!  Вспомним же, чего требует от нас наш долг, и построим форт! А, выстроив его, мы сможем с чистой совестью немного отдохнуть!»

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

КАМЕНЬ, КОТОРЫЙ  ОТВЕРГЛИ СТРОИТЕЛИ

Фидалгу, полагавших (а, быть может, даже втайне надеявшихся), что проект строительства в Малакке форта сорвется из-за недостатка стройматериалов, ждало глубокое разочарование. Слух об их нехватке усердно распространял Руй ди Араужу, выставлявший себя в глазах сотоварищей обладателем секретной информации, тщательно скрываемой, якобы, начальством от «простых смертных». Однако стоило лишь хорошенько поискать -  и вот, на фамильном кладбище властителей Малакки было обнаружено множество прекрасных, тщательно отесанных камней. Конечно, камни были надгробными, но чуждого суевериям Албукерки это не смущало.  Другим источником камней для стен и башен будущего форта послужили две снесенные «новыми тамплиерами» мечети. Предложение дома Афонсу поместить над порталом крепостных ворот памятный камень с именами португальцев (увы – только дворянского происхождения, но уж таков был дух эпохи, проникнутой сословными предрассудками!), особенно отличившихся в битве за Малакку, встретил всеобщее одобрение. Пока не наступило время каменщикам высекать зубилами на этом мемориальном камне конкретные имена. Разгоревшиеся споры, распри и соперничество очень скоро приняли нешуточный характер. Каждый капитан, каждый ротный командир, каждый фидалгу желал, чтобы его имя не просто попало на памятный камень, но было высечено на нем самым первым, в назидание грядущим поколениям. Пораженный развернувшейся перед его глазами ярмаркой тщеславия и человеческой суетности, Албукерки решил положить конец спорам и распрям. И приказал, перевернув мемориальный камень задом наперед, высечь на его передней стороне библейскую цитату из Евангелия от Матфея (21:42): «LAPIS QUEM REPROBAVERUNT EDIFICANTES», или, в переводе с латинского языка на русский: «КАМЕНЬ, КОТОРЫЙ ОТВЕРГЛИ СТРОИТЕЛИ». Судя по всему, при строительстве нового форта в Малакке португальцам действительно пришлось пролить немало пота. «Сеньор» - писал впоследствии один из португальских капитанов своему монарху, «поверьте, этот труд был очень, очень тяжким, ибо камни нам приходилось тащить на себе издалека. К тому же строительные работы, в обычных условиях занявшие  бы не менее трех месяцев, были нами завершены в течение месяца, ибо генерал-капитан подгонял нас, строителей, денно и нощно».

Вообще-то это был обычный темп, в котором Албукерки строил (силами подчиненных, разумеется, однако же, и сам порой прикладывая руку) все свои форты. Но под палящими лучами экваториального солнца непривычным к условиям тропиков белым людям было очень нелегко справляться с выпавшей им ролью крепостных строителей. «Люди начали заболевать, и умирать от лихорадки, чрезмерного труда и скверного питания. Их мучил постоянный голод, ибо султан перехватывал весь провиант,  подвозимый из внешнего мира. И потому людям приходилось довольствоваться малой толикой риса и масла. Курица (если ее вообще удавалось добыть) стоила тридцать, а яйцо – два золотых крусаду»…

Бедствия, претерпеваемые португальскими строителями форта, дополнительно усугублялись климатическими условиями, характерными для Малакки в описываемое время года. «Каждое утро разражалась гроза, сопровождаемая ураганным ветром и невыносимо холодным ливнем,  после которого сразу же начинало палить солнце, да так жарко, что закипала вода в лагунах». Возможно, хронист в данном случае несколько сгустил краски. Вода, конечно, не кипела, но над ней, вне всякого сомненья, поднимались, как туман, густые испарения, способствуя размножению назойливых москитов и распространенью малярии…

Сам Албукерки тоже заболел болотной лихорадкой. В этот критический момент, когда строительные работы затормозились, положение спас толмач Франсишку. Этот человек, испанец по рождению (и, в этом смысле, собственно говоря, не Франсишку, как его звали португальцы, а Франсиско), немало помотавшийся по белу свету, плененный, в конце концов, «маврами», освобожденный португальцами год назад с борта плывшего в Мекку мусульманского корабля и перешедший на португальскую службу, свободно изъяснялся на арабском,  турецком и персидском, а за время пребывания в Малакке умудрился овладеть еще и малайским языком, чтобы объясняться с местным населением.

«Я предложил губернатору свои услуги по вербовке туземцев для строительных работ за пределами города» - сообщает Франсишку – «когда же губернатор возразил, что туземцев можно будет загнать в город только силой, а это приведет к потерям и проявлениям среди туземцев недовольства, я обязался платить ему по крусаду за каждого малайца, который придет к нему с жалобой». 

И в самом деле, заручившись согласием дома Афонсу, сметливый испанец вскоре возвратился в город с большим отрядом малайцев, готовых участвовать в строительстве крепости (естественно, не безвозмездно).

По мере улучшения погодных условий и связанного с ним общего улучшения здоровья строителей форта (в первую очередь – самого Албукерки), крепостные стены становились все выше. И потому в стан дома Афонсу зачастили посланцы из ближних и дальних малайских князей, привозившие ценные дары и заверявшие губернатора Индии в преданности ему своих государей. Впрочем, дом Афонсу не без оснований подозревал, что их влекли в Малакку скорее любопытство или желание вызнать все, что только можно, о диковинных пришельцах из-за моря. Тем не менее, он заверял посланцев во взаимных дружеских чувствах и в то же время всеми силами стремился отправить их восвояси с уверенностью, что Албукерки командует опасными для всех своих недругов вооруженными силами, которых следует беречься.

Султан с острова Ява прислал в дар дому Афонсу коллекцию латунных музыкальных инструментов и свой написанный на шелке портрет. Яванский самодержец был представлен на портрете полководцем, скачущим на боевом коне во главе целого отряда боевых слонов. Однако самым ценным даром, привезенным генерал-капитану послом султана с Явы, была огромная морская карта, нарисованная кормчим одного из кораблей султанского флота. «На ней изображены Мыс Доброй Надежды, Португалия, страна Брасил (Бразилия – В.А.), Красное море, Персидский залив, Острова пряностей и маршруты следования китайских кораблей, причем все это сопровождается подписями яванским шрифтом» - писал дом Афонсу королю Мануэлу. «Она (яванская морская карта – ВА.) – прекраснейшая из всех, виденных когда-либо мной, и, несомненно, приведет Ваше Величество в восхищение».

Не только Его Величество король Португалии и Алгарвищ, но и, без всякого сомнения, все последующие поколения землян, вплоть до нас, многогрешных, вкупе с уважаемыми читателями,  пришли бы в восхищение при виде этого поразительного шедевра восточной картографии раннего Нового Времени, если бы судьба яванской карты была более счастливой, чем она оказалась в действительности... Если бы «карта яванского султана» сохранилась, то была бы ничуть не менее знаменитой, чем созданная примерно в то же время (а именно - в 1513 году), в захваченном османами Константинополе-Стамбуле, географическая карта мира турецкого адмирала Пири-реиса (которой посчастливилось дожить до наших дней), с изображением западного побережья Европы и Северной Африки, побережья Бразилии и восточной оконечности Южной Америки, различных островов Атлантического океана, включая Азорские и Канарские острова, и, в южной части карты – открытой официально только через триста лет «с гаком», в 1820 году, нашими российскими мореплавателями Фаддеем Фаддеевичем Беллинсгаузеном и Михаилом Петровичем Лазаревым… Антарктиды (причем - еще без ледяного покрова).  Но история, как известно, не знает сослагательного наклонения. Поэтому, скорей всего, так и останется не разгаданной загадка: как на преподнесенной дому Афонсу Албукерки и предназначенной им для передачи «по инстанции» королю Мануэлу I карте, созданной в начале XVI века на индонезийском острове Ява, могли оказаться Африка, Португалия и Бразилия. А ведь Бразилия – уже не Старый Свет, а Новый! Неужели индонезийские мореходы достигали берегов Америки одновременно с ее европейскими «первооткрывателями», или даже еще до них? Да и с  изображенными на карте, полученной домом Афонсу с Явы, «Островами пряностей»  тоже не все так ясно, как может показаться на первый взгляд. Ведь это название носят несколько разных архипелагов, расположенных на значительном расстоянии друг от друга. Во-первых «Островами пряностей» именуются Молуккские острова, группа индонезийских островов между Сулавеси и Новой Гвинеей, к северу от острова Тимор. Исторически Молуккские острова получили название Острова пряностей от китайцев и европейцев, однако главным образом это название относится к небольшим вулканическим островам архипелага Банда, где выращивается мускатный орех. Изображение этих, первых, Молуккских «островов пряностей», на индонезийской карте представляется, таким образом, вполне объяснимым, ибо Молукки расположены не так далеко от острова Ява – места составления так восхитившей Албукерки карты. Но ведь, помимо Молукк, то же название - «Острова пряностей» - издавна применяется и к другим островам, на которых выращивают пряности, в частности - к архипелагу Занзибар у берегов Восточной Африки. Кроме того, такое же название получил остров Гренада. Вот если и эти «острова пряностей», весьма удаленные от Явы и вообще от островов Малайского архипелага, тоже оказались на карте, присланной дому Афонсу с Явы, тогда ответ на вопрос, как же они туда попали, становится, на наш взгляд,  чрезвычайно сложным… Хотя, с другой стороны, не более понятным представляется и появление Бразилии и Антарктиды на карте Пири-реиса, хоть она и дошла до наших дней! В-общем, «темна вода во облацех»…

Почти благоговейно изучал Афонсу Албукерки изображенные на присланной ему яванской карте  морские пути на Дальний Восток. В ноябре месяце он отправил три каравеллы со ста двадцатью португальцами на поиски Молуккских островов. Командующим экспедицией губернатор Индии назначил Абреу – того самого храброго капитана китайской джонки, который потерял в сраженьи за Малакку половину языка, а заодно лишился половины челюсти. Абреу (выживший после тяжелейшего ранения, несмотря на отсутствие в то время средств анестезии, антисептиков, антибиотиков и прочих достижений современной медицины!) получил строгое указание, вести себя везде учтиво, вежливо и мирно, не заниматься каперством, не грабить и не убивать, будь то на море или же на суше, расплачиваться за все, необходимое ему и его людям, деньгами или товарами, уважать законы и обычаи чужих земель и применять оружие лишь в целях самообороны.

Не меньший интерес, чем Молуккские «острова пряностей», вызвал у дома Афонсу и расположенный по соседству с Малаккой Сиам (современный Таиланд). Прощаясь с отбывавшими на родину вежливыми китайскими купцами, оказавшими ему помощь джонками при покорении Малакки, Албукерки попросил их сделать, по пути в родной Китай, остановку в одном из сиамских портов и высадить там на берег португальского фидалгу, которому он, Албукерки, вручит послание, адресованное монарху Сиама.  Избранный домом Афонсу для выполнения этой важной дипломатической миссии Дуарти Фернандиш, успевший за время своего тюремного заключения в Малакке изучить малайский язык, был дружественно встречен властями Сиама и удостоен личной аудиенции короля (так в русскоязычной литературе принято именовать верховных владык Сиама-Таиланда) в огромном зале с обитыми парчой стенами, предназначенном для приема иностранных посольств. Радом с самодержцем стояли самые высокопоставленные вельможи его державы, а вокруг восседали увешанные ослепительно сверкавшими драгоценностями жены и дочери владыки. «Все они немного темноваты, но весьма красивы» - сообщал Фернандиш в своем отчете. После аудиенции португальского посланца провели по сиамской столице и ознакомили его с ее главными достопримечательностями, включая знаменитого белого слона – символ счастья и удачи короля и королевства.

Сиамский вельможа с почетным эскортом проводил португальца обратно до Малакки, где вручил губернатору послание властелина Сиама, адресованное дому Мануэлу Счастливому, и подарки – перстень с огромным рубином, усыпанную самоцветами корону и парадный меч из чистого золота.

Больше забот, чем эти очаровательные в своей любезности соседи, дому Афонсу приносило разноплеменное и разноязыкое население самой Малакки, причинявшее Албукерки немало хлопот. Генерал-капитан знал по своему многолетнему опыту, что невозможно навязать народу надолго свою власть без доброй воли этого народа, согласного с этой властью мириться. Поскольку же губернатор Индии «желал обеспечить Малакке вечное процветание, но под верховным владычеством Португалии», он делал все, чтобы его новые подданные были довольны своей жизнью.

Малакка была международным, разноплеменным и многоконфессиональным портом, и представители каждого представленного в ней народа, или каждой религиозной общины,  издавна избирали себе своего собственного бендару. Этот обычай дом Афонсу оставил неизменным. Он дозволил каждой расе, каждой народности, каждой конфессии по прежнему самостоятельно решать свои внутренние дела, согласно своим «свычаям и обычаям», но все они подчинялись португальской юрисдикции, исполнителем которой был комендант португальского форта.

Естественно, Албукерки старался по возможности идти навстречу купцам, ибо огромный город жил за счет торговли. Везде, где только было можно, он закупал, при их посредстве, и доставлял в Малакку драгоценный перец, заполняя им склады, чтобы китайским джонкам было чем грузиться. Делалось все для того, чтобы по возможности сократить время простоя кораблей заморских «гостей» в порту в ожидании разгрузки и погрузки. 

Дом Афонсу распорядился отчеканить множество монет. Странным образом, Малакка, до своего перехода под власть Португалии, не имела собственных денег. Введение генерал-капитаном новой валюты сопровождалось торжественной публичной церемонией. Как в свое время – в Гоа, так теперь и в Малакке, португальские глашатаи щедрыми горстями бросали толпе новенькие золотые, серебряные и медные монеты. Единственная разница была лишь в том, что в Гоа герольды ехали верхом на лошадях, в Малакке же они восседали на слонах.

Вообще же, несмотря на эти новшества, в повседневной жизни малаккцев, в сущности, мало что изменилось. Если не считать одного изменения, которое они очень скоро смогли оценить по достоинству. Впервые в истории города каждый из его жителей получил возможность добиться справедливости в суде (где до того царила «черная неправда»). Народ был поначалу изумлен, но вскоре изумление сменилось радостью, и больше никто в Малакке не желал возвращаться под власть султана Мухаммеда.

Между тем, изгнанный из Малакки султан, нашедший прибежище у своего зятя в Паханге, обратился за помощью к могущественной китайской империи Мин. Однако крайне положительное впечатление, произведенное новым португальским правителем Малакки и установленным им в Малакке режимом на посещавших обновленную Малакку китайцев, привели к тому, что прибывший к китайскому двору посланник Мухаммеда на протяжении долгих месяцев слышал, в ответ на свои просьбы о военной поддержке, только пустые отговорки. От досады и отчаяния в связи с явным провалом своей миссии, посол заболел «разлитием желчи» и скончался,  успев сочинить для своего надгробия эпитафию следующего содержания:

«Здесь покоится Туан Накем , посол и дядя великого государя Малакки, умершего, прежде чем за него отомстили капитану Албукерки, льву морских разбойников».

Дело было в том, что султан Мухаммед незадолго до того покинул этот бренный мир. После смерти деспота султаном Малакки (в изгнании) объявил себя сын покойного – Алоадин  (Алла-ад-Дин). Его самопровозглашение осталось бы в истории не более, чем лишенным всякого реального значения жестом, если бы не вмешательство в ход событий весьма влиятельного и весьма богатого яванца по имени Утимута Раджа . Этот восьмидесятилетний старец, бендара всех магометан (несмотря на свое имя, звучащее не более по-мусульмански, чем Туан Накем), вот уже полвека проживал в Малакке. За эти пять десятков лет состояние Утимуты настолько выросло, что сам он и его многочисленные потомки с тысячами рабов и слуг, на момент описываемых событий составляли уже население целого пригорода Малакки. Его могущество и авторитет уступали лишь таковым султана, хотя даже сам Мухаммед, на самом пике своего могущества – и тот побаивался властного старика и его присных.

При появлении португальского флота на рейде Малакки, Утимута решил действовать с разумной осторожностью. Стоило только проявить немного дипломатических способностей и такта – и его положению ничто не будет угрожать, кто бы ни одолел – старый властитель или новый. Поначалу старец старался держаться в тени, не принимая открыто ничью сторону, внимательно следя за поведеньем португальцев и в особенности – Албукерки. Однако после успешного для дома Афонсу боя за мост в ходе штурма Малакки, Утимута прислал генерал-капитану несколько штабелей первосортного сандалового дерева, называя себя покорным слугой короля Португалии и умоляя Албукерки пощадить часть города, в которой проживал со своими чадами, домочадцами, родичами и «робичичами» (как именовали рабов на Древней Руси). «Мое единственное желание» - уверял старик грозного губернатора Индии « - прожить мои последние годы в мире».

Одновременно сей прожженный лицемер, никогда не помышлявший ставить все на одну карту (или, если угодно – класть все яйца в одну корзину), отрядил несколько тысяч своих рабов помочь султану Мухаммеду строить баррикады. Узнав об этом, Албукерки призвал Утимуту к ответу. Но тот, в свое оправдание, сослался на невозможность для него, чужеземного коммерсанта, безопасно существовать в чужой ему Малакке, не оказывая подобных мелких услуг малаккским властям предержащим. Дом Афонсу, для которого в тот момент было важнее не превращать Утимуту, обладавшего и поддерживаемого великим множеством родичей, слуг и сторонников, в своего открытого врага, чем допрашивать старика с пристрастием. И Албукерки счел – на время! - инцидент исчерпанным.

После окончательного покорения Малакки португальцами, старый бендара мусульман мгновенно превратился в самого послушного верноподданного и искреннего друга Португалии. Утимута выполнял любое желание Албукерки и, как писал хронист: «Можно было бы даже подумать, что он стал христианином».

В действительности за этим внешне «христианским» поведением скрывался подлинный лик (если не сказать – оскал) Утимуты, постоянно подстерегавшего Албукерки и терпеливо ждавшего, когда тот «даст слабину», проявит неосмотрительность или неосторожность. Он наблюдал за опустошением, вносимым в ряды белых пришельцев малаккским климатом, и делал свои выводы, в полной мере обладая талантом к статистическим подсчетам, еще прежде так раздражавшим дома Афонсу в малайцах. «Этот яванец знал совершенно точно, сколько наших находилось на берегу» - сообщал генерал-капитан своему королю. «Через своих людей он вел подсчет наших могил, он посылал своих соглядатаев в наши дома вести списки наших больных, и неустанно строил всяческие козни».

По мнению Утимуты, нескольким сотням белых пришельцев было не под силу долго удерживать власть над Малаккой. В случае подхода к городу Алоадина с большим войском, португальскому господству неминуемо бы наступил конец. Однако же, очередная смена власти могла грозить весьма опасными последствиями ему, Утимуте, ставшему (пусть и на словах) португальским верноподданным, и всем его сородичам. Поэтому яванский старец предусмотрительно попросил нового султана даровать ему письменное «отпущение грехов» - прощение за переход Утимуты на сторону португальцев, как вынужденный и притворный. Кроме того, бендара мусульман Малакки подробнейшим образом описал Алоадину положение португальцев и обещал султану убить Албукерки со всеми его людьми при первой удобной возможности.

Однако и с султаном Алоадином хитрый Утимута вел нечестную игру. В случае, если бы бендаре мусульман Малакки удалось уничтожить португальцев собственными силами, он намеревался провозгласить себя султаном. Если же истребление Албукерки «со товарищи» произошло бы при участии войск Алоадина, то Утимута Раджа мог бы поставить себе в заслугу активную помощь в возведении законного султана Малакки на прародительский престол.

Возможно, Утимуте удалось бы выполнить свой коварный план в одном из двух его изложенных выше вариантов, если бы в затеянную им опасную интригу не вмешался бдительный буддист Нина Шату, назначенный домом Афонсу на пост бендары всех купцов-немусульман. Нина Шату перехватил через своих людей несколько писем Утимуты, адресованных Алоадину, и предъявил их Албукерки в доказательство двурушничества старого яванца.

Ознакомившись с содержанием писем, губернатор решил пока что не спешить с разоблаченьем Утимуты, но приказал в ускоренном темпе достраивать крепость. И лишь когда на башнях форта были установлены бомбарды, державшие Малакку под прицелом, дом Афонсу приказал взять под стражу яванского старца-интригана и всех членов его многочисленного семейства мужского пола.

Когда Утимуте предъявили его письма султану, старик невозмутимо возразил, что губернатор неправильно истолковал его мотивы. Он переписывался с Алоадином лишь для виду, пробуждая в том ложные надежды, чтобы заманить его в Малакку, как в ловушку.

Возможно, малаец счел бы такое объяснение достаточно убедительным. Однако европейский ум Албукерки, чуждый восточным ухищрениям, счел подобное искусное хитросплетение взаимных измен в стиле «потчевания партнера рахат-лукумом с ядом», слишком сложным для понимания. И дом Афонсу приговорил к смерти все семейство Утимуты, включая его самого.

Напрасно жены приговоренных к смерти предлагали по семь с половиной фунтов золота за выкуп жизни каждого из осужденных. В присутствии огромной толпы охваченных ужасом малаккцев Утимута Раджа, все его сыновья, зятья и внуки были возведены на обитый черной тканью эшафот и обезглавлены.

Попытка сторонников Утимуты поднять вооруженное восстание была подавлена. Но они долго не сдавались, осложняя португальцам жизнь ночными нападениями. Двум сотням португальцев пришлось на протяжении нескольких недель сражаться с этими хорошо вооруженными бандами, прежде чем те окончательно были загнаны в джунгли.

Между тем наступил январь. Если бы Албукерки задержался с отплытием, он пропустил бы муссон, и вынужден был бы провести в Малакке еще один год.  На протяжении всего этого времени, наполненного борьбой с малайцами, тяжелым климатом и лихорадкой, строительными работами и решением все новых и новых проблем, его не оставляли тревожные мысли о его любимом Гоа, ставшем поистине городом его сердца, о том, как там живется без него, и не случилось ли чего плохого. Дом Афонсу испытывал большие опасения в отношении военных планов Идалкана. Правда, губернатор писал королю Мануэлу: «Вам нечего бояться за судьбу Ваших фортов в это части света – даже при известии о том, что они подверглись осаде, однократно, двукратно или десятикратно. Ваши крепости не будут взяты, пока их стены защищают португальцы». Но… смогут ли четыреста двадцать португальцев не на бумаге, а на деле выдержать неприятельскую осаду?

Форт, построенный им в Малакке, был внушительным фортификационным и в то же время – красивым архитектурным сооружением. Расположенный в дельте реки, он был увенчан башней в пятьдесят футов высотой. Установленные на башне бомбарды могли держать под обстрелом весь берег, а подходившие с моря корабли водоизмещением до двухсот тонн могли становиться на якорь прямо вдоль крепостной стены.   

Прилегавший к форту холм, по мнению Албукерки, был самым подходящим во всей округе  местом для поселения европейцев. Он приказал коменданту крепости прокопать от реки ров вокруг форта и холма и основать на холме поселение. «На этой возвышенности Вы сможете вести здоровую жизнь, не испытывая нехватки питьевой воды. Там у Вас будут апельсиновые и лимонные деревья, а также виноградные лозы, приносящие весьма вкусные ягоды – в чем я сам имел возможность убедиться». Виноградные лозы, приносящие вкусные ягоды – в такой близости от экватора? Звучит маловероятно. Однако разве мог Албукерки, сын Португалии, страны древнего виноградарства, ошибиться в оценке качества и вкуса ягод, произрастающих на виноградных лозах?

Гарнизон форта составлял из трехсот португальцев. Еще двести сынов Лузитании были распределены по восьми наиболее плавучим каравеллам, патрулировавшим побережье. Из восемнадцати кораблей, вышедших в прошлом году в море из Кочина, два потерпели крушение у берегов Цейлона-Ланки, два других, безнадежно прохудившихся, пошли на слом в Малакке, как не подлежащие ремонту, а еще три находились в процессе «открытия» Молуккских «островов пряностей». Итого, для возвращения в Индию в распоряжении Афонсу Албукерки оставалось лишь три корабля – «Флор ди ла Мар», «Тринидади» («Троица») и «Энсобрегаш».

Девять лет, проведенных в Индийском океане, не прошли даром для «Флор ди ла Мар» - крупнейшего из кораблей португальской Индийской Армады. Доски ее бортов то и дело расходились, щели между ними зияли все более угрожающе, и шестьдесят рабов не отходили от корабельных помп, неустанно откачивая воду. Если верить хронисту Каштанеде, команда «Морского Цветка» осталась на борту своего прохудившегося в десятках мест ковчега лишь потому, что на нем остался сам губернатор, уповавший на Господа Иисуса Христа, Его Пречистую Матерь Богородицу Приснодеву Марию и святого апостола Иакова, не оставлявший надежду на свое везение и на хорошую погоду, ни на минуту не терявший мужества и всеми силами вселявший мужество в других. И потому  «Флор ди ла Мар», подняв паруса с красными храмовническими крестами, нагруженный по самую ватерлинию несметными сокровищами покоренной португальцами Малакки, в сопровожденьи двух своих товарок-каравелл, отважно вышел в море-океан. Собравшиеся провожать  их на малаккском берегу толпы новых, малайских, подданных короля далекой Португалии, покрывших свои головы в знак печали расставания черными тюрбанами, смотрели вслед трем кораблям своих новых хозяев, пока те не скрылись за горизонтом…

Однако счастье в этот раз не улыбнулось Албукерки. Всего через несколько дней на море разыгралась свирепая буря. Поскольку «Флор ди ла Мар», почти утративший плавучесть, грозил, развалившись на части, пойти на дно бушующего моря, ему пришлось свернуть к берегам Суматры и идти дальше вдоль побережья этого большого индонезийского острова, а затем – бросить якорь у самого берега. Однако ночью штормовой ветер, превратившись в настоящий ураган, настиг корабль и там. Пришлось срочно рубить мачты. Обломки, носимые ветром по палубе, выбивали из ветхих бортов древесину целыми кусками. Несмотря на то, что волны то и дело смывали матросов за борт, уцелевшим удалось сколотить из подручных материалов плот, спустить его на воду и перепрыгнуть на него с разваливающегося на части остова корабля. Рабам и пленным пришлось спасаться вплавь, держась за края плота, на котором сгрудилась команда. Едва плот отчалил от гибнущей каравеллы и отплыл от нее на некоторое расстояние, как «Флор ди ла Мар», наконец, развалился и затонул, вместе со всем золотом и прочим добром, награбленным воинством дома Афонсу в Малакке. Увы – в морских волнах исчезла без следа также таинственная яванская морская карта с изображенными на ней ведомыми и неведомыми землями…

С наступлением утра Перу д'Алпойм – капитан «Тринидади», не сменившего курса и успевшего уйти далеко вперед - увидел на море обломки флагманского корабля эскадры, приказал повернуть руль и заняться спасением на водах. Кормчие и офицеры предостерегали его от этого решения. Указывая, что идти, в такую бурю, к побережью острова, было чревато риском удвоить количество обломков кораблекрушения за счет теперь уже их собственного корабля. Но  Перу д'Алпойм оставался непреклонен. Он думал не об угрозе, которой подвергал свой «Тринидади», а только о смертельной опасности, угрожавшей его любимому начальнику Афонсу Албукерки. «Я без колебаний поведу корабль прямо на скалы, лишь бы спасти губернатора» - ответил он подчиненным, умолявшим его не приближаться к островному побережью.

Наконец матросы с «Тринидади» увидели несколько белых клочьев парусины развевавшихся над утлым плотиком в бушующих волнах. И через час все уцелевшие к тому времени потерпевшие кораблекрушение члены команды и пассажиры «Морского Цветка» (кроме державшихся за плот рабов и пленных, поглощенных ненасытным чревом океана) были уже на борту «Тринидади».

Вот так Афонсу Албукерки возвратился из своей самой удачной, с точки зрения стоимости захваченной добычи, морской экспедиции фактически с пустыми руками, сохранив лишь одежду, в которой покинул свой терпящий бедствие флагманский корабль.  Впрочем, сказать «с пустыми руками» было бы верно лишь касательно добычи, причитавшейся лично ему. Для своего всемилостивого монарха дома Мануэла I он, как его верный рыцарь, спас из бурных волн бушующего моря-океана, подарки владыки Сиама – перстень с огромным рубином, усеянную самоцветами корону и парадный меч из чистого золота.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ПАДЕНИЕ БЕНАШТАРИМА

Как и следовало ожидать, Идалкан, дождавшись отплытия эскадры  Албукерки на завоевание Малакки, снова повел свои войска на Гоа. В первой же схватке был убит комендант португальского форта. Кроме того, «мавры» закрепились в Бенаштариме – заброшенной, полуразрушенной крепости, господствовавшей над самым узким местом реки между островом и материком, которую португальцы должны были, по приказу, отданному домом Афонсу перед отплытием, восстановить, но не успели. Теперь это сделали за них магометане, восстановившие стены, окружившие их снаружи кольцом баррикад и установившие на всех важных участках оборонительных сооружений пушки.

Между тем в Гоа царила полная неразбериха, ибо среди гарнизона никак не находилось человека, обладавшего достаточным авторитетом для занятия ставшей вакантной комендантской должности. Португальцы думали-думали - и наконец придумали…не найдя для замещения должности коменданта никого лучше дома Мендиша ди Вашкунселуша, все еще отбывавшего тюремное заключение в крепости. Впрочем, сей воинственный фидалгу, узнав, что ему опять предоставляется возможность всласть подраться, забыл все свои обиды и возглавил оборону Гоа.

На протяжении сезона дождей кольцо осады все туже сжималось вокруг Гоа, число защитников которого таяло так же неуклонно, как и имевшиеся в городе запасы продовольствия. Но случались также проблески надежды. Так, Жуан Машаду неожиданно покинул лагерь Идалкана, перейдя, с десятком добрых воинов, на сторону своих страждущих соотечественников-португальцев. В свое время Машаду тайно окрестил двух своих рожденных ему женой-магометанкой сыновей. И вот теперь, не имея возможности взять их с собой в Гоа, по причине юного возраста, этот новый спартанец предпочел, перед бегством из стана Идалкана, лучше собственноручно утопить малюток, чем дать им вырасти без него в мусульманской вере.  «Ужасный век, ужасные сердца!». Одиннадцать перебежчиков во главе с Машаду были для гарнизона помощью желанной, но, конечно, совершенно недостаточной, как говорится, каплей в море. Лишь появление «эскадры дальнейшего побережья», привезшей подкрепления,  немного улучшило положение осажденных.

Между тем по всей Индии пронесся слух, что Албукерки потонул вместе со всем своим флотом в бушующем море. Тем большей была всеобщая радость, когда губернатор вдруг прибыл в Кочин. Конечно, он прибыл не как триумфатор, а как жертва кораблекрушения, однако сам факт его спасения и возвращения в Индию вселил тревогу, страх и недовольство в сердца его многочисленных врагов. Чтобы еще сильнее сломить их волю к сопротивлению, дом Афонсу разослал пленных мусульман, прибывших с ним на борту «Тринидади», по прибрежным городам Индии, с целью ускорения распространения известия о захвате португальцами Малакки. «Врагу эти новости пришлись не по вкусу» - сообщал он королю Мануэлу не без доли злорадства.

Гоа встретил известие о возвращении губернатора Индии колокольным звоном. Его обитатели думали, что наконец спасены.  Однако, как Албукерки ни тянуло в Гоа, он решил проявить разумные терпение и выдержку, Губернатор, возвратившийся без кораблей и без солдат, вызвал бы насмешки мусульман.

Дожидаясь в Кочине прибытия очередного «перечного флота», он не довольно писал королю Мануэлу Счастливому: «Вы не присылаете мне ни оружия, ни солдат, ни какого-либо нужного мне для ведения войны имущества. И к чему это ведет? К тому, что мне приходится делать все дважды. Имей я все, что мне необходимо для выполнения Ваших приказов, мне бы не приходилось дважды рисковать жизнями моих людей в Малакке, дважды осаждать и брать Гоа, да и ормузский форт все еще пребывал бы в нашей власти».

Похоже, гибель в море несметных сокровищ, награбленных в Малакке, оставила его равнодушным, ибо он в письме-отчете дому Мануэлу упоминает о ней лишь между прочим. Гораздо больше струны души Албукерки затронули действия португальцев в Кочине, разобравших, кроме пары прохудившихся парусников, на стройматериал его первый флагман – «Сирни». «Если бы  они погибли в море, я бы не упомянул их ни единым словом. Но я считаю совершенно недопустимым, когда некие бездельники, имея в своем распоряжении государственные деньги и достаточно строительных материалов,  умышленно губят вполне мореходные корабли. Несмотря на все их заверения, что этим старым кораблям было давно пора на слом (или, выражаясь современным языком – «они выработали свой ресурс» - В.А.), я уверен в одном – для Индии они бы еще вполне сгодились. Если бы парусники Индийской Армады находились в таком же состоянии, как корабли прибывающего  Индию и отбывающего из Индии ежегодно «перечного флота», затраты на них не шли бы ни в какое сравнение с приносимой ими пользой. Но, собираемые почти всякий раз заново из обломков, они, тем не менее, позволяют нам исправно исполнять наши обязанности на службе Вашему Величеству, и сам я никогда не выходил в открытое море на корабле, о котором нельзя было бы сказать, что он скорее годен на слом, чем на использование по назначению». Судя по тону письма Албукерки, упомянутым в нем, хотя и не названным по имени, «бездельникам» посещение губернатором верфей не сулило ничего хорошего.

Двух главных «бездельников» - коменданта форта Кочина дома Антониу Реала, и начальника кочинской фактории Морену, возвращение дома Афонсу привело в немалое смятение. Ведь именно они первыми распространили ложный слуг о его бесславной гибели в волнах бушующего океана, делали, в период его отсутствия, неоправданные траты и высылали из Кочина всякого, осмелившегося порицать их за подобное поведение. Кроме того, комендант, вместо расширения форта, как ему было приказано домом Афонсу, использовал предназначенные для этого материалы и людей для строительства собственного дома. Выражаясь современным языком, он был повинен в нецелевом расходовании средств. С возвращением Албукерки наказание за это должностное преступление не замедлило себя ждать. Дом Реала был, на средства владельца, так и не успевшего вступить во владение им, перестроен в госпиталь. Кроме того, губернатор оштрафовал преступника на двести крусаду в пользу церковного благотворительного фонда и конфисковал его жалованье за двенадцать месяцев вперед. Тем самым, разумеется, превратив Антониу Реала в своего заклятого врага. Но врагов дом Афонсу не боялся…

При посещении фактории губернатор нашел ящик с португальскими букварями и незамедлительно учредил школу, в которой сотни детей туземцев стали учить чтению и письму.  «Малыши весьма способны и восприимчивы к знаниям» - сообщал он королю Мануэлу – «они быстро усваивают все, чему их учат в школе».

В конце апреля в Кочин прибыл последний, задержавшийся в пути, корабль «перечного флота» 1511 года. Он привез радостное известие. Племянник дома Афонсу – Гарсия, брат двух погибших братьев Норонья – назначен командующим Индийской Армадой и находится с тремя каравеллами на пути в Индию. Этот молодой фидалгу также обладал способностями и энергией, однако же, в отличие от своего брата Антониу, Гарсия был спесив и вспыльчив. С  высокомерием природного аристократа он, неопытный в «навигацких науках», вздумал учить своего кормчего, как управлять кораблем и прокладывать курс, в результате чего им пришлось тащиться десять месяцев до Мозамбика и остаться там на зимовку. Затем Норонья выслал из Мозамбика вперед свою самый маленький и быстроходный корабль, который едва успел дойти до побережья Индии перед самым началом муссона, принеся весть о скором прибытии эскадры. Сам Гарсия прибыл только в середине августа, вместе с очередным «перечным флотом», преодолевшим расстояние от Лиссабона до Кочина за несравненно более короткий, всего лишь пятимесячный, срок, доставив в Индию, к несказанной радости Албукерки, не знавшего, верить ли такому счастью, необычно многочисленный воинский контингент – полторы тысячи солдат, вооруженных с ног до головы.

«Сеньор, теперь мне кажется, что Вы наконец-то решились отнестись к индийским делам надлежащим образом…Клянусь Вам, что до прибытия этих кораблей во всей Индии имелось только двенадцать сотен солдат (португальцев – В.А.), разбросанных по гарнизонам Малакки, Гоа и других фортов. Из них не более трехсот имели полное вооружение» - писал Афонсу Албукерки дому Мануэлу I Счастливому.

Только теперь, получив под свое командование шестнадцать кораблей и прибывшие из Португалии отборные войска, губернатор отплыл из Кочина в Гоа. Росул Кан  (видимо, Расул Хан – В.А.), один из лучших полководцев Идалкана, имевший под своим началом шесть тысяч «турок» и многочисленные тяжелые бомбарды с орудийной прислугой из перебежчиков, сведущих в пушкарской науке, засел в сильно укрепленном «маврами» Бенаштариме, получая с материка провиант в любых необходимых ему количествах. Поскольку двойной ряд забитых в речное дно кольев создал своего рода коридор или, точнее, канал, достаточно широкий для прохождения «мавританских» лодок, Росул Кан не опасался нападения со стороны реки.

Протиснуть корабль в этот образованный двойным частоколом канал было непросто, с учетом того, что он находился под огнем «турецких» пушек. Албукерки не мог этого не понимать. Но до  тех пор, пока неприятель бесперебойно сообщался с  «Большой Землей», он мог беспрепятственно получать с материка подкрепления. И потому отважный дом Афонсу, оставив своего племянника Норонью в Гоа готовиться штурмовать Бенаштарим с суши, поплыл к Бенаштариму с пятью небольшими плоскодонными судами вверх по реке.   «Многие рыцари, многие фидалгу  желали ко мне присоединиться» - писал он в отчете о происшедшем, полученном, как обычно, королем Мануэлом» - «но я вынужден был им отказать, ибо, чем меньше был мой отряд, тем менее удобную мишень представлял он для турецких бомбард».

Медленно плыли – если не сказать «ползли»! – пять плоскодонок Албукерки вверх по реке, приближаясь к форту, изрыгавшему убийственный огонь. «Турецкие» пушкари знали свое дело: из двухсот выстрелов цель миновали не более десяти. Тяжелые каменные ядра то и дело падали на палубы. Одновременно неприятельские лучники выпускали в «гяуров» стрелу за стрелой. В разгар боя одна из португальских плоскодонок сделала неверный маневр, повернувшись к форту бортом. И сразу же огонь «турецкой» артиллерии стал вдвое интенсивнее. Пушечное ядро попало в стоявшие на палубе три бочки с порохом. Прогремел оглушительный взрыв, полетели обломки, уцелевшие члены команды в ужасе попрыгали за борт. Когда пороховой дым рассеялся, стал виден капитан подбитой плоскодонки, одиноко стоявший на превращенной наполовину в щепки  палубе своего судна. К нему поспешил на помощь сам Афонсу Албукерки, следивший за боем с борта гребной лодки. «Не бросайте в беде своего капитана!» - крикнул он зычным голосом барахтавшимся в воде среди обломков уцелевшим. Невозмутимое спокойствие начальника под градом ядер неприятеля как будто успокоило расстроенные нервы подчиненных. Они послушно взобрались на борт, казалось, обреченной плоскодонки, и…ухитрились-таки отбуксировать сильно поврежденное, чудом державшееся на воде судно в безопасное место, выведя его из-под обстрела неприятельских бомбард. «Никто не был изумлен этим больше, чем я» - признался королю в своем рапорте губернатор.

Даже наступление темноты не помогло нападающим, ибо ночью «турки» подожгли огромные кучи соломы, продолжая вести огонь из всех стволов при этом освещении. И лишь на третий день четыре уцелевших судна прорвались через частокол, пристав к берегу прямо у подножия валов. Тут началась поистине адская артиллерийская дуэль с близкого расстояния, почти в упор, продлившаяся еще целую неделю. Как писал впоследствии Албукерки в своем отчете: «Капитаны возвратились в Гоа почти глухими, много дней они не слышали ничего из того, что им говорили. Я не раз призывал их не ставить свою жизнь так легкомысленно на карту, но это не мешало им всегда бросаться в самые опасные места. Порой я испытывал в глубине своего сердца подлинную боль, вынужденный видеть, как легкомысленно они пренебрегают всякой осторожностью».

Возможно,  призывы Албукерки были бы услышаны его подчиненными, если бы сам губернатор подал им пример разумной осторожности. Однако, судя по свидетельствам хронистов, призывы генерал-капитана воспринимались его офицерами наподобие проповедей, обращенных к грешникам…из уст сатаны. Небольшая лодка дома Афонсу непрерывно носилась вверх-вниз-взад-вперед по реке, то и дело заходя в места, куда гуще всего сыпались пушечные ядра. Его презрение к опасности настолько напугало капитанов, опасавшихся за жизнь начальника и судьбу операции, что они принялись горячо упрашивать губернатора возвратиться, ради всех святых, в Гоа, и дать им самим завершить начатое под его руководством. После долгих уговоров он уступил-таки их настояниям, но перед отплытием посетил все плоскодонки одну за другой, лично удостоверившись в том, что везде имеется достаточно боеприпасов и провизии. Убедившись, что все в порядке, дом Афонсу дал сигнал к отплытию. И тут «турецкое» пушечное ядро в клочки разорвало двух гребцов губернаторской лодки. «Турки» вообразили, что убили губернатора, и подняли радостный крик. Но Албукерки не замедлил их разочаровать, поднявшись в лодке в полный рост, дабы  все воочию смогли убедиться в том, что «слухи о его смерти сильно преувеличены».

Едва губернатор Индии успел возвратиться в Гоа, как разведчики доложили о выходе в поле из Бенаштарима «турецкой» конницы. Теперь ничто не могло удержать португальцев в стенах города. Напрасно дом Афонсу пытался довести своим подчиненным до ума, что вступать в бой с вражеской конницей – бессмысленно, поскольку, даже одержав над ней победу в поле, португальцы, не имея артиллерии, не смогут взять с суши Бенаштарим. А раз так, чего ради тратить понапрасну силы? Несмотря на разумность аргументов, приводимых губернатором Индии, он мог бы с таким же успехом пытаться спорить с питбулем, собирающимся сцепиться, скажем, с бультерьером. «Они принялись проклинать меня, и вынудили меня возглавить вылазку». В полном вооружении, страдая от страшной жары, португальцы беглым шагом прошли две лиги от Гоа до Бенаштарима и бросились на врага. В очередной раз оправдались опасения, высказанные домом Афонсу. Стычка окончилась безрезультатно. Отброшенные сходу «турки» скрылись за стенами своего форта.

Покуда истомленные зноем и боем, португальцы отдыхали в тени деревьев, произошла одна из частых сцен, так отравлявших жизнь Афонсу Албукерки. Он обнял одного фидалгу по имени Педру ди Машкареньяш, вероятно, особенно отличившегося в схватке с «турецкими» конниками. Но это очень не понравилось другому благородному фидалгу, по фамилии Перейра.

«Вот, значит, как!» - возмутился тот – «Можно подумать, что один лишь Машкареньяш совершает славные дела!»

«Я вовсе не хотел создавать ни у кого подобного впечатления!» - возразил губернатор. «Все Вы, сеньоры, так храбры, что не я, Ваш боевой товарищ, но лишь наш государь, король дом Мануэл, может воздать Вам почести, достойные свершенных Вами подвигов!»

Не удовлетворенный этой похвалой, строптивый фидалгу подбежал к крепостной стене и стал колотить в нее кулаком. «В Португалии» - кричал он – «даже рыночные торговки будут рассказывать о вызове, брошенном неверным туркам мною, Франсишку Перейрой!»

Но никакой реакции на его вызов не последовало. Лишь пара горящих стрел «турецких» лучников просвистела мимо головы неустрашимого фидалгу.

Албукерки счел необходимым выразить «хоробриту» (как называли таких драчунов на Древней Руси) порицание, но в достаточно мягкой форме, сказав лишь: «Я удивлен Вашим поведением».

Но Перейра не унимался, дерзко выкрикнув губернатору в лицо: «Так, как со мной, Вы никогда не осмеливались говорить с Дуарти ди Лемушем, ибо он всегда умел показать Вам зубы». 

С учетом известных всей Индии длинных передних зубов Дуарти Лемуша, сравнение никак нельзя было назвать удачным, и Албукерки с улыбкой ответил: «Лемушу не нужно было особого умения, чтобы их мне показать».

Через сорок восемь часов после отражения вылазки «турецкой» конницы португальцы установили на позициях свои тяжелые бомбарды и встали лагерем под стенами Бенаштарима, оказавшегося теперь в полном окружении, как с суши, так и с оря. Открыв огонь, португальские пушкари решили судьбу форта. На четвертый день рухнула часть его стены, и Росул Кан выслал парламентеров.

Однако кавалейру и фидалгу даже слышать не желали о переговорах. Они хотели расширить брешь и взять городок приступом. «В Бенаштариме нет ничего ценного, кроме лошадей и пушек» - пытался урезонить их генерал-капитан. «И потом – чем Вы собираетесь кормить военнопленных? Если же Вы захотите перебить всех восемь тысяч турок, они не дадут себя перерезать, как баранов, а постараются как можно дороже продать свою жизнь и нанесут нам лишние потери».

Его увещевания побудили вышеупомянутого Перейру к клеветническому утверждению, что губернатор Индии подкуплен Росул Каном. Не обращая ни малейшего внимания на эту бредовую сплетню, дом Афонсу назвал «туркам» свои условия. Им надлежало уйти из Бенаштарима, сдав предварительно всех лошадей, все пушки и все оружие, а также выдав всех перебежчиков, изменивших Христовой Вере и своему португальскому отечеству.

Выполнить это, последнее, условие, «туркам» было особенно трудно. Перебежчики были не только их лучшими пушкарями, но и приняли ислам, а религия Росул Кана запрещала ему выдавать своих единоверцев, даже свежеиспеченных, иноверцам. Однако, осознав всю безвыходность своего положения, он согласился и с последним требованием, но с условием, что Албукерки сохранит перебежчикам-вероотступникам жизнь.

Вступление португальцев в Бенаштарим вызвало в форте панику. Однако Албукерки позаботился о недопущении грабежей и насилий. Под надзором Нороньи, все магометане (кроме «неофитов»-перебежчиков) с о своими семьями были перевезены на гребных лодках на материк. Поскольку молодой капитан Норонья весьма сурово наказал нескольких португальцев, попытавшихся  ограбить, вопреки запрету, тех, кого везли на материк,  злопыхатели не преминули распространить слух, что и он, как его дядя Албукерки, тоже подкуплен «неверными».

«Полагаю, турки больше не вернутся» - написал Албукерки королю в завершение своего доклада. Тем не менее, он решил восстановить Бенаштарим, превратив его в новую, уже португальскую, крепость.

Пока же дом Афонсу решил использовать его разрушенные пушечными выстрелами стены в «наглядное пособие»  для демонстрации эффективности португальской осадной артиллерии посланнику Малика Ияса, повелителя Диу. Время от времени Албукерки и хитрый «татарин» обменивались вежливыми дипломатическими посланиями, хотя опасливо и недоверчиво следили друг за другом. Губернатор Индии надеялся, что царь Камбея когда-нибудь разрешит ему построить форт в своем столичном городе, а Малик Ияс делал все возможное, чтоб этого не допустить.

Его посланнику, прибывшему к дому Афонсу с поздравлениями по случаю завоевания Малакки, португальцы показали все, способное послужить к вразумлению пославшего его:  зримые следы воздействия португальских пушек на стены Бенаштарима; мощные башни, построенные по приказу Албукерки во всех уязвимых местах острова; великолепные конюшни с четырьмя сотнями арабских скакунов самых благородных кровей; склады военного имущества, оружейные палаты и тяжелые бомбарды, в чьи жерла гость был вынужден засунуть голову, чтобы оценить по достоинству их калибр.

«Все это, как и много другое, прибывающее ежегодно из Португалии, находятся в распоряжении царя Камбея и Малик Ияса» - любезно заверял Албукерки посла со сладкой улыбкой на устах.

В завершение экскурсии, представителя Малик Ияса облачили в португальский панцирь, после чего стрелок из аркебузы выпустил ему в грудь пулю (не предупредив «мавра», что эта пуля – не свинцовая, а восковая).

Как пишет хронист Корреа: «Мусульманин счел себя убитым».

«Вы видите, что наши панцири непробиваемы для пуль» - сказал генерал-капитан послу Малика Ияса когда тот вновь пришел в сознание. «Возьмите этот панцирь и  отвезите его в дар Вашему господину с моими самыми наилучшими пожеланиями».

Выданным Росул Каном перебежчикам дом Афонсу сохранил жизнь, как и обещал «турецкому» военачальнику. Однако можно усомниться в том, была ли эта сохраненная им жизнь в радость, с учетом тяжести постигшего ренегатов наказания. Как уже говорилось выше, они предали своего монарха и свою веру, что в те времена считалось, пожалуй, двумя самыми гнусными преступлениями. На их примере Албукерки решил дать наглядный урок другим возможным ренегатам и изменникам.

Три дня отступник просидели, забитые в колодки, осыпаемые насмешками жителей, вырывавших им, волосок за волоском, брови, усы и бороды. На второй день им отрезали носы и уши, на третий – кисть правой и большой палец левой руки. После чего они получили свободу и дозволение врачевать свои раны, от которых, разумеется, по меньшей мере половина «освобожденных» умерло. Суровые были времена, ничего не скажешь…

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

ЭКСПЕДИЦИЯ К КРАСНОМУ МОРЮ

«Султан Египта прислал шейху Адена десять тысяч стрел, сотню луков и кувшин бальзама. Стрелы и луки означали смерть, а содержимое кувшина было предназначено для бальзамирования мертвого тела шейха, если он не покорится. Однако даже эта угроза не заставила шейха выплатить султану сто тысяч серафимов дани, которые Египет требовал с Адена».

Эту новость Албукерки узнал от двух заезжих кастильских торговцев, сообщивших губернатору о том, что теперь разгневанный отказом повелитель Мисра вознамерился завоевать Аден. Появление египетских мусульман в Баб-эль-Мандебском проливе, соединявшем Аденский залив  с Красным морем, означало бы серьезную угрозу позициям Португалии, причем не только в регионе Благодатного полумесяца, но и в Индии. Поэтому дом Афонсу принял твердое решение совершить в январе следующего года уже дважды отложенную им экспедицию к Красному морю.

Пока же он всецело посвятил себя вопросам управления Гоа и укрепления оборонительных сооружений острова, в особенности – отнятой у «турок» Идалкана в феврале 1512 года крепости Бенаштарим, получившей, после перехода под власть португальцев, совершенно новые стены и башни. «Могу сказать Вам по правде» - писал генерал-капитан дому Мануэлу Счастливому – «что ни в одной христианской державе, которую мне доводилось посещать за мою долгую жизнь (не забывайте, уважаемый читатель – дело было в самом начале XVI века, с его совершенно иными представлениями о продолжительности жизни человека! – В.А.), я не видел более прочных и красивых крепостных сооружений. В скором времен их строительство будет окончательно завершено, и тогда они смогут успешно обороняться от войск всего мира (вместе взятых – В.А.)».

В декабре месяце в Гоа пришла весть, вызвавшая, мягко говоря, сенсацию. В индийский порт Дабхол, или Дабул, прибыл из Зейлы (порта, расположенного сегодня на территории Сомали – В,А.) корабль с посланником правителя Эфиопии на борту. Расположенное в Восточной Африке таинственное царство Эфиопия, или Абиссиния (от арабского «Эль-Хабеш», то есть «Юг»), единственный островок христианства в море ислама, как уже говорилось выше, с давних пор было предметом фантазий европейских христиан. Крестоносцы, возвращаясь из Святой Земли, приносили на родину легенды о загадочном царстве «пресвитера Иоанна, царя-священника по чину Мелхиседекову». Венецианский коммерсант, «земли разведчик», соглядатай папы римского и Ордена храмовников – Марко Поло, изложил в своем «путевом дневнике» - «Книге о разнообразии мира» то немногое, что смог узнать (или счел возможным сообщить непосвященным) об этом «царе-попе Иване»       (как пресвитер Иоанн именуется в русском переводе «Книги» знаменитого венецианца) и о его сказочных богатствах. Мы уже сообщали уважаемым читателям о том, как, ради установления дружественных отношений с царем-священником Иоанном, каравеллы принца Энрики Навигадора не боялись бросить вызов всем угрозам «Моря Мрака». А за двадцать лет до прибытия в Дабхол корабля из Зейлы, в сказочное царство попа-царя Ивана (или,  по-португальски, Жуана) отправился Перу да Ковильям, назначенный в 1487 году королем Португалии Жуаном (тезкой легендарного пресвитера и предшественником дома Мануэла I на португальском престоле)  послом ко двору царя-священника Иоанна. Ковильям добрался до Каира, посетил Индию и Аравию (где ухитрился пробраться даже в священное сердце Ислама – город Мекку), побережье Восточной Африки и, наконец, в 1493 году попал в Эфиопию, где был ласково принят императором (негусом-негести) Александром (но обратно на родину не отпущен). Восточноафриканский сфинкс нарушил, наконец, свое молчание. Посланец эфиопского властителя добрался до индийских берегов, и пожелал быть доставленным в ставку губернатора португальской Индии.

Эфиопский посол, по имени Матфей, оказался не темнокожим, а белым человеком в возрасте примерно пятидесяти лет. С собой он вез ларец с Частицей Святого Истинного Креста – дар регентши Эфиопии Елены (правившей страной за своего малолетнего сына) королю Португалии дому Мануэлу Счастливому. Правительница Елена, загнанная с узким кругом своих сторонников, местными мусульманами на вершину неприступной горы «амба», узнала, так сказать, «из третьих рук», о победах, одержанных португальскими христианами в Индии над магометанами. Поскольку христианская Эфиопия также считала Ислам своим наследственным врагом (воюя с мусульманами, подобно иберийским христианским государствами, включая Португалию, с VII-VIII века, вот только далеко не столь успешно), регентша  Елена пожелала заключить с португальцами военно-политический союз. Но из соображений безопасности решила – так сказать,  на всякий случай! - направить своего уполномоченного Матфея сначала в индийские владения короля Мануэла, дабы посол уже оттуда продолжил путь на португальском паруснике в Лиссабон.

Придя в восторг от перспектив будущего союза с африканским христианским царством, Албукерки поместил посланца Эфиопии в бывшем дворце Идалкана, воздавая ему всяческие почести, как представителю могущественного дружественного и единоверного государства. Торжественная процессия проследовала за Частицей Святого Истинного Креста в церковь, где к святыне дозволили приложиться всем верующим, после чего она была заключена в золотой ковчежец. Засим сановный эфиоп поторопился отбыть в Каннанури, чтобы успеть на один из последних кораблей очередного «перечного флота», возвращавшегося в Португалию.

7 февраля 1513 года дом Афонсу поднял свой флаг на корабле «Санта Мария да Серра» («Святая Мария Горняя») и, во главе своей армады, взял курс на Аденский залив. К этой оконечности Азии португальцы приближались с иными чувствами, чем к дальневосточной. С малайцами необходимо было рассчитаться за ограбление и пленение Лопиша «со товарищи», но никаких старых счетов с малаккцами у Португалии не было. В то время как за пустынным аравийским побережьем, за твердыней Адена, охранявшей ворота в Красное море, располагалась колыбель, «солнечное сплетение» Ислама – Мекка. А еще дальше к северу от Адена, располагались и поля давних сражений, в которых Крест и Полумесяц бились за Иерусалим.

Иерусалим, Иерусалим – светлая моя мечта!

Иерусалим, Иерусалим – город моего Христа! 

Именно оттуда, из знойных пустынь Аравии, прозвучал некогда глас пророка Мухаммеда и его наместников-халифов, направивших своих воителей за Веру на завоевание древних земель христиан, в том числе – и вестготской Испании. Там, у врат средоточия Ислама, потомкам крестоносцев и потомкам спутников Пророка предстояло сойтись в битве за Веру, битве не на жизнь, а на смерть…

Сегодня нам, людям XXI века, непросто понять всю глубину поистине наследственной, традиционной, «генетической» ненависти к «маврам», все еще испытываемой португальцами даже в начале XVI столетия. Однако у жителей Пиренейского полуострова эта ненависть за семь столетий Реконкисты превратилась, так сказать, в некий наследственный инстинкт, впитанный ими с молоком матери, порожденный самой иберийской землей, за обладание которой веками бились две соперничающие цивилизации и веры, и каждая пядь которой была щедро орошена и пропитана кровью каждой из сторон-противниц.

Об Адене Албукерки писал: «Стены, увенчанные зубцами, дома, более красивые и прочные, чем в Индии. За городскими стенами стоят на холмах девять замков, построенных, мне думается, более для красоты, чем для пользы. За замками высятся горы, скалы и ничего, кроме скал, ни кустика, ни деревца. Аденская гавань была настолько переполнена судами, что нашей эскадре потребовался целый день для того, чтобы найти подходящее место для якорной стоянки. Войдя в гавань, мои люди сразу же хотели идти на приступ, да им мне хотелось того же – ведь была Страстная пятница.  Однако кораблям необходимо было встать на якорь, и вскоре мы убедились в правильности этого решения, ибо поднялся сильный восточный ветер».

В отсутствие шейха Адена его обязанности исполнял начальник аденского порта Мирамергем. Как только португальцы встали на якорь, он через своего представителя осведомился о цели их визита. «Я сделал в Адене остановку по пути в Джидду, где намерен уничтожить флот египетского султана» - ответил губернатор Индии. «Если я не найду египетский флот в Джидде, то проследую дальше, до Суэца, где и сожгу египтян живьем вместе с их кораблями. Пока же Вы сдадите мне Аден».

Мужественный Мирамергем капитулировать, однако, отказался. На следующий день дом Афонсу начал штурмовать Аден. Первый приступ оказался неудачным. Повинны в этой неудаче были офицеры Албукерки, склонные, как обычно, подражать героям рыцарских романов (достигших пика популярности как раз в описываемую эпоху – ведь Мигель Сервантес де Сааведра еще не создал своего «Хитроумного идальго Дон Кихота Ламанчского!), предпочитая прославиться личной доблестью, чем заботиться о надлежащем руководстве своими подчиненными в бою. Получив приказ идти на приступ, храбрые фидалгу, кинулись, как одержимые, к штурмовым лестницам, думая лишь об одном – как бы, опередив всех остальных, взобраться первым на стену неприятельской твердыни, а там – будь что будет! «Хотя ни честно выполняли свой рыцарский долг» - писал Албукерки, воздавая офицерам должное – «я был раздосадован тем, что брошенные ими воины, как овцы без пастыря, беспорядочными толпами метались у подножия крепостных стен».  В довершение ко всему, штурмовые лестницы оказались слишком короткими и не доставали до самого верха стены. В то время как взобравшиеся на них и стоявшие на самой верхней перекладине фидалгу, с трудом подтягиваясь на вытянутых вверх руках, пытались вскарабкаться на стену, другие, поднимавшиеся вслед за ними, давили на них снизу. Давка и толкотня привели, наконец, к неизбежному – перегруженные лестницы сломались и обременившие их своим излишним весом штурмующие посыпались вниз, на песок у подножия стен.

Что и решило судьбу Адена.

Некоторые португальцы, все-таки ухитрившиеся взойти на его стены, оставшись без поддержки,   были сброшены «маврами» (или сами спрыгнули) вниз, переломав себе ноги (и другие кости). Другие изловчились спуститься со стен по брошенным им снизу вверх соратниками веревкам. Иначе поступили два отважных кавалейру, вскарабкавшиеся на стену первыми и засевшие в крепостной башенке. Они сочли несовместимым со своей рыцарской честью искать спасения от смерти, спускаясь вниз по веревке.

«Спасайся!» - приказал один из них своему оруженосцу – «и передай этот щит Королю, моему Государю, в знак того, что я погиб на его королевской службе, но не сдался!» После чего оба португальских рыцаря героически (хотя, конечно, с современной точки зрения – бессмысленно) принесли свои молодые жизни в жертву сословным предрассудкам. «Лопни, но держи фасон!»…

Мужество двух гордых кавалейру внушило уважение даже их недругам-«маврам». Убив героев-христиан, аденцы-мусульмане похоронили их у подножия башенки, которую два португальца защищали до последней капли крови, и высекли на их надгробии арабское слово «Феранги»  (то есть «франки», как мусульмане называли западноевропейских христиан с дней битвы при Пуатье в 732 году Христианской эры, в которой военачальник франков – предков позднейших французов и немцев – Карл Мартелл, остановил продвижение магометанских войск арабского наместника Испании Абд-ар-Рахмана в глубь христианской Европы).

Между тем начался прилив, угрожавший в скором времени дойти до городской стены. И Албукерки отозвал своих бойцов, забравшихся, мрачные и разочарованные неудачным штурмом, в свои лодки.

На созванном домом Афонсу военном совете командиры рот предложили выгрузить с кораблей на берег тяжелые бомбарды для пробития брешей в стене. Однако же береговая полоса оказалась слишком узкой для оборудования артиллерийских позиций. «Если мы останемся здесь надолго» - поучал их Албукерки – «то не город, а наша эскадра окажется в осаде. Наш запас питьевой воды на исходе, а до конца восточного муссона осталось совсем недолго. Когда же он закончится,  мы, Бог весть насколько, застрянем в неприятельском порту, как в мышеловке».

Прежде чем сняться с якоря, португальцы, однако завладели мавританскими пушками, чьи жерла угрожали им с расположенного неподалеку острова Сира, или Сираха, подожгли все стоявшие в порту аденские корабли и спустя два дня вошли в Баб-эль-Мандебский пролив.

Это был один из величайших моментов в жизни Албукерки, повелевшего поднять флаги на мачтах, салютовать из всех орудий и вознести хвалу Господу Богу, позволившему, в Своей неизреченной милости, португальскому стягу развеваться над морем, чьи волны еще не довелось бороздить килю ни одного корабля христианской державы Европы.

Однако нужно было обладать не просто мужеством, но прямо-таки безрассудной отвагой, чтобы осмелиться, с бочками, в которых не осталось ни капли пресной воды, и почти без провианта, решиться плыть по неведомому морю, ограниченному справа и слева двумя пустынями. Проплывая мимо острова Перим (Барым), или Маюн (Миун), на котором проживали кормчие, водившие корабли по Красному морю, дом Афонсу взял в плен одного из них и приказал ему привести португальскую эскадру в место, где можно было найти питьевую воду.

Постоянно выбрасывая лот и записывая измеренную глубину, корабли днем осторожно продолжали свой путь вдоль побережья Йемена. Ночью же они, после наступления темноты, не видели портовых огней, бросали якорь. Не, несмотря на все меры предосторожности, «Санта Мария да Серра» все-таки села на мель.

«Лот показал отметку восемь, через минуту -  четыре с половиной, и внезапно днище корабля трижды ударилось обо что-то твердое. Мы быстро бросили якорь и убрали все паруса, после чего корабль медленно развернулся и снова оказался на глубине пять с половиной».

Тогда кормчий спустился в катер «Святой Марии» и определил путем неоднократного выбрасывания лота, безопасный по глубине канал среди песчаных отмелей. С других кораблей эскадры были спущены шлюпки, взявшие свои корабли на буксир и вытащившие их из мелководья. Губернатор же дал торжественный обет построить в Гоа часовню Небесной Заступнице своего флагманского корабля -   Пресвятой Богородице Приснодеве Марии, Звезде Морей (Стелла Марис), как ее именуют римо-католики.

Палящий жар был невыносим. На кораблях таяла смола, вытекавшая из досок и канатов. Ни к чему было нельзя прикоснуться, ибо все было раскалено и жгло руки, как огонь.

Наконец португальцы добрались до острова Камарам , где действительно имелись источники хорошей питьевой воды. Кроме них, плоскому, пустынному острову, расположенному в непосредственной близости к еще более пустынному аравийскому побережью, порадовать взоры «земли разведчиков» было особенно нечем, разве что рощицей финиковых пальм, болотцем с причудливыми мангровыми зарослями и сухой желтоватой травой.

Впрочем, с точки зрения навигации, Камарам играл немаловажную роль, ибо там мореплаватели нашли не только хорошую питьевую воду, но и мясо, коз и верблюдов.

Едва успела португальская эскадра запастись всем этим на дальнейшую дорогу, как утих восточный ветер, к величайшей досаде Албукерки. Ибо пришедшие ему на смену западные ветры не позволили бы Индийской Армаде добраться ни до Джидды, ни, тем более – Суэца.

«Мы действительно не сможем в этом году плыть дальше?» - поинтересовался он у кормчего. Араб, пожав плечами, высказал предположение, что, возможно, дальше в открытом море,  веет более благоприятный ветер. Но высланная вперед, дошедшая до середины моря, каравелла возвратилась без каких бы то ни было утешительных вестей на этот счет.

Однако, вопреки ожиданиям, на четвертую ночь ветер сменил направление, и, как только рассвело, эскадра возобновила свой путь. Обветренные, загорелые до цвета бронзы, лица офицеров и матросов были отмечены печатью недовольства. Их совсем не радовала перспектива углубляться все дальше и дальше в это коварное море с его предательскими мелями, песчаными косами, банками и выжженными солнцем берегами. А ветер? Совсем недолго он надувал им паруса, затем переменился и стал дуть снова в прежнем направлении…Просто каналья, а не ветер!

Три недели простояли корабли генерал-капитана на якоре, после чего вернулись на Камарам. Когда команды пополняли на пустынном острове свои запасы питьевой воды, безлунной ночью, на небе воссиял образованный девятью звездами крест, медленно пересек небесный свод и, наконец, остановился над предполагаемой страной «царя-попа Ивана». «Это созвездие было видно очень ясно, оно испускало яркое сияние» - писал генерал-капитан. «Сзади к нему приблизилась туча, которая, однако, разделилась на две половины, не коснувшись креста и не затемнив его света. Наши люди молитвенно преклонили колена, иные благочестиво молились со слезами на глазах». Албукерки объяснил им, что сей небесный крест указует им путь: коль скоро они не смогли добраться до Джидды, то теперь должны найти дорогу в Эфиопию». Услышав это толкование небесного знамения, благочестивые португальцы, хотя и не утратили ни в  коей мере свое благочестие, похоже, не проявили склонности безоговорочно поверить объяснению его появления, данному домом Афонсу. Поскольку же и кормчие усомнились в способности небесного креста уберечь их от мелей, в случае попыток кораблей эскадры достичь по водам неведомого моря побережья Эфиопии, губернатор Индии вынужден был отказаться от своего плана. И уже другому португальцу – дому Криштувану да Гаме, сыну Вашку да Гамы – было суждено прийти с португальской эскадрой на помощь эфиопским христианам в борьбе с воинственными мусульманами…

А в небе голубом

Горит одна звезда.

Она – твоя, о ангел мой,

Она – твоя всегда…

О пребывании Индийской Армады на Камараме, закончившемся лишь 15 июля Албукерки пишет: «Все каравеллы были отремонтированы, а самые прохудившиеся – вытащены на берег. Заботиться о пропитании было нетрудно. Мы изготовили рыболовные сети, питались пойманной в море рыбой и верблюдами, сбежавшими от своих хозяев. Кроме того нам удалось перехватить несколько мавританских кораблей, груженных провиантом для Джидды и Мекки. В обмен на взятых нами пленных, туземцы доставляли нам коз, коров, кур и разного рода плоды, как-то: персики, квитовые яблоки (айву – В.А.), гранатовые яблоки,  финики и смоквы (инжир – В.А.)».

Но эта сытая и даже сладкая жизнь на острове продлилась – увы! – недолго. Как только по округе разнеслась весть о появлении на острове португальцев, «в море не стало видно ни барки, ни лодки. Не появлялись даже птицы в небе – такой страх охватил опустевшее Красное море!»

Если вопрос питания был все же кое-как решен, пусть даже временно, то островной климат оказался прямо-таки убийственным. Странная, неведомая болезнь унесла жизни пятисот португальцев из тысячи семисот.  «После двух-трех приступов, сопровождавшихся сильным жаром и болью в груди» - пишет хронист Гашпар Корреа – «они умирали, словно от нанесенного им смертельного удара, некоторые – стоя или сидя, в том положении, в котором их застала смерть».

Поэтому уцелевшие португальцы были неприятно поражены отданным в один «прекрасный» день генерал-капитаном имевшимся в составе эскадры каменщикам приказом, исследовать породы острова на предмет производства извести. «Он и здесь вздумал строить форт!» - мрачно, с обреченным видом перешептывались подчиненные дома Афонсу.

Тревога, впрочем, оказалась ложной. Причин для волнения не было. Хотя Албукерки в своем отчете назвал остров Камарам с его великолепной естественной гаванью «лучшим в мире местом для постройки форта», он, по трезвом размышлении, пришел к более практичному, на его взгляд, решению создать со временем военно-морскую базу в гавани Массауа на побережье Эфиопии. Так его подчиненные избежали тяжкой участи строить очередной форт – теперь уже на Камараме. Они продолжали выполнять разнообразные, привычные работы на своих судах, скучать и тосковать (если им оставалось на это время) и утолять свой голод верблюжатиной (поскольку коз больше не осталось). Впрочем, лучше верблюжатина, чем жареные крысы…

А вот у губернатора Индии времени на то, чтобы скучать или, тем паче, тосковать, совсем не оставалось. Красное море его, вне всякого сомнения, очень заинтересовало, все более близкое знакомство с ним порождало в мозгу дома Афонсу все больше перспективных идей. «Здесь постоянно царит сильная жара» - констатировал он тоном настоящего ученого-природоведа или климатолога – «ибо это море – внутреннее, и поскольку, в то же время, солнце здесь расположено близко к тропику». Это – единственное замечание во всем его длинном, содержащем более двадцати тысяч слов, докладе, касающееся убийственного климата той части света, куда его занесло «со товарищи». Все остальное Албукерки описывает весьма подробно, как с географической и коммерческой, так и с военной и навигационной точек зрения. Так, например, он приводит сведения о длине и ширине Красного моря, результаты многочисленных замеров его глубины посредством лота, сообщает названия островов и портов по обе стороны моря, данные об их импортной и экспортной торговле, перечисляет арабских шейхов и шерифов, правящих на обоих берегах,  приводит примерную численность их соплеменников, включая воинов. Далее дом Афонсу сообщает королю Мануэлу I Счастливому подробнейшую информацию о ветрах, местах, пригодных для якорных стоянок, навигации, лоции, не забывая упомянуть природное явление, которому Красное море обязано своим названием. «Арабы называют его Замкнутым морем, но более подходящим мне представляется название Красное; тот, кто его впервые применил к сему морю, был весьма точен и наблюдателен, ибо местами это море красно, словно кровь. Когда мы встали на якорь у входа в Баб-эль-Мандебский пролив, оттуда вытек поток кроваво-красного цвета, устремившийся дальше в направление Адена. Он занимал такую широкую площадь в водах пролива, что глазу человека, стоящего на корабельной надстройке, было невозможно увидеть, где он кончается, и начинается чистое море».

Арабы почитали Албукерки человеком, обладающим ненасытным любопытством. Каждому жителю острову Камарам, каждому пленнику с захваченного мусульманского корабля дом Афонсу задавал великое множество самых разных вопросов. В ходе таких опросов-допросов он выяснил, что слухи об активном строительстве в Суэце новых кораблей египетского военного флота были основаны на сильных преувеличениях. На стапелях верфей Суэца находилось всего-навсего пятнадцать кораблей. Запасы строительного леса, ввозившиеся извне, закончились, и египтянам приходилось каждое утро поливать водой недостроенные корабли, чтобы они не растрескались, не развалились под палящим солнцем.

«Сегодня большой портовый город Суэц почти обезлюдел» - продолжает Албукерки – «его роскошные постройки ветшают и разрушаются. Расстояние между гаванью Суэца и Левантийским (Средиземным – В.А.) морем очень невелико, и, если верить арабским сказаниям, Александр Великий (ну, не мог дом Афонсу не упомянуть своего любимого героя! - В.А.), завоевав эту страну (Египет – В.А.), планировал соединить два моря (Средиземное и Красное  В.А.) искусственным каналом».   

Дом Афонсу, как и все португальцы описываемой эпохи, не был заинтересован в прокладке такого канала (известного сегодня всему миру под названием Суэцкого), ибо его прокладка пошла бы на пользу лишь торговле Венеции и Турции. Но вот другой проект привлек его внимание. «Почему бы не отвести течение Нила?» - пишет Албукерки королю. «Нашим искусным в этом деле мастерам, успешно проложившим оросительные каналы через горы на Мадейре, было бы, я думаю, нетрудно повернуть Нил в его верховьях – и года через два весь Египет обратился бы в пустыню!»

Проект применения климатического оружия в самом начале XVI века? Вот это да!

С пустынных берегов острова Камарам губернатор Индии с тоской устремлял свои взоры в сторону Эфиопии, «правителя которой зовут не пресвитером Иоанном, а Элати, то есть Император. Его держава простирается на юг вплоть до Софалы, на другой стороне, в направлении Каира, вплоть до Суакина, а вглубь материка – до реки Конго. Расстояние от Красного моря до верховьев Конго составляет, полагаю, лиг шестьсот, не более».   

В своем докладе Албукерки рекомендовал королю дому Мануэлу I построить форт в Массауа. «Туда стекаются жемчуг из Красного моря и золото из Эфиопии, и Вы могли бы пополнять Вашу сокровищницу всеми этими богатствами. Опираясь на Массауа, мы могли бы стать единоличными хозяевами древнего восточного торгового пути. Турция и Египет были бы разорены, а Красное море превратилось бы в христианский морской путь. На службе Богу и Вашему Величеству могло бы быть сделано много больше того, что я смог и еще смогу описать! Я утверждаю это, Сеньор, ибо знаю теперь Красное море, и вижу, как Бог обращает все дела в Индии к лучшему для нас, к вящему увеличению размеров Вашей державы, вящему прославлению Вашего имени и роста Вашего авторитета. Говорю Вам, Сеньор, закрепитесь на Красном море – и вы достигнете невероятного богатства. Все утверждения о тамошнем мелководье – нелепы. Проявляя разумную осторожность, наши корабли могут ходить вдоль обоих берегов (Красного моря – В.А.) – правда, лишь днем, но не ночью. Но в середине моря они могут ходить даже ночью, ничего не опасаясь. Там нет ни подводных скал, ни рифов, ни других опасностей, которыми нас тщатся запугать чужеземцы, ни бурь, ни гроз, ни ураганов…»

Весь доклад дома Афонсу был проникнут воодушевлением первопроходца-первооткрывателя. Ни единым словом губернатор не упомянул о мучившем его на протяжении трех месяцев пребывания в Красном море физическом недомогании. Мало того! Могло создаться впечатление, что он отдыхал на Камараме, как на «спа-курорте» (выражаясь современным языком)…

Между тем, подчиненные Албукерки, даже счастливо избежав необходимости строить  очередной форт, именовали этот «отдых» на пустынном острове «пребыванием в Чистилище», денно и нощно умоляя своего начальника вызволить их поскорей оттуда. Однако все еще дул противный муссон, делавший невозможным мореходство в Индийском океане.

Некий алебардщик по имени Диаш измыслил способ выбраться из камарамского «чистилища». В свое время он провел четыре года в плену у «мавров» Северной Африки, изучил там нравы и обычаи магометан, и попросил у Албукерки позволения отправиться сухопутным путем в Португалию, дабы доложить там королю Мануэлу о плавании в Красное море. Поскольку он не сомневался в успехе своей миссии, ибо в совершенстве владел языком «мавров», его, переодетого арабом и даже с обрывком кандальной цепи на ноге (чтобы больше походить на беглого пленника), высадили на побережье. Диашу повезло. Выдавая себя за мусульманского святого, бегло и к месту цитируя Священный Коран, он сумел пройти через Аравийскую пустыню и добраться, наконец, до Лиссабона.

Наконец, в середине июля эскадра снова вышла в море. Она встала на якорь у берегов острова Перим, после чего, обследовав его, снова взяла курс на Аден.

В очередной раз завладев маленьким островом Сира, португальцы использовали крепость шейха Адена для обстрела города. Однако командиры рот на этот раз воспротивились намерению Албукерки опять сжечь корабли, стоявшие на якоре в аденской гавани. По их мнению, эти корабли стояли в непосредственной близости от города и находились под прикрытием пушек, установленных на городских стенах. «Как часто Вы говорили, что не пожертвовали бы жизнью одного единственного португальца даже ради уничтожения пятидесяти кораблей!» - упрекнул один из них Албукерки. «А теперь Вы же собираетесь рискнуть жизнями пятидесяти фидалгу ради уничтожения нескольких кораблей?»

«Да, жизнью одного настоящего португальца я бы и впрямь не пожертвовал ради пятидесяти кораблей!» - воскликнул в гневе губернатор Индии. «Но мне ничего не стоит рискнуть жизнями пятидесяти фидалгу ради захвата четырех коров».

Поставив, таким образом, на место командиров рот, он приказал построиться сотне простых, незнатных моряков и отдал им приказ: «Сожгите корабли неверных псов! Вы справитесь с этим лучше, чем мои тяжеловооруженные».

Между тем, «неверные псы», проявив разумную предусмотрительность, наполнили и полили свои корабли водой, вследствие чего лишь немногие из них загорелись. Зато при высадке на берег португальцам «из простых» посчастливилось захватить немалую добычу. При звуках завязавшегося боя в пристыженных домом Афонсу фидалгу (как и всегда в подобных случаях) вновь пробудился боевой дух. Но Албукерки запретил им принимать участие в схватке.

До своего отплытия в Индию, дом Афонсу еще раз обследовал состояние оборонительных сооружений города и отметил: «Аден можно взять без больших потерь, имея достаточный запас питьевой воды».

В общем и целом он был вполне удовлетворен результатами экспедиции к Красному морю. Хотя ему и не удалось осуществить всех своих перспективных планов, появление португальской армады в Красном море – так сказать, в  самом «подбрюшье Мекки», подорвало веру арабов и «турок» в свою неуязвимость с Юга. Через две недели после первого прибытия эскадры дома Афонсу в Аден гонцы на быстроногих верблюдах доставили египетскому султану это невероятное известие. Оно вызвало в Каире панику и побудило население Джидды в страхе бежать из города.

«Удар, нанесенный Вами Дому Мухаммеда» - писал Албукерки в заключение своего доклада Мануэлу I Счастливому – «самый тяжелый из нанесенных ему за последние сто лет». Наверно, так оно и было.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

ГОД, С ПОЛЬЗОЙ ПРОВЕДЕННЫЙ В ИНДИИ

Подобно шахматисту, внимательно следящему, если он, конечно, хочет выиграть партию, за передвижениями фигур на шахматной доске, следил Афонсу Албукерки за каждым ходом сложной политической игры на карте Индии – страны, в которой зародились шахматы.

Дом Афонсу не видел причин, препятствовавших Португалии в один прекрасный день установить свое владычество над всем Индостаном. Но он также понимал, что ей никогда не удастся подчинить себе всю Индию одной только силой оружия. Как уже говорилось в начале настоящей книги, общая численность населения Португалии не составляла в то время и двух миллионов. В распоряжении же губернатора португальской Индии находилось – и то далеко не всегда! – не больше трех тысяч офицеров, солдат и матросов, разбросанных на огромной дистанции от Гоа до Малакки. В то же время всякому крупному индийскому князю (при том, что, по масштабам старушки Европы, крупными были даже самые мелкие из них!)  служили бесчисленные рати каких-никаких, но воинов (как правило – не просто профессиональных, но и потомственных). Поэтому Албукерки был вынужден обращаться в письме своему королю с благими пожеланиями вроде: «Да смилостивится над нами милосердный Господь, и да посеет он меж ними (индийскими раджами, махараджами, султанами и прочими – В.А.) семена розни,  вражды, распрей и отсутствия единства, дабы тот или иной из них призывал на помощь Ваше Величество и уступал Вам в знак благодарности за эту помощь часть своих владений!». Чтобы у дома Мануэла не было никаких иллюзий относительно «наивности» всех этих «недалеких азиатов», которых ушлым европейцам ничего не стоит обвести вокруг пальца, генерал-капитан заверял своего короля: «Князья и цари Индии разбираются в правилах (военно-политической – В.А.) игры ничуть не хуже, чем князья и короли Европы».

Сам Албукерки ни на йоту и ни на минуту не доверял никому из индийских правителей, включая даже своего, казалось бы, верного друга – раджу Кочина. «Кто все эти годы оказывал поддержку Каликуту, если не Кочин?» - задавал он риторический вопрос, обосновывая свое недоверие. Официально Кочин враждовал с Каликутом, но в паутине не прекращавшихся ни на миг закулисных интриг они находили точки соприкосновения, «ибо здесь (в Индии – В.А.) никто не тешит свою гордость тем, что правдив и верен заключенному союзу и данному слову. Им (индийским властителям – В.А.) чуждо и то, и другое. И потому, Сеньор, надейтесь на Ваши неприступные форты и пушки, но не на дружбу здешних государей (невольно приходит на ум цитата из Библии: «Не надейся на князи и на сыны человеческие» - В.А.)! Вне всякого сомнения, они крайне редко говорят нам правду. Тем не менее, с нашей стороны было бы нехорошо платить им той же монетой, ибо наша власть над Индией покоится на их уверенности в правдивости каждого нашего слова. Индийцам хорошо известно, что я никогда не вел себя предательски по отношению к ним. И посему мне доверяют даже наши недруги, отправляющие ко мне послов, даже не заручившись моим обещанием обеспечить им безопасность. Мое слово, Сеньор, в Индии многого стоит…»

Однако же, за исключением предательского поведения и нарушения данного слова, Афонсу Албукерки использовал любые средства для того, чтобы добиться от правителей соседних государств желаемого.

От царя Камбея дом Афонсу желал добиться передачи португальцам Диу. Поэтому он, возвращаясь из экспедиции к Красному морю, зашел в этот порт, чтобы сориентироваться на месте в тамошней ситуации. Малик Ияс, правитель Диу, прямо весь изошелся в изъявлениях дружбы и преданности, не ограничившись обычным надеванием на шею дорогим гостям гирлянды из цветов, бананов и т.д. Хитрый «татарин» преподнес губернатору Индии золотой пояс с золотым же кинжалом, а каждому из португальских капитанов – пояс и кинжал из серебра, вкупе с перламутровым ларцом (конечно, не пустым). Кроме того, он приказал всем плотникам и конопатчикам Диу бесплатно провести необходимые ремонтные работы по приведению в надлежащий порядок вернувшейся из красноморской экспедиции эскадры Албукерки. И, наконец, Малик Ияс собственной персоной, во главе пышно разукрашенной флотилии, прибыл к Албукерки на флагманский корабль «Санта Мария да Серра», на борту которого «заклятые друзья» осыпали друг друга всяческими любезностями, причем «татарин» (к сожалению, хронист не сообщает, облачился ли он для визита к дому Афонсу в подаренный ему тем, через посланца, «пуленепробиваемый» португальский панцирь, или нет) вошел в такой раж, что даже сам предложил генерал-капитану открыть в Диу португальскую факторию. Это желание давно уже снедало губернатора, однако он сделал вид, что – чуть ли не против воли! – согласился на предложение своего дражайшего друга Малик Ияса – только, чтобы того, не дай Бог, не обидеть…

Как только португальская эскадра покинула гостеприимный порт Диу и продолжила свой путь, Малик Ияс незамедлительно отправился, с большим запасом золота и самоцветов для раздачи «нужным людям»…не в Гоа (как мог подумать уважаемый читатель), а к камбейскому двору, щедро одарив всех тамошних придворных и вельмож – вплоть до царя Камбея – и заверив их в том, что, пока сокровищница Малик Ияса не иссякнет (а с чего б ей было иссякать?), никакого португальского форта в Диу не будет. Восток – дело тонкое…

Между тем посланник шаханшаха Персии посещал один двор мусульманского владыки за другим, стремясь распространить на весь исламский мир шиитскую версию учения пророка Мухаммеда (а тем самым – гегемонию персидского «царя царей» - главного хранителя и покровителя шиизма, в противоположность султану-падишаху турок-османов – главному хранителю и покровителю другой, суннитской, версии исламского вероучения). Прибыв в Каннанури, персидский посол счел своим долгом нанести официальный дружеский визит губернатору португальской Индии на борту его флагманского корабля. Очевидец этой «встречи на высоком дипломатическом уровне» описал ее в следующих выражениях:

«В окружении своих капитанов, чьи пестрые одежды переливались в лучах солнца всеми цветами радуги, подобно оперению павлина, восседал Албукерки, облаченный в черный атлас, с большим черным бархатным беретом на голове. На фоне этого мрачного роскошного костюма выделялись своим блеском усаженный драгоценными каменьями кинжал и тяжелая шейная цепь, а к концу  его длинной, ухоженной бороды был прикреплен миниатюрный лук». К сожалению, оставивший нам это довольно красочное описание очевидец не счел нужным объяснить значение этого странного украшения на конце бороды губернатора Индии.

Корабли, пестревшие флагами и вымпелами, салютовали изо всех орудий в момент, когда Албукерки взял персидского посла за руку и пригласил высокого гостя занять место на алой парчовой подушке рядом со своим собственным креслом, похожим на трон (ему было известно, что у шиитов, как, впрочем, у всех мусульман, да и не только мусульман, принято сидеть на подушках).

В послании, переданном персидским послом дому Афонсу, шаханщах в самых вежливых выражениях выражал свое глубочайшее сожаление по поводу печальной судьбы, постигшей первого португальского посла к его шахскому двору, и задавал вопрос, не будет ли Албукерки так добр отправить к нему второго посла, причем, по возможности – человека военного.  Албукерки окинул орлиным взглядом своих фидалгу и выбрал среди них Мигела Феррейру, обладавшего как внушительной внешностью, так и недюжинными дипломатическими способностями. Зная, однако, что  жизнь посланников при дворах восточных государей отнюдь не безопасна, дом Афонсу дал в спутники Мигелу Феррейре его двоюродного брата – дома Жуана, чтобы тот, в случае чего, заменил кузена, выбывшего, паче чаяния из игры (в данном случае – игры дипломатической)…

Кроме адресованного шаханшаху Персии ответного послания дома Афонсу и драгоценных даров (теперь, в отличие от первого года своей заморской эпопеи, Албукерки было чем отдариваться!), Мигел Феррейра взял в дорогу объемное и весьма увесистое «Режименту», то есть служебную инструкцию, предписывавшую ему правила поведения во всех возможных ситуациях. Вчитываясь в эти подробнейшие предписания и указания, невольно начинаешь думать, что Албукерки не слишком полагался на здравый смысл своих подчиненных и порученцев. Чтобы убедиться в этом, достаточно привести всего несколько кратких выдержек из врученного дому Мигелу пространного документа:

«Не смотрите на других людей в упор. Не задавайте лишних вопросов. Не показывайте, что Вы ошеломлены или приведены в восторг тем, что увидите. Не сплевывайте в присутствии посетителей. Никогда не наступайте на ковер, не сняв обуви (несоблюдение этого правила, кстати говоря, впоследствии послужило одной из причин убийства персами российского посла Александра Сергеевича Грибоедова, автора «Грузинской ночи» и «Горя от ума» - В.А.).  Старайтесь по мере возможности избегать званых обедов, если же это окажется невозможным, ешьте как можно меньше и пейте только воду. Но более всего остерегайтесь любовных приключений…»

Получив инструкции на вс случаи жизни, Мигел Феррейра отправился с дипломатической миссией в Тебриз, в сопровождении своего кузена Жуана и персидского посланника, на которого, как утверждают современники событий, Албукерки произвел столь сильное, неизгладимое впечатление, что персидский дипломат даже заказал портрет губернатора Индии, дабы по возвращении показать его шаханшаху.

Тем временем сеньор губернатор сам отправился на дипломатическую встречу на высшем уровне – на «саммит» с самуримом. Переговоры с Каликутом шли вот уже третий год подряд, как говорится, ни шатко, ни валко. «Воз был и ныне там», выражаясь словами нашего любимого баснописца Ивана Андреевича Крылова. Всякий раз, когда дом Афонсу, выведенный из себе безрезультатностью переговоров, прерывал их, самурим спешил заверить взбешенного Албукерки, что его не так поняли, что Каликут искренне заинтересован в мире и дружбе с португальцами. Но, как только генерал-капитан соглашался возобновить прерванные переговоры, самурим вновь начинал проводить свою прежнюю политику пустых обещаний и ничем не подкрепленных заверений. «Он (самурим – В.А.) – самый лживый из людей, рожденных когда-либо на свет женщиной» - утверждал губернатор, чья оценка личности владыки Каликута вполне подтверждается хронистами той эпохи.

Новый каликутский самурим (брат недавно умершего прежнего, лишившегося, по милости маршала Португалии, золотых и серебряных дверей своего загородного дворца - В.А.) еще за пятнадцать лет до своего восшествия на каликутский престол, во времена Вашку да Гамы, перешел на сторону португальцев и с тех пор хранил им верность. Получив, на обратном пути из-под Адена, известие о «персональных изменениях» на каликутском троне, Албукерки с обезоруживающей откровенностью написал королю Мануэлу: «Я убежден, что он (новый самурим – В.А.) отравил своего брата (прежнего самурима – В.А.). Во всех моих письмах я заверял его (будущего нового самурима – В.А.), что, если он это сделает (отравит своего государя и брата  В.А.), мы могли бы заключить с ним мир».

Прямой призыв к братоубийству (находившийся, кстати говоря, в вопиющем противоречии с содержавшемся в другом докладе Албукерки дому Мануэлу уверением: «Индийцам хорошо известно, что я никогда не вел себя предательски по отношению к ним»), судя по всему, не слишком отягчал христианскую совесть дома Афонсу. Да и дом Мануэл Счастливый не счел необходимым высказать своему губернатору в данной связи своего неодобрения этого подстрекательства к убийству. Мы не устаем поражаться своеобразию менталитета людей XVI столетия. Но распространенное тогда (хотя и в несколько меньшей степени, чем в эпоху классического религиозного сознания) представление, что «язычники», согласно учению церкви, в любом случае – не более, чем пожива для неугасимого адского огня,  вполне могло побудить (и часто побуждало) иных «неязычников» к логическому выводу: если побудить «язычника» к совершению преступления, ему от этого не станет много хуже…

В ходе личных переговоров с новым владыкой Каликута, столь успешно воссевшим на престол, перешагнув через труп собственного брата, Албукерки добился принятия всех своих требований, а именно:

1) предоставления права на строительство португальского форта в месте, выбранном самим домом Афонсу,

и

2) выплаты Каликутом ежегодной дани, равной по стоимости половине доходов от портовых пошлин и предназначенной на содержание гарнизона португальского форта.

При этом Албукерки не упустил возможности представить (и задокументировать) дело таким образом, что самурим удовлетворяет его требования, понимая их полезность для самого Каликута.

Кроме того, Каликут обязался:

3) поставлять все пряности, требующиеся португальцам, в объемах, требующихся португальцам, в обмен на всякого рода португальские товары.

И, наконец, самурим взял на себя обязательство:

4) в полном объеме возместить португальцам ущерб, причиненный им в результате разрушения, в правление его покойного брата и предшественника на троне Каликута, построенной в 1501 году торговой фактории.

Албукерки не скрывал своей радости по поводу достигнутого им на переговорах успеха. Каликутский самурим был самым богатым и могущественным из всех малабарских государей. Его порт был до недавних пор последним прибежищем мусульманских купцов и торговцев. Отныне все, что было ценного на этом побережье, оказалось в зоне португальского влияния.

Ради упрочения и в знак подтверждения заключенного Каликутом нового союза с Португалией, самурим направил своего посланника к королевскому двору в Лиссабон. В сопроводительном письме губернатор Индии убедительно просил дома Мануэла ни в коем случае не снабжать свое ответное послание каликутскому государю свинцовой печатью: «Самурим снабдил свое послание Вашему Величеству золотой печатью – такт и вежливость требуют, чтобы Ваша печать была также из золота или, по крайней мере, из серебра».

Очевидно, политикой каликутского двора нередко заправляли женщины, коль скоро Албукерки счел необходимым дать в своем письме королю Мануэлу еще и следующие инструкции: «Не забудьте воздать честь дарами также супруге и сестрам самурима, весьма способствовавшим заключению договора. Самурим, не следуя обычаям прочих здешних государей, имеет лишь одну единственную жену, воспитывая ее сына, как своего собственного». Поскольку в малабарских государствах той эпохи, наряду с полигамией, то есть многоженством, процветала и полиандрия, то есть многомужество, симпатизировавший португальцам каликутский самурим, видимо, был ранним примером прогрессивно настроенного восточного правителя. Вместе с каликутским послом самурим направил к лиссабонскому двору также собственного племянника, «лет примерно пятнадцати от роду и весьма черного», которого король Мануэл I окрестил и взял на воспитание. Через пять лет царственный юноша, получивший португальское дворянство и звучное имя дом Жуан да Крус (Иоанн Крестовый – обычное на Иберийском полуострове имя для подобных ему «новых христиан») возвратился в свой родной Каликут во всем блеске европейской образованности.

После заключения мира с Каликутом Албукерки снова обратил свои помыслы к прекрасному портовому городу Диу и послал капитана Диогу Фернандиша ди Бежу в качестве своего полномочного представителя к камбейскому двору для ведения переговоров. Дом Афонсу не пожалел средств на то, чтобы придать посольству ди Бежи блеск, способный ослепить даже привычные к роскоши взоры восточных властителей и их присных. Отправившись из Сурата «сухим путем» (как писала первая русская газета «Ведомости» о присылке Великому Государю Петру Алексеевичу в подарок индийского слона из Персиды) вглубь материка, Бежа всякий раз останавливался на ночлег в специально разбиваемом для него слугами роскошном шатре, достойном самого делийского султана. В этом громадном шатре, крытом снаружи красным и белым сукном и обитом изнутри тяжелым алым шелком, могли разместиться более пятисот (!) человек. Шатер состоял из трех отделений, одно из которых предназначалось для служебного персонала (или «обслуги», выражаясь языком той далекой эпохи); другое, обставленное низкими креслами и стульями с мягкой обивкой, служило залом для приемов; в третьем стояло позолоченное ложе Бежи с шелковым альковом и разноцветными шелковыми подушками.

Первая аудиенция, данная Беже владыкой Камбея, прошла в обстановке изысканной роскоши, типичной для индийских государей. Камбейский царь, облаченный в белоснежные одежды, с золотым кинжалом на поясе, сверкавшем самоцветами, держа в руках, вместо скипетра и державы, лук и стрелу из чистого золота, восседал на диване, обтянутом драгоценной золотой тканью. Однако и португальскому посланнику не пришлось краснеть за свой наряд. Бежа был облачен в одеяние из красного шелка с подбивкой из красного же атласа. Его рукава сверкали украшениями из золота и жемчуга, шальвары до колен из голубого шелка – золотыми розами, пышное белое перо было прикреплено к шапочке из красного бархата золотой фигурной пряжкой-аграфом. О чулках посланца Албукерки сведений, увы, не сохранилось, но они, несомненно, были под стать всем прочим частям его туалета – и, конечно же, шелковыми. Костюм, благодаря которому дом Диогу стал предметом восхищения даже среди привычной к роскоши камбейской знати, выгодно   дополняли бархатные башмаки.

Царь Камбея оказал португальскому посланцу весьма ласковый прием, щедро одарил его (среди подарков был даже особо ценный – живой носорог, зверь, дотоле неизвестный португальцам, слышавшим лишь смутные легенды о единорогах!), но самое главное – дал согласие на строительство португальцами форта. Впрочем, он предложил им для постройки крепости на выбор три своих города – Бомбей (сегодняшний Мумбай), Сурат и Махим, но, к сожалению, не Диу, столь ценный в глазах дома Афонсу. Хитрый и предусмотрительный Малик Ияс хорошо поработал, сделав своей союзницей в интриге по недопущению строительства португальского форта в Диу саму госпожу Билирани – самую любимую из пятисот жен камбейского царя – подкупив ее невероятной красоты и стоимости ожерельем.

«Значит, добром мы Диу не получим!» - заключил Афонсу Албукерки, выслушав отчет своего посланца, возвратившегося из Камбея в Гоа.

Больше повезло губернатору на другом «фронте», где он сумел извлечь пользу из распри между Виджаянагаром и Деканом (о чем так горячо молился в чистоте и простоте сердца своего). «Я решил, что в интересах Вашей службы все лошади Персии и Аравии должны проходить через Ваши руки» - докладывал Албукерки королю Мануэлу. «Во-первых, по причине высоких ввозных пошлин, а во-вторых, дабы владыки Виджаянагара и Декана осознали, что исход их распри зависит от Вас. Ибо тот, кто имеет лошадей, победит другого. А лошадей он может получить только от Вас».

Соответственно, лошади из Аравии и Персии отныне должны были ввозиться в Индию только через порт Гоа. Все прибывавшие с севера корабли, имевшие на борту арабских или персидских лошадей, перехватывались португальскими кораблями Индийской Армады и эскортировались (или, если быть точнее - конвоировались) в Гоа. Впрочем, на прием, оказываемый им там португальцами, торговцы лошадьми пожаловаться не могли.  Хозяева Гоа старались всячески облегчить им жизнь, максимально идя навстречу их пожеланиям, и они имели все, в чем нуждались: прекрасные помещения для отдыха и проживания, просторные конюшни для их живого четвероногого товара, фураж, сиречь корм для лошадей, в избытке и целую армию конюхов.  Кроме того, им была предоставлена возможность чинить свои прохудившиеся корабли на гоаских верфях и получать в фактории сколько угодно пряностей для погрузки на  свои суда (не совершать же им обратный рейс порожняком!). Португальцы предоставляли им всевозможные услуги и удобства ради того, чтобы торговцы лошадьми, посетившие Гоа впервые принудительно, явились туда в следующий раз со своим товаром добровольно. В результате продуманной политики дома Афонсу, португальский порт Гоа превратился в центр торговли лошадьми всей Индии.

Лошади были главнейшим товаром. На протяжении всего года соперничающие цари Декана и Виджаянагара боролись за благосклонность Албукерки, выбиравшего, как опытный продавец, наиболее выгодное из сделанных ему  коммерческих предложений.

Царь Виджаянагара был готов заплатить шестьдесят тысяч пардао (серебряных монет, введенных Албукерки в индийских владениях Португалии)  за тысячу лошадей, если ему будет предоставлена исключительная привилегия, или, говоря по-современному, эксклюзивное право. Вдобавок он предлагал губернатору Индии провести совместную военную операцию против Декана, причем обязался взять все военные расходы на себя. Узнав об этом через своих шпионов, Идалкан срочно прислал своего приближенного с предложением дому Афонсу продавать лошадей только ему, на условиях, которые предоставил определить самому Албукерки. Любезно выслушав посланца, губернатор Индии известил о полученном им от Идалкана предложении владыку Виджаянагара, и поинтересовался, не согласится ли тот, с учетом этого предложения, заплатить за лошадей уже не шестьдесят, но восемьдесят тысяч пардао, а также уступить португальцам свой город Батикалу…

Очевидно, при большинстве тогдашних индийских дворов наряду с официальным, мужским, правительством, существовало и неофициальное, женское, причем задававшее тон. Самуримом Каликута, как уже известно уважаемым читателям, не просто управляли, но нередко прямо-таки помыкали его собственные жена и сестры. За троном владыки Камбея скрывалась дергавшая его за ниточки, как марионетку, обольстительная Билирани. Молодой же Идалкан во всем руководствовался советами своей матери. Убедившись в том, что переговоры зашли в тупик из-за того, что Идалкан счел новые требования дома Афонсу чрезмерными, эта царственная вдова направила одну из своих придворных дам в Гоа с заданием всеми правдами и неправдами приобрести хотя бы часть лошадей и, по возможности, добиться от Афонсу Албукерки ускорения процесса.

Ни один кавалер, воспитанный при европейском дворе, не мог заставить даму ждать. Поэтому и Албукерки незамедлительно принял посланницу, скрывавшую, как подобает мусульманке, свое лицо под густой вуалью. Но не зря говорят, что аппетит приходит во время еды. Разгоревшийся аппетит генерал-капитана побудил предъявить Идалкану новые требования. В обмен на лошадей тот должен был уступить португальцам всю материковую территорию, граничащую с Гоа, а также горный проход через Западные Гаты – горную цепь, тянущуюся с севера на юг вдоль западного края плато Декан, отделяя его от узкой прибрежной равнины вдоль Аравийского моря. Сформулировав свои окончательные требования, дом Афонсу добавил, что торопиться с ответом не нужно, поскольку он, Албукерки, намерен скоро снова выйти в море. Поэтому будет достаточно, если Идалкан даст ответ к моменту возвращения губернатора Индии в Гоа.

Его план совершить весной 1514 года новую морскую экспедицию в Аденский залив сорвался, главным образом, из-за изношенности португальских кораблей. Индийская Армада, никогда не отличавшаяся выдающимися мореходными качествами, возвратилась из экспедиции к Красному морю в прямо-таки плачевном состоянии. Один из ее кораблей затонул на обратном пути, хотя дело, к счастью, обошлось без человеческих жертв. Все же прочие суда срочно нуждались в капитальном ремонте. Однако все верфи были бы заняты кораблями очередного «перечного флота», также требовавшими ремонта. «Он («перечный флот» - В.А.) прибывает (в Индию – ВА.) в августе или сентябре» - пишет Албукерки – «и, когда я возвращаюсь из моих экспедиций, то всякий раз застаю всех плотников, кузнецов, медников, конопатчиков и канатчиков занятыми (приведением в порядок кораблей «перечного флота» - В.А.) до конца года (времени отправления отремонтированного на гоаских верфях «перечного флота» в обратный путь – В.А.), вследствие чего могу выходить в море только в марте или апреле, да и то – держа одну руку на своей бороде (вероятно, в знак беспомощности и растерянности – В.А.) а другую – на помпе (в связи с необходимостью все время откачивать воду, и это – с самого начала плавания! – В.А.)».

Однако в этом году задержка с уходом Албукерки в очередное плавание оказалась весьма благотворной для португальских владений в Индии. Слишком многое там требовало его внимания, и слишком много чиновников нуждались в его строгом контроле.

Воспользовавшись пребыванием Албукерки, Антониу ди Реал, комендант Кочина, в сговоре с тамошним фактором Морену и писарем Диогу Перейрой учредил собственное – нелегальное, но весьма доходное – коммерческое предприятие. Учредительным капиталом послужили государственные средства и казенные товарные склады. Перейра регулярно выезжал в индийскую «глубинку», где скупал по дешевке пряности – главным образом перец, после чего перепродавал его своей собственной, португальской фактории в Гоа  (разумеется, с жирным наваром). Но с возвращением Албукерки этой частной коммерческой инициативе был разом положен конец. Дело не ограничилось заключением «деловых партнеров» под стражу, с дальнейшей передачей дела в суд. Дом Афонсу оставил молодого Норонью своим представителем в Кочине, с целью недопущения впредь подобных случаев незаконного обогащения за счет государства и в ущерб королевской казне. Вор должен сидеть в тюрьме!

На подготовку второй экспедиции в Аденский залив ушло немало времени и сил, поскольку требовалось не только привести в порядок и заново оснастить армаду, но и снабдить ее всякого рода военным имуществом и материалами оборонительного и наступательного предназначения. В Гоа неустанно изготавливали штурмовые лестницы (на этот раз – особо длинные и прочные, чтобы не допустить трагедии, сорвавший взятие Адена в прошлый раз), пополняли запасы пороха, ядер и пуль, проверяли исправность арбалетов, пушек, аркебуз, древкового и клинкового оружия, в большом количестве сушили сухари – «двойной закалки» (чтоб они дольше не портились). Как обычно, губернатор Индии уделял особое внимание боевой выучке своих «чудо-богатырей». Несмотря на свою постоянную занятость, дом Афонсу всегда выкраивал время лично понаблюдать за муштровкой своих пикинеров, неустанно отрабатывавших копейные приемы, и за огневой подготовкой своих аркебузиров. По воскресеньям с утра проводились первенства по стрельбе (причем лучшие стрелки получали в награду золотой крусаду из рук самого губернатора), а после обеда – конные тренировки в поле за стенами города. Готовясь к будущим боям с вражеской конницей, кавалеристы Албукерки учились ездить в «мавританских» седлах и возвращались в город только с наступленьем темноты, при свете факелов.

Христос и Храм!

На страх врагам

Коней мы шпорим неустанно!

Бог есть Любовь,

Но вражью кровь

Мы проливаем непрестанно!

Летим вперед!

Труба поет!

Мы – дети света, а не мрака!

И на семь бед

Один ответ –

Кавалерийская атака!

Не меньшее внимание уделял дом Афонсу также строевой подготовке пехотинцев своих «орденанс». Дабы убедить всех и каждого в том, что обучение солдатскому строю и непривычная для гордых своей индивидуальной доблестью фидалгу полевая служба не есть «бессмысленная муштра», генерал-капитан дважды в месяц, вскинув пику на плечо, сам становился в общий строй и маршировал на плацу вместе со всеми. По возвращении «орденанс» с учений на квартиры, капралы собирали пики, пересчитывали их и вешали каждую на предназначенный специально для нее колышек, вбитый в стену оружейной комнаты. Таков был приказ Албукерки, вызвавший поначалу всеобщее изумление. 

Чтобы продемонстрировать послу владыки Виджаянагара мощь и – самое главное – многочисленность португальской рати, и сделать его податливее на переговорах, дом Афонсу использовал свои «орденансы». Когда посол, после аудиенции у губернатора Индии, отправился в дом, отведенный ему в Гоа (верхом или в носилках-паланкине, нам – увы! - неведомо), он вдруг увидел  приближающийся отряд португальских пехотинцев, и решил уступить им дорогу. Однако ему пришлось прождать на обочине не меньше двух часов, а пехотинцы Албукерки все шли да шли мимо него стройными, нескончаемыми рядами, шагая ровно в ногу. Поначалу послу вздумалось их всех пересчитать, но настал момент, когда он, насчитав много тысяч португальских пикинеров, сбился со счету (вероятно, не обратив внимания на внешнее сходство марширующих солдат – ведь для азиатов все европейцы «на одно лицо», как, впрочем, и наоборот!).

«Такие марши наши пехотинцы совершают ежедневно, чтобы всегда оставаться в форме» - объяснил подавленному многочисленностью пехоты губернатора послу комендант крепости Гоа. Но он не сообщил индийскому дипломату, что отнюдь не каждый день его пехота входит строевым шагом в Гоа через одни ворота, проходит через весь город, выходит из него через другие ворота, а затем бежит как можно быстрее, но при этом - не теряя строя, вдоль городской стены снаружи, чтобы опять войти в город через первые ворота, многократно повторяя эту стратегему…

Резиденция губернатора португальской Индии располагалась во дворце, принадлежавшем прежде самому Сабажу, переселившемуся в лучший мир отцу и предшественнику Идалкана. В его огромном пиршественном зале Албукерки трапезовал в компании своих фидалгу и четырехсот «с гаком» португальцев «из простых». Трапезы редко обходились без развлечений, ибо на большой дворцовой площади, хорошо видной из трапезной, всегда что-нибудь да происходило.  То там происходили учения туземных войск,  сопровождаемые звуками их своеобразных музыкальных инструментов. То маршировали двадцать четыре казенных слона, разом поднимавшие, по знаку своих «махаутов»-погонщиков, свои хоботы в знак приветствия. То стройные танцовщицы и акробатки демонстрировали публике свое искусство. В общем, всех представавших взорам дома Афонсу и его сотрапезников чудес было «ни в сказке сказать, ни пером описать».

Хот в Гоа постоянно дислоцировалось много солдат (среди которых было много драчунов и грубиянов), они ходили у дома Афонсу по струнке. Не было ни насилий над женщинами, ни драк, ни скандалов, ни иных нарушений общественного порядка. Весьма немногочисленных неисправимых забияк, которых было не пронять разумным словом, денежным штрафом или иными наказаниями, Албукерки высылал из Гоа в Португалию, держа всех прочих под столь неусыпным контролем, что профос, если верить хронистам, страдал от безделья – некого было ни сечь, ни забивать в колодки. Из игр были разрешены только шашки и шахматы, кости же и иные азартные игры находились под строгим запретом. «Азартные игры – погибель для мужчин, подобно тому, как алчность – погибель для женщин» - считал губернатор (видимо, не склонный осуждать алчность в мужчинах).  Порицанию со стороны начальство подвергались даже любители крепкого словца. Сам Албукерки подавал своим подчиненным пример воздержанности на язык, хотя был из тех, кто, как говорят, за словом в карман не полезет (однако никогда не был замечен в сквернословии или, тем паче, в богохульстве).

Все, как один, современники, подчеркивают общительность генерал-капитана и его умение разговаривать с людьми. Для каждого он находил подходящие слова, и мог, если ему было того нужно, всецело завладеть вниманием собеседника. Среди соотечественников, служивших под началом дома Афонсу в Индии, были как его лютые ненавистники (вроде Антониу ди Реала), так и преданные сторонники (вроде Перу д'Алпойма), готовые отдать за своего любимого начальника последнюю каплю крови. Вот только равнодушным к нему, судя по всему, никто не оставался…

Отношение же туземных жителей Гоа к дому Афонсу было единодушно и однозначно положительным. Они почитали и любили своего завоевателя, правившего ими справедливо, заботившегося об их благосостоянии, помогавшего им в нужде и не позволявшего другим португальцем угнетать своих темнокожих «детей». К тому же этот беспощадный и свирепый воин, не имевший, в силу орденского обета, собственной семьи, любил детей. Когда корабль «Флор ди ла Мар» потерпел крушение на обратном пути из Малакки, за руку Албукерки в смертельном страхе уцепилась маленькая девочка-малайка, дочка одного из пленников. По тогдашним понятиям и правилам пленники любого пола и возраста считались частью военной добычи, распределялись среди победителей для последующей продажи в рабство, если же корабль терпел бедствие – выбрасывались за борт, вместе с прочим балластом, либо, если команда покидала тонущее судно – оставлялись на произвол судьбы. Албукерки же взял маленькую девочку на руки и спас ее, ставшую его единственным личным приобретением в результате Малаккской экспедиции…

В Гоа он повелел собрать всех осиротевших и брошенных малышей, в том числе – немало детей погибших португальцев, и учредил, выражаясь современным языком, благотворительный фонд для их содержания и воспитания.  В сиротском доме дети получали одежду и питание, по мере взросления учились чтению, письму и различным ремеслам, чтобы в дальнейшем самим заботиться о себе. В этот детский фонд регулярно поступали, в качестве денежных взносов, средства, уплачиваемые оштрафованными преступниками, а также определенные проценты от средств, вырученных при распродаже «призов» (то есть - захваченных неприятельских кораблей  и найденных на них товаров). 

Вот так Гоа, стараниями  старого рыцаря Ордена Сантьягу, постепенно превращалась в хорошо организованную, упорядоченную, управляемую надлежащим образом колонию. Албукерки всеми силами старался сделать Гоа – свой «парадиз» - как можно красивее, а жизнь в нем – как можно лучше, «как человек, работающий для улучшения того, что принадлежит ему». Кроме форта и фактории, оружейных палат, товарных складов, конюшен и верфей, в городе имелась школа, просторная больница, красивая церковь и часовня, построить которую Албукерки обетовал Пресвятой Богородице – Звезде Морей – бороздя воды Красного моря.

Перед церковью дом Афонсу распорядился посадить пальмы. Почему-то португальцы считали, что деревья не приживутся, и потому назвали это место «Невозможной Рощей». Но губернатор смущался мрачными прогнозами недоверчивых, косных соратников и современников не больше, чем наш незабвенный Государь Петр Великий, которому приходилось выслушивать аналогичные зловещие «пророчества» о том, что посаженные им в «парадизе» на Неве деревья не приживутся и что вообще «Петербургу быть пусту». Он продолжал сажать пальмы – и пальмы прижились, стали расти и со временем «невозможная роща» превратилась не только в «возможную рощу», н в настоящий тенистый пальмовый лес. Ибо, воистину, усердие все превозмогает!

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ЕЖЕГОДНАЯ ПОЧТА

«Губернатор вставал с постели рано утром и выезжал верхом, с соломенной шляпой на голове и тростью в руке, к реке, либо совершал конную прогулку вокруг городских стен, после чего знакомился с ходом строительных работ, ибо сам ими руководил. За ним с перьями и чернильницами следовали четыре секретаря, записывавшие его указания, которые он потом подписывал, сидя в седле. Одним из этих четырех секретарей был я, Гашпар Корреа.»

Должность секретаря Афонсу Албукерки никак нельзя было назвать синекурой, и лишь Корреа, юноша двадцати лет с небольшим, с ярко выраженными способностями к рисованию и обладатель хорошего литературного стиля, находил в краткие часы досуга время записывать то, чему был свидетелем. Вскоре после своего прибытия в Индию в 1512 году он взялся за свой монументальный литературный труд, ставший делом всей его жизни. Именно дому Гашпару все последующие поколения должны быть благодарны за составленное им наилучшее, то есть – самое объективное описание жизни и деяний своего великого современника и соотечественника, а также за портрет дома Афонсу Албукерки.

Корреа, например, не согласен с Брасом ди Албукерки, упоминавшимся в начале этой книги внебрачным сыном дома Афонсу, утверждавшим, что его отец всегда был очень терпелив и никогда не позволял себе терять самообладание. «Он вел себя весьма разумно, за исключением моментов, когда приходил в ярость» -  вполне трезво пишет Корреа о своем начальнике, что, однако, нисколько не умаляло его восхищение домом Афонсу. К счастью для окружающих, приступы ярости, охватывавшие генерал-капитана, были всегда и неизменно кратковременными.

С начала сентября и до конца года четырем секретарям практически не представлялось возможности передохнуть. В эти сроки им надлежало составить отчеты, предназначенные для отправки в Лиссабон, и ответить на бесчисленные письма, доставляемые всякий раз очередным «перечным флотом». Поскольку у губернатора днем не находилось на это времени, он вызывал к себе в то время суток, когда другие португальцы, уставшие задень, ложились спать, одного или двух секретарей и диктовал им, среди прочих текстов, те дошедшие до нас и обессмертившие его имя письма-рапорты королю Мануэлу, которые мы цитировали на предыдущих страницах этой книги, содержавшие каждое порой двадцать тысяч слов и более. С каждого экземпляра снималось по четыре копии, все надлежащим образом протоколировалось, так что порой секретари засиживались за работой до утра.

Кроме регулярных отчетов перед королем Мануэлом Счастливым, Албукерки поддерживал обширную переписку с многими королевскими вельможами, членами португальского Государственного совета, королевским казначеем, государственными секретарями, подробнейшим образом извещая их обо всем, что творилось в Индии – как португальской, так и (пока еще) не португальской, чтобы его адресаты были в курсе всех индийских событий и. в случае необходимости, могли помочь королю Португалии дельным советом. И, наконец, он также отвечал на многочисленные письма от частных лиц – отцов семейств, обеспокоенных судьбою своих младших сыновей, отправленных ими «пытать счастья за морем», неся там «бремя белых» (воспетое много позже сэром Редьярдом Киплингом в своих чеканных строфах), и просивших сеньора губернатора при случае приглядеть за их отпрысками – как бы с теми, не дай Бог, чего не вышло, как бы молодые шалопаи невзначай не вляпались в какую-нибудь неприглядную историю: письма от друзей, сообщавших ему новости из Португалии. Многие из этих писем радовали Албукерки, тосковавшего, несмотря на всю увлеченность своим гоаским «парадизом», порой по родине, как и все нормальные люди. Но только не письма, получаемые домом Афонсу от короля Мануэла Счастливого. Восседая на троне в своем солнечном уголке Европы,   «Весьма высокий и могущественного Король Португалии и Алгарвиш, Государь Гвинеи  и завоеванных земель, мореплавания и торговли Эфиопии, Аравии, Персии и Индии, Ормуза и Гоа и королевства Малакки» нежился в лучах славы, которой был обязан своему верному слуге Албукерки, как луна, сияющая отраженным светом, но сама этого отнюдь не сознающая. Дома Мануэла не особенно интересовало, чем занимаются его соседи – государи «Священной Римской Империи германской нации», Испании, Франции, Англии -  дерутся они или мирятся. Хотя его удел в Европе был и очень невелик, зато флотилии под флагом его «маленького, да удаленького» королевства господствовали над десятками тысяч миль моря-океана, и могущественные заморские государи покорно склоняли перед ним свои венчанные главы. Не ломая себе попусту голову над хитросплетениями европейской политики, дом Мануэл самодовольно погружался в чтение регулярно получаемой им индийской почты, лишь время от времени ставя других европейских монархов в известность о том, какими новыми титулами тем отныне следует именовать его, счастливейшего из христианских венценосцев…

Мануэл Счастливый действительно не имел поводов жаловаться на судьбу. Разве не приятно было ему читать, к примеру, следующие строки очередного рапорта Албукерки: «Все гавани от Ормуза до Цейлона открыты для Вашей торговли, а по ту сторону от Цейлона все гавани, все золотые и серебряные рудники готовы заключать сделки с Вашими подданными. Ваши корабли с товарами могут в полной безопасности ходить по морю до самого Китая»? Разве не испытывал дом Мануэл чувства глубокого удовлетворения, получая ежегодно из далеких стран рубины, жемчуга, бесценные шелка, изящные изделия лучших восточных ювелиров? Владел ли какой-либо другой европейский властитель таким же зверинцем, полным редчайших животных – ценнейшим из них был носорог, дар владыки Камбея – и таким количеством экзотических рабов – представителей самых разных народов и рас?  А когда посланник дома Мануэла шествовал на прием к папе по переполненным ликующими толпами улицам Вечного Города – Рима на Тибре - вслед за живым слоном, чтобы сообщить «наместнику Бога на Земле» о взятии его, короля Португалии, верными слугами Малакки – разве это было не прекрасно? И, несомненно, было приятно узнать, что, впечатленный этим эффектным зрелищем, римский понтифик в своей праздничной проповеди поставил его, короля Португалии, в пример всем другим венценосцам Европы: «В то время, как они (прочие европейские монархи – В.А.) бесцельно терзают друг друга, благочестивый король Португалии теснит неверных вплоть до края света и завоевывает Церкви все новые земли»…

Поэтому жизнь дома Мануэла проходила в атмосфере довольства собой и всем, что его окружало. Однако король, странным образом, тщательно скрывал это от человека, обеспечивавшего ему это приятное существование. Лишь в очень редких случаях дом Мануэл находил слова поощрения и одобрения тому, кому был всем обязан. И не случайно письма Албукерки королю так часто начинались со слов: «Ваше Величество порицает меня…»

Он порицал своего верного слугу за все. Стоило грузу перца проскользнуть в Европу через Каир, король немедленно винил в этом Афонсу Албукерки Напрасно тот пытался оправдаться: «Это связано не с недостатком бдительности или усердия с моей стороны, но с нехваткой у меня кораблей и людей». Когда Албукерки отплыл в Малакку, дом Мануэл не преминул упрекнуть губернатора в том, что тот легкомысленно «оголил индийский фронт», оставив вверенные его попечению португальские владения в Индии без должной защиты (хотя дом Афонсу предусмотрительно оставил в Индии добрую половину имевшихся в его распоряжении флота и войск; в их немногочисленности был повинен не генерал-капитан, н король Португалии, вечно державший его, так сказать, «на голодном пайке»). На упрек короля в связи с самовольным решением Албукерки повысить жалование солдатам и матросам, дом Афонсу возражал: «Не лучше ли было бы, Сеньор, сначала проверить отчетность, а уж потом высказывать порицание?» Если доходность кочинской фактории «не дотягивала» до королевских ожиданий, вина опять же возлагалась на губернатора Индии. Хотя сам же король связал дому Афонсу руки, даровав фактории почти что полную самостоятельность, запретив Албукерки зимовать в Кочине и вмешиваться в вопросы погрузки пряностей на суда «перечного флота».

Губернатор, прекрасно осведомленный о том, что творилось в Кочине, не скрывал своего мнения о тамошних португальских факторах: «Вашему Величеству было бы выгоднее давать обворовывать себя не Вашим собственным подданным, а флорентинцам – те, по крайней мере, прирожденные коммерсанты, знающие свое дело. Фактору надлежит лично удостовериться в качестве перца, установить, сухой ли он, или отсыревший, чистый или загрязненный. Ему надлежит проверить все весы, разновески и гири, а также проследить за тем, чтобы перец грузился на барки, доставляющие груз прямо на борт корабля. Но, если я сам не надзираю над всем этим, этого не делает никто…»

Наиболее болезненную реакцию вызвал у Албукерки вопрос короля Мануэла, стоит ли вообще португальцам удерживать Гоа. Король обосновывал свои сомнения чрезмерными расходами, связанными с расширением и укреплением новой колонии, якобы разорительными для королевской казны, и выражал надежду на то, что Идалкан   отвалит португальской короне за возврат Гоа кругленькую сумму.  Дело могло принять нешуточный оборот. Но капитаны, кавалейру и фидалгу, к счастью и великому облегчению Афонсу Албукерки, который сообщил им о намерении короля и мнение которых по этому поводу должен был выслушать, единогласно заявили, что продажа Гоа за какую угодно сумму была бы непоправимой ошибкой, поскольку в этом случае «турки немедленно захватят порт, давно уже облюбованный ими в качестве базы для своего флота».  Поэтому дом Афонсу мог со спокойной совестью написать своему королю: «Если Ваше Величество отдаст Гоа туркам, нашему владычеству в Индии будет тем самым положен конец. Вообще же расходы на Гоа постоянно снижаются. Недалек тот день, когда Гоа сможет самостоятельно себя содержать (или, выражаясь современным языком, перейдет на самоокупаемость – В.А.).

Видимо, дом Мануэл был скуповат от природы, и стремился всячески избегать излишних, по его мнению, расходов. Ему было по душе владеть колониальной державой…которая, однако, не должна была – по крайней мере, в идеале! – стоить ему ни гроша. О верности этой оценки личности португальского монарха свидетельствуют, в частности, следующие строки из письма короля, направленного дому Афонсу в 1512 году:

«Афонсу ди Албукерки, друг! Хорошо оплачиваемые люди (чиновники, солдаты и матросы – В.А.) несут службу более исправно, и с большей охотой пребывают в дальних землях. Посему нам угодно, чтобы они хорошо оплачивались, однако – обращаем на это Ваше особое внимание – платите им не нашими деньгами, а чужими…» Что тут сказать? Хоть стой, хоть падай… Видимо, обласканный Фортуной Мануэл Счастливый попросту воображал, что в распоряжении его губернатора Индии всегда имеются «чужие» деньги, деньги каких-то «других людей». Иначе бы он не держал Албукерки на «голодном пайке», как уже говорилось выше. Правильность данного утверждения наглядно демонстрирует история подчиненного Албукерки - моряка с громкой фамилией Лашкар – вероятно, Ласкарь, или Ласкарис (указывавшей на его греческое происхождение и, возможно, отдаленное родство со знатной «ромейской» фамилией Ласкарисов, давших Никейской империи «ромеев»  двух знаменитых василевсов-императоров – Феодора и Константина).  Этот Лашкар, устав ждать выплаты положенного ему жалованья, обеспокоил губернатора вопросом, на что ему, потомку восточно-римских самодержцев, жить.

«Займите денег у друзей» - посоветовал ему Албукерки, задумчиво поглаживая бороду.

«Мне нечего отдать им в залог…кроме, разве что, пары волосков из Вашей бороды!»

И что же? Дом Афонсу, не раздумывая, вырвал несколько волосков из своей холеной длинной бороды - и вручил их своему высокородному «морскому волку», в качестве залога.  Через несколько недель, после пополнения опустевшей кассы средствами за счет полученной с Ормуза ежегодной дани и выплаты всем служилым людям положенного им жалованья, Лашкар явился снова.   «Не желаете ли выкупить волоски из своей бороды?» - поинтересовался он у Албукерки. Поскольку денег в кассе больше не осталось, губернатор заплатил из собственного кармана (а если быть точнее – кошелька). 

Менее забавной, чем история столь безоглядно доверявшего генерал-капитану моряка с громкой фамилией, был другая история, приключившаяся с неким алебардщиком, выразившим свое недовольство задержкой выплаты ему положенного жалованья тем, что вылил в окно помойное ведро…как на грех, в то самое мгновение, когда внизу проходил губернатор. У Албукерки хватило выдержки сделать вид, что он счел поступок алебардщика непредумышленным. Никаких дисциплинарных мер не применял дом Афонсу и к другим своим подчиненным, даже осмеливавшимся бранить его открыто за «зажим» их жалованья. «У них есть все основания гневаться» - говорил он своему окружению – «они исправно несли службу, а денег за это не получили. Хвала Господу, что они не учинили ничего похуже! Должны же они давать какой-то выход своим чувствам! Пусть лучше избирают меня мишенью для выражения своего справедливого недовольства, чем пренебрегают своими служебными обязанностями!»

Наконец, в 1514 году у дома Мануэла Счастливого случился приступ нехарактерной для него щедрости. Он дал губернатору Индии право самостоятельно расходовать восемь тысяч крусаду ежегодно на материальное поощрение своих подчиненных за особые заслуги.  Эта добрая весть молниеносно разошлась по всей португальской Индии, побудив Албукерки к саркастическому замечанию: «Кажется, теперь мое лицо больше нравится подчиненным, чем прежде».

Однако этот прилив монаршей щедрости больше не повторялся. Как правило, в  получаемых Албукерки королевских письмах содержались лишь претензии и жалобы на чрезмерные траты, неоправданные расходы, обвинения во всевозможных упущениях,  непрактичные предложения и приказы, противоречившие друг другу. «Ведомо ли Вам, что Вы постоянно меняете Вашу политику?» - писал, приведенный в отчаяние переменчивостью короля и его решений, губернатор дому Мануэлу. «Индия – не крепость Эл Мина, о которой нечего особо беспокоиться, поскольку она пребывает в Вашей полной власти. Если Ваше Величество будет и впредь идти по этому пути, все здесь может перевернуться. Мне думается, Вас побуждают действовать так письма наших индийских сочинителей».

Чтобы уважаемым читателям было ясно, что имел в виду дом Афонсу, автор настоящей книги даст два необходимых, на его взгляд, пояснения.

1)В правление короля Жуана португальцы построили в 1482 году в Эл Мине на западноафриканском Золотом берегу мощную крепость, под защитой которой получили возможность, согласно хронисту Дуарти Пашеку, «сто семьдесят тысяч добраш золота ежегодно».

2)Под «нашими индийскими сочинителями» Афонсу Албукерки подразумевал вечно недовольных нытиков, описывавших все, происходящее в Индии, со своей собственной, весьма пристрастной и необъективной, точки зрения, настраивая всех и каждого против губернатора. «Если им нечего поставить мне в вину, они прибегают к выдумкам. Гадалки города Гоа и окрестностей открывают им тайны грядущего, и таким образом они собирают приправы к пирогу, подаваемому ими ежегодно на стол Вашего Величества».

К уже упоминавшейся выше клике клеветников и интриганов, состоявшей из Реала, Морену и Диогу Перейры, принадлежал также двоюродный брат последнего – Гашпар Перейра, обладатель пышного титула «секретаря (по делам – В.А.) Индии».

Гашпар Перейра, перешедший к дому Афонсу «по наследству» от вице-короля Индии Франсишку ди Алмейды, слишком серьезно относился к своему титулу. Прежде он постоянно жаловался, что Алмейда, испытывая к нему неприязнь, не спрашивает у него совета. Албукерки же, испытывавший к дому Гашпару ничуть не меньшую неприязнь, давал ему крайне нелестную оценку: «Он годен лишь на то, чтобы строить козни, но в этом деле разбирается лучше кого бы то ни было».

Должность «секретаря Индии», по сути дела, соответствовала не более чем должности адъютанта вице-короля. Гашпар Перейра совершенно не годился на эту должность. Из-под стен Бенаштарима, куда Перейра сопровождал по долгу службы своего начальника, он при первой же возможности сбежал в Кочин – вот там, в этой «теплице буйно разрастающихся интриг», этот прирожденный кознодей чувствовал себя, как рыба в воде. Плавать по морям дом Гашпар  тоже не любил. «Будь его воля, он бы всю свою жизнь просидел за закрытыми дверями перед столом, заваленным бумагами до потолка» - писал об этом кляузнике-бюрократе дом Афонсу Албукерки.

Сам губернатор Индии терпеть не мог накапливать бумаги и откладывать работу с документами в долгий ящик. «Получив какую-либо бумагу, я сразу же прочитываю ее, и незамедлительно накладываю резолюцию либо пищу ответ». Так же он поступал и с просьбами, высказываемыми в устной форме, никогда не заставляя просителей подолгу ждать ответа. Такой «поточный метод» не устраивал Гашпара Перейру, не представлявшего себе жизни без громадных кип документации, могущей дожидаться обработки бесконечно долго.

Кроме того, «секретарь Индии» весьма ценил покой, в отличие от своего деятельного начальника, любившего «живинку в деле». Не зря историк Барруш писал об Албукерки: «Он никогда не пребывал в покое, и, кажется, не спал ни днем, ни ночью». Последнее – конечно, преувеличение, свидетельствующее, однако, о впечатлении, производимом губернатором  на окружающих. Роль порученца при этой «двуногой динамо-машине» доставляла Гашпару Перейре немыслимые муки, и он, как утверждал сам дом Афонсу, постоянно сказывался больным, лишь бы не сопровождать генерал-капитана туда, куда звал его долг службы.

Особенно задевало Перейру нежелание Албукерки привлекать его к обработке корреспонденции. Однако, дело было, вероятно, в нем самом. Не зря же дом Афонсу писал: «Он (Перейра – В.А.) вовсе не был исполнительным сотрудником. Он не являлся по моему вызову ни ночью,  ни рано утром, и никогда не прощал мне случайно вырвавшегося резкого слова. Он воспринимал как личное оскорбление то, что я не позволял ему просматривать конфиденциальную корреспонденцию, ибо неоднократно подтверждалась его неспособность хранить служебную тайну».

Как бы то ни было, обиженный на Албукерки секретарь неустанно «копал под своего начальника», жалуясь в своих письмах королю на якобы царящий в Индии «служебный беспредел», распространял заведомо ложные измышления о будто бы ведшихся домом Афонсу в Бенаштариме предательских переговорах с «турками» (якобы вознаградившими губернатора и его племянника Норонью за измену «сундуком, полным чистого золота»). При этом кляузник уверял дома Мануэла, что сам он, Гашпар Перейра, несмотря на донимающие его тяжкие хвори и притеснения со стороны губернатора, готов до самой смерти исполнять свой долг перед королем и отечеством.

Но это были, так сказать, «цветочки». «Ягодками» же можно было назвать прямо-таки переполненные жаждой мести письма Реала (чьим «стилистом» выступал Диогу Перейра, меньше Реала чуждый миру изящной словесности). В этих пасквилях Албукерки представал просто каким-то чудовищем. Ненасытно требующим для своих химерических авантюр все больше солдат и кораблей (заведомо обрекаемых им на бессмысленную гибель), неспособным и бесчестным, алчным взяточником и мздоимцем, безмерно обогащающимся самыми незаконными и отвратительными способами. Свадьбы португальцев с  бывшими пленницами, совершавшиеся в Гоа под покровительством дома Афонсу, Реал-Перейра объявляли скрытой формою работорговли – Албукерки якобы удерживал из жалованья каждого новобрачного сумму, равную рыночной стоимости его новобрачной!

Конечно, губернатор понимал, кто на него «бочку катит». Ибо писал королю в своем докладе: «Всякий раз, когда я разоблачаю их (интриганов – В.А.) неблаговидные дела, они осыпают меня любезностями, жалуются на свои болезни и недуги, якобы мешающие им трудиться в полную силу. Когда же я успокаиваюсь, нисхожу к их слабостям, сменяю гнев на милость, они, уверившись в том, что я и на этот раз не сообщу Вашему Величеству об их проступках, тогда, Сеньор, они садятся за стол и пишут клеветнические письма обо мне».   

Наконец, в 1513 году был пролит свет на темные дела бесчестной клики. Некий бдительный и «преданный без лести» губернатору фидалгу доложил, что воочию видел набросанное Антониу Реалом и написанное Диогу Перейрой письмо, в котором они призывали дома Мануэла ни в коем случае не доверять «казнокраду и трусу Афонсу Албукерки», действующему, якобы, наперекор приказам короля.

Это было уже слишком. Вызванный губернатором «на ковер» (думается – не только в переносном, но и в буквальном смысле слова – ковров в Гоа было полно), Диогу Перейра, упав на колени, взмолился: «Простите меня!»

«Прощу, если Вы признаетесь в совершенном Вами преступлении!» - сказал генерал-капитан.

Скуля от страха, изобличенный преступник выдал копию рокового письма.

Теперь пришел черед Реала, самого главного «индийского сочинителя». Состряпанный его стараниями донос был зачитан вслух в присутствии всех капитанов, командиров рот и фидалгу, «дабы им всем стал ведом навлеченный на меня позор», пояснил дом Афонсу в своем отчете. От Реала потребовали публично поклясться в том, что его обвинения справедливы. Реал признал их лживыми.

Все, естественно, ждали беспристрастного суда и сурового приговора преступникам. Однако губернатор заявил, что, поскольку дело касается его лично, недоброжелатели могут обвинить его в пристрастности, и отправил обоих изобличенных клеветников в Лиссабон. На следующий год вслед за ними в Лиссабон был выслан и Гашпар Перейра. «Пусть он оправдывается перед Вашим Величеством» - вот и все, что счел нужным сказать о развенчанном «секретаре Индии» дом Афонсу Албукерки.

Обвинение в трусости, брошенное дому Афонсу таким человеком, как Реал, нисколько не задело губернатора. Иначе обстояло дело с обвинением в скрытой работорговле. «Сей мир настолько полон зла, что верит всему сказанному» - писал дом Афонсу не без горечи. И он назначил следствие, в ходе которого все португальцы, женившиеся по его «благословению», должны были торжественно поклясться в том, что не купили своих жен за деньги.

Следственные документы сохранились. Все ответы молодых мужей звучали одинаково. Никто из них не покупал свою невесту. Но мало того! Каждая невеста получила небольшое приданое от щедрот губернатора Индии! Толмач Франсишку добавил к своему клятвенному свидетельству еще и «примечание»: его жена стоила бы на рынке рабынь не меньше пяти тысяч пардао.

Разоблачение «гнезда интриг» в Гоа раскрыло, в некоторой степени, сеньору губернатору глаза на то, что крылось за излившимся на него потоком королевских попреков и порицаний, содержавшихся в почте 1513 года. Однако он, конечно же, страдал от необходимости жить еще целый год – ибо только через год его доклад дому Мануэлу о разоблачении кляузников мог попасть в Лиссабон  - с клеймом «вора» и, самое обидное - «ПРЕДАТЕЛЯ».

«Сеньор, целую Вашу руку за то высокое доверие, которое Вы мне оказываете» - писал он королю. «Ибо письма («наших индийских сочинителей» – В.А.), переданные мне Жуаном ди Соуса, содержат обвинения меня в стольких ошибках и упущениях и настолько переполнены сомнениями в правдивости моих докладов Вашему Величеству о положении дел в Индии, что мое сердце преисполнилось горечи, и число моих седых волос удвоилось Мне совершенно ясно, что сам я и мои дела были представлены Вам в ложном и превратном свете. Тем не менее, я никому не подавал и виду, чтобы ничто из всего этого не повредило делам службы Вашему Величеству».  .

Довольно странным представляется то обстоятельство что дом Мануэл без малейшего сомнения принимал на веру все обвинения, возводимые клеветниками на губернатора его индийских владений. А четыре «индийских сочинителя», судя по всему, пользовались монаршим благоволением, ибо в другом месте своего доклада Албукерки пишет: «Ваше Величество изволит рекомендовать мне Антониу Реала. Но, с учетом того, что он  написал обо мне в своем письме Вашему Величеству, лучше бы Вы мне его не рекомендовали».

Своему лиссабонскому другу дом Афонсу писал в 1514 году, что сам он, даже будучи членом Государственного совета, никогда бы не осмелился давать советы королю, подобно этим господам («индийским сочинителям» - В.А.). «При этом они ничего дельного посоветовать не могут, ибо ничего об индийских делах не знают, и нисколько в них не смыслят, поскольку все годы своей службы проторчали без толку в Кочине или в Каннанури, жуя бетель  в обществе черных баб».

В довершение ко всему, дом Мануэл Счастливый, будто назло Албукерки, в письме, составленном в весьма любезных выражениях, выразил ничем не отличившемуся дому Антониу Реалу, годами сибаритствовавшему в Кочине, свое высочайшее благоволение и назначил ему награду за многолетнюю верную службу. На протяжении нескольких недель, вплоть до своего отплытия на родину с очередным «перечным флотом», хвастался бывший комендант перед всеми и каждым этим знаком высокой монаршей милости. Лишь с огромным трудом удавалось Албукерки умиротворять своих, просоленных морем и пропахших порохом, сорвиголов-фидалгу, только что вернувшихся из-под Адена и считавших награждение Реала королем неслыханной несправедливостью.

«Почему Вы так поступили?» - поинтересовался дом Афонсу, провожавший по долгу службы дома Антониу, перед самым отплытием.

В приливе не свойственного ему чистосердечия Антониу Реал ответил, уже садясь в шлюпку, оклеветанному им перед монархом и всем светом губернатору: «Право, не знаю, сеньор. Бес попутал!»

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

И СНОВА ОРМУЗ

Албукерки было хорошо известно коварство недругов, работавших против него в Индии, но он и не подозревал, сколько людей в Лиссабоне стремятся добиться его падения. Все нерадивые фидалгу, по отношению к которым дом Афонсу был вынужден «сделать оргвыводы», люто ненавидевшие Албукерки, настроили против него своих родственников из числа придворных, принявшихся чернить генерал-капитана в глазах короля.

Хотя большинство их жалоб не имели под собой никаких оснований, врагам дома Афонсу удалось-таки «накопать» на него «компромат» - несколько случаев, когда губернатор действительно позволял себе действовать не в согласии с буквой закона. Правда, он делал это  всегда лишь по отношению к грубым нарушителям дисциплины. А за нарушение дисциплины дом Афонсу всегда карал беспощадно, причем, увы, далеко не всегда хладнокровно…

Так было и в упоминавшемся выше случае Диогу Мендиша ди Вашкунселуша. К моменту, когда гнев дома Афонсу остыл, нескольких нарушителей дисциплины, как, конечно, помнит уважаемый читатель, успели повесить на рее. Безутешные вдовы подчиненных Албукеки, казненных по его приказу без суда и следствия, с плачем просили дома Мануэла о восстановлении справедливости. Но самым яростным обвинителем выступил сам Вашкунселуш. Будучи выпускником юридического факультета Саламанкского университета, он знал, как представить правого виноватым, и наоборот.

Албукерки изначально, «по определению», находился в гораздо менее выгодном положении, чем его супостаты. Последние не гнушались самой низкой клеветой, его же честной, рыцарственной натуре претило использование низменных средств. В своих докладах королю он порой порицал подчиненных за их строптивость, упрямство и непослушание, но всегда одновременно хвалил их за подвиги и воздавал должное их несомненным заслугам.

Кроме недоброжелателей Албукерки, затаивших на него зло за прошлые обиды, при лиссабонском дворе не было недостатка и в людях, попросту ему завидовавших. Должность губернатора Индии была весьма почетной в глазах завистников, и многие фидалгу намекали королю на желательность, так сказать, «ротации кадров». Дом Мануэл, плохо разбиравшийся в людях, либо всерьез считал все одержанные португальцами до сих пор блестящие победы и достигнутые ими успехи в Индии даром небес ему любимому,  либо полагал, что сделанное домом Афонсу вполне по плечу и любому другому из его, короля Мануэла, верноподданных. Иначе непонятно, как король мог со спокойным сердцем заменить Албукерки такой серой во всех отношениях личностью, как Лопу Суариш…

Дом Лопу Суариш ди Албергария, или ди Алваренга, в принципе, совсем не рвался в тропики. В Португалии он оставлял богатое поместье и двух любимых дочерей, да к тому же страдал «падучей болезнью», то есть эпилепсией.  Лишь тщеславие и зависть побуждали его «спихнуть» Албукерки, чтобы самому занять его место. Ради этого Суариш, в промежутках между эпилептическими припадками, и тянул, через своих родственников при дворе, за все возможные ниточки.

Эти интриги начались еще в 1513 году, однако в почте, доставленной в Индию «перечным флотом» 1514 года, прибывшим в сентябре месяце в Кочин, не содержалось ни малейшего намека на какие-то предстоящие «кадровые перестановки».

Албукерки наметил на предстоящий год поистине грандиозную программу. Он намеревался взять приступом Аден, совершить экспедицию в Суэц, уничтожить там военные корабли египетского султана, построить на западном побережье Красного моря, в Массауа, мощный форт.   После чего совершить плавание к восточному побережью, «чтоб посмотреть, что можно сделать с Джиддой…Я намереваюсь целый год оставаться в Красном море, а на обратном пути заняться Ормузом».

Оставался открытым лишь вопрос, должен ли быть Ормуз так долго предоставлен своей собственной судьбе. С момента окончательного завоевания Гоа домом Афонсу, Ормуз не осмеливался задерживать выплату установленной дани, но португальский форт там стоял недостроенным вот уже скоро семь лет…Если властители Ормуза тешили себя иллюзиями, что терпение Албукерки безгранично, значит, они плохо знали генерал-капитана. В силу обстоятельств он мог отложить реализацию своего проекта, но ничто на свете не было способно заставить его отказаться от своего замысла. Как порешил – так и сделаю!

При известии о падении Гоа, Кожиатар занервничал - и отправил ко двору дома Мануэла в качестве посланника  некоего уроженца Сицилии, плененного в детстве магометанами и воспитанного в мусульманской вере. По пути в Лиссабон посланник ормузского визиря сделал остановку в Гоа. Албукерки принял его с почетом - и отправил дальше в Португалию на одном из кораблей «перечного флота» 1512 года. Не преминув при этом предупредить дома Мануэла особым письмом ни в коем случае не поддаваться на уговоры сицилийца снизить размер подлежащей уплате Ормузом дани с пятнадцати тысяч серафимов до менее значительной суммы. «Эти мусульмане вечно любят жаловаться на свою бедность, хотя в действительности Ормузу ничего не стоило бы платить хоть тридцать тысяч серафимов в год».

Посланец визиря Кожиатара прожил без нужды и без забот за счет короля Мануэла два года в Португалии, где снова принял христианство, получив при крещении имя Николау, или, по-нашему, по-русски – Николай,  после чего благополучно возвратился в Индию, а оттуда – в Ормуз…не добившись от короля Португалии уменьшения размера взимаемой с Ормуза дани - спасибо предусмотрительному Албукерки (король, что ни говори, охотно следовал советам губернатора «своей» Индии во всем, что касалось его, короля, денежных доходов)…

За время отсутствия Николау в Ормузе многое переменилось. Престарелый визирь Кожиатар переселился в лучший мир, должность визиря занял долго дожидавшийся ее Раснорадин. Новый визирь плохо ладил с царем Сеифадином, которому, кстати говоря, исполнилось двадцать лет – до этого возраста не дотягивал, пожалуй, ни один ормузский царь (не отстраненный к этому моменту от власти). Пришлось Раснорадину прибегнуть к испытанному (и не только на Востоке) средству. Малая толика яда (возможно - того самого, которым был отравлен в свое время остановившийся передохнуть в Ормузе посол Албукерки ко двору шаханшаха персидского)  убрала с дороги засидевшегося на престоле Сеифадина. На освободившийся престол Ормуза был возведен младший брат покойного – Туран. Под его чисто номинальной «властью» у Раснорадина были полностью развязаны руки. Поскольку визирь был не только персом, но и ревностным шиитом, он задумал передать Ормуз под власть шаханшаха – хранителя шиитской веры и повелителя всех персов.

Известие о событиях в Ормузе, полученное Албукерки от его агентов в Ормузе и вдобавок подтвержденное командующим португальской эскадры, возвратившейся с уплаченной Ормузом данью в Индию, побудило дома Афонсу отложить запланированное им плавание к Красному морю, тем более, что его свобода действий была затруднена возникшими финансовыми сложностями. Прибывший из Португалии в Индию в 1514 году очередной «перечный флот» не привез с собой денег, а «в факториях нет ни единого реала».  В Красном море можно было поживиться за счет торговых «мавританских» кораблей, но стопроцентной уверенности в том, что захваченная добыча окажется достаточной для затыкания всех финансовых дыр, не было (да и быть не могло). В то время как в Ормузе хранилась, без сомнения, «несметная казна». Как писал дом Афонсу королю (не без нотки упрека): «Мы получаем от Вашего Величества столь скудное содержание, что  порой возникает необходимость искать средства там, где можно надеяться из раздобыть».

Ответ монарха на все настоятельные просьбы Албукерки о финансовом вспомоществовании, доставленный губернатору Индии «перечным флотом» 1514 года (вместо положенных денег), сводился, если сбросить облекавшую их высокопарную словесную шелуху, к трем приказам, или, по меньшей мере, категорическим требованиям. Дом Мануэл требовал от генерал-капитана выполнения следующих трех пунктов разработанной им в тиши лиссабонских покоев программы (видимо, под впечатлением успешного повторного крещения ормузского посла):

1) Захвата Адена;

2) «Окончательного решение Ормузского вопроса»;

3) Обращения раджи Кочина в христианство.

Честный и исполнительный служака, привыкший, если надо, служить не за положенное жалованье, а «из чести», Албукерки, как обычно, «взял под козырек» (хотя и не был уверен в успехе – особенно королевской затеи с обращением раджи Кочина в христианство) и в конце года послушно отплыл в Кочин.

«Я перечислил ему (радже Кочина – В.А.) все доводы (в пользу принятия Христовой Веры – В.А.), изложенные в письме Вашего Величества, присовокупив к ним и некоторые другие, пришедшие мне на мой слабый ум» - оправдывался дом Афонсу перед королем. Но, как и следовало ожидать, раджа решительно отказался от перемены веры.

В ходе долгой «миссионерской» беседы с раджой губернатор Индии указал ему на то, что царящие в Кочине нравы «более приличествуют животным, чем таким разумным и понятливым людям, как малабарцы (средневековый русский летописец мог бы назвать эти нравы «зверинским обычаем» - В.А.)».   Раджа вежливо согласился с точкой зрения собеседника (хотя, вероятно, не вполне его понял), после чего заявил, что его подданные воспротивятся перемене веры. Албукерки (скорее всего – вопреки своему внутреннему убеждению)  пытался успокоить его, как умел. Кого интересует и какое значение имеет мнение подданных раджи Кочина, коль скоро сам король могущественной Португалии поддержит раджу в его благом начинании? Сменив тему, раджа Кочина пожелал узнать причины, по которым могущественный король Португалии требует перемены веры только от него, а не от правителей Каннанури и Каликута? «Я ответил ему: потому что Ваше Величество любит его больше всех. На это, как и на другие приводимые мной доводы он, однако, отвечал лишь одно: он – верный раб Вашего Величества и орудие в Ваших руках. Однако вопрос смены веры должен быть тщательно обдуман».

После этого вежливого и, в общем, мирного диалога с владыкой Кочина, губернатор был вынужден заняться гораздо менее приятным делом. Некий португалец по имени Жуан Делгаду, отличившийся на поле брани еще под знаменами вице-короля Индии Алмейды, и не менее доблестно сражавшийся под командованием губернатора Индии Албукерки,  в личной жизни вел себя ниже всякой критики, будучи особенно охоч до особ женского пола. Когда одна туземная женщина, испытавшая на себе тяжесть его суровой длани, пожаловалась на насильника Норонье – племяннику Албукерки, сменившему отбывшего на родину Реала на посту коменданта Кочина, комендант в наказание отправил преступника под конвоем в форт, отменив ему все увольнения.

Разъяренный несоразмерным, как он считал, с совершенным проступком по суровости наказанием, Делгаду при всем честном народе начал осыпать начальника площадной бранью, чем усугубил свою вину, за что был закован в кандалы и заперт в тесную камеру. 

Узнав об инциденте и стремясь разрядить ситуацию, Албукерки приказал доставить к себе арестанта, чтоб помочь ему дельным советом: «Извинитесь перед комендантом. Он – человек вспыльчивый, но отходчивый и, ручаюсь, выпустит Вас из-под ареста». Но добрый совет губернатора только испортил дело, окончательно выведя Делгаду из себя. Как? Ему, Делгаду, старому рубаке, извиняться…перед кем? Перед каким-то молокососом, губернаторским племянничком, который на Востоке-то – всего лишь без году неделя? Нет, уж лучше он вернется в камеру!

Вернувшись в камеру, обиженный Делгаду стал обдумывать план мести. И не придумал ничего лучше, чем отравить своего обидчика – Норонью, а вместе с ним – и его дядюшку-губернатора. То, что при этом от отравы отдадут концы другие португальцы, озверевшего Делгаду, кажется, не волновало…

«Путь ему указал сам дьявол» - полагал Гашпар Корреа.

Путь  этот вел через вентиляционную щель в стене его тюремной камеры, через которую узник мог видеть двор перед кухней Албукерки. Каким-то образом Делгаду сговорился с  поваренком, рабом-мусульманином, и передал ему тайком порцию ртутной соли (где он ее раздобыл, покрыто мраком неизвестности).

Яд был добавлен в яичный десерт, приготовленный рабом для губернатора (державшего, «открытый стол», как уже говорилось выше). Когда темнокожий старший повар наполнял готовым сладким кушаньем пиалы, он – лакомка и сладкоежка! - не смог устоять перед искушением попробовать изысканное блюдо. Отведав лакомства (должно быть – вдоволь, от души, или, точней – от пуза!), повар сразу же почувствовал себя нехорошо, но не заподозрил ничего дурного, подумав, что не стоило наедаться сладким на пустой желудок. И, никому ничего не сказав, пошел немного отлежаться на свою квартиру. С тех пор никто его живым не видел…

Между тем был подан десерт. К счастью для сеньора губернатора и обедавших за его столом капитанов, приторно-сладкое кушанье пришлось им по вкусу куда меньше, чем темнокожему повару. Они отведали его совсем чуть-чуть, а больше есть не стали. Это спасло их от смерти, но не отравления. Дурно же стало всем до одного.

В тот же день были взяты под стражу все повара губернаторской кухни. По дороге вы пыточный застенок сообщник Делгаду признался в содеянном. Призванный к ответу, подстрекатель не  только не подумал отрицать своего гнусного намерения, но и стал изрыгать, как бесноватый, нескончаемый поток проклятий и ругательств в адрес губернатора и всех его приспешников. «Если бы он не говорил так связно, его можно было бы счесть буйно помешанным – такие ужасные вещи он осмеливался говорить о губернаторе» - писал Гашпар Корреа, присутствовавший при том памятном допросе. В конце концов Делгаду выкрикнул прямо в лицо самому Албукерки: «Множество людей, включая некоторых из Ваших друзей, ждут, не дождутся Вашей смерти!». Так ли это было в действительности? Кто знает? «Темна вода во облацех»…

Военный трибунал, состоявший из самых заслуженных фидалгу, приговорил Делгаду к смерти. Но никакие пытки не смогли заставить осужденного выдать того, кто передал ему яд для отравления дома Афонсу с сотрапезниками.

В январе Албукерки отплыл из Кочина в Гоа, где осмотрел свой флот, пополнившийся шестью построенными на индийских верфях каравеллами и несколькими галерами. Галеры дом Афонсу строил из расчета на плавание в Красном море, где у крупных, с низкой осадкой, океанских кораблей возникало больше трудностей на мелководье. Руководил строительством галер уроженец острова Корсика, настоящий мастер своего дела по имени Сильвестр де Башан (именуемый португальцами «Сильвештри Коршу», или просто «Коршу», то есть «Корсиканец»), со своим маленьким «штабом» в составе двух его братьев и офицера, служившего прежде на галерах французского королевского флота в Средиземном море. Об этих четырех иностранных «спецах» дом Мануэл писал генерал-капитану: «Я обращаюсь с ними лучше, чем с португальцами в тех же чинах, ибо португальцы более неприхотливы от природы. Поступайте подобным же образом».

Как бы то ни было, «залетный» корсиканец сумел по достоинству оценить Албукерки (в отличие от очень многих «более неприхотливых от природы» соотечественников последнего). Так, например, он оценивал в своем письме королю Мануэлу Счастливому взятие домом Афонсу Гоа выше подвигов знаменитого испанца дона Гонсало де Кордобы по прозвищу «Великий Капитан», не раз побеждавшего мавров и французов, испанского вице-короля Неаполя в 1502-1506 годах, не скупясь на похвалы в адрес губернатора португальской Индии: «Он (Албукерки – В.А.) – величайший и вернейший из слуг Вашего Величества, и никто, кроме него, не был бы способен управлять Вашими владениями (на Востоке – В.А.) более рачительно, чем он. Как я неоднократно убеждался, именно в этом заключается единственная причина,  по которой кое-кто в Индии желает ему зла, ибо я не знаю ни одного случая его несправедливого обращения с кем бы то ни было. Если бы Вы, Сеньор, назначили его пожизненным правителем Ваших владений в Индии, это бы пошло на пользу как им, так и Вам…Я осмеливаюсь писать об этом Вашему Величеству, ибо, вследствие строимых здесь козней, в Лиссабоне не знают о его (Албукерки – В.А.) многочисленных   заслугах. Пусть Ваше Величество вспомнит и о том, что именно ему (дому Афонсу – В.А.) Вы обязаны приобретением Малакки и многих других владений».

21 февраля каравеллы и галеры, фусты и бригантины Албукерки подняли якоря. Готовая к отплытию эскадра включала семьдесят два корабля, шедших в кильватерном строю и каждое утро  пересчитываемых с высоты «вороньего гнезда» мачты флагманского судна. Как-то утром наблюдатели недосчитались одиннадцати кораблей. Поскольку отсутствовали исключительно галеры под началом корсиканца и его двух братцев, Албукерки особенно не удивился – чего можно было еще ожидать от подобных ему морских бродяг?  Не случайно слово «корсар» очень напоминало» слова «Корсика» и «корсиканец»! Тем не менее, дом Афонсу был недоволен таким нарушением дисциплины и приказал убрать часть парусов в ожидании судов, самовольно вышедших из строя

После обеда, ближе к вечеру, все одиннадцать галер появились в пределах видимости. Поскольку флот снизил скорость, они успели до наступления темноты присоединиться к кильватерной колонне. Когда капитаны вновь вставших в строй судов явились на борт флагмана, «губернатор в резких выражениях высказал каждому из провинившихся порицание» и разговаривал с ними так сердито, что корсиканцы решили улучшить его настроение доброй старой моряцкой шуткой.

Лишь только солнце показалось над горизонтом,

Все галеры, готовые к бою, испещренные вымпелами и флагами, на полной скорости понеслись по волнам к флагманскому кораблю.  На носу передовой галеры - памятником самому себе - эффектно высился Сильвештри Коршу, в шлеме и сверкающих доспехах, опираясь на двуручный меч.

«Что за люди на этом корабле?» - зычно осведомился корсиканец у дозорного, сидевшего в «вороньем гнезде» мачты его галеры. Бросив взгляд из-под небес на палубу флагманского корабля, дозорный ответил: «Подлый народ из Португалии».

«Сдавайтесь во имя царя Бахуса, хозяина всех винных погребов и добрых вин!» -потребовал Башан.

Развеселившийся, при виде «машкерада», дом Афонсу Албукерки рассмеялся (как в аналогичных ситуациях – наш Петр Великий). Приказав спустить паруса, он спросил: «Что Вам нужно?»

«Снять пробу с Вашего груза!» - ответил корсиканец. Сразу сообразивший, куда он клонит, губернатор послал ему бочку вина. В благодарность галеры салютовали ему бортовым залпом, после чего атаковали каравеллу Нороньи, с которого получили вторую бочку. Мир на море был восстановлен.

В Мускате эскадра пополнила запасы питьевой воды. На этот раз власти Муската без сопротивления и проволочек предоставили губернатору Индии все, что требовалось. Мускатский шейх лично явился на борт португальского флагмана засвидетельствовать свое нижайшее почтение полномочному представителю короля Португалии.

Шейх сообщил немало интересных сведений о ситуации в Ормузе, обостряющейся, по его словам, день ото дня. Раис Ахмед, племянник визиря Раснорадина, держал царя Турана в строгой изоляции. Мало того, он засадил за решетку и своего собственного дядюшку-визиря. Раснорадин лишился всякой власти. Заточивший его племянник завладел государственной печатью, но главное - государственной казной. Существовали веские причины подозревать его в намерении завладеть троном Ормуза.

«Значит, мы как раз вовремя!» - заявил Албукерки своим капитанам. «Есть смысл поторопиться, господа!»

И вновь, как восемью годами ранее, пред ними  воссиял Ормуз в пурпурном свете заходящего солнца. Под пенье труб эскадра Албукерки вошла в ормузскую гавань. Потом она салютовала городу из всех орудий. Хронист – очевидец событий -, явно приведенный этим зрелищем в неописуемый восторг, писал: «В наступившей темноте казалось, что все наши корабли охвачены пламенем». Меньше радости салют доставил, разумеется, не приведенным им в восторг ормузским горожанам, ибо пушки португальских кораблей салютовали им не холостыми, а боевыми зарядами – достаточно увесистыми каменными ядрами -, иные из которых угодили в город. Судя по всему, Ормуз заблаговременно подготовился к любым неожиданностям.  Насколько было видно в темноте, все дороги, ведшие в город, были перекрыты заграждениями с угрожающе глядевшими в сторону моря жерлами железных и бронзовых пушек.

Наутро все португальские корабли украсились флагами. Их палубы искрились и переливались сталью пик и копий, а также боевых доспехов – впрочем, пустых, ибо их владельцы – рыцари и фидалгу предпочли из-за жары пока что вывесить свои латы на палубах, чтобы не влезать в них раньше времени…

Капитаны собрались на борту флагманского корабля, чей экипаж в поте лица трудился всю ночь напролет ради приведения флагмана в надлежащий вид. От борта к борту был натянут громадный парус, мачты и реи увешаны роскошными пестрыми фламандскими гобеленами. Доски палубы были не видны под устилавшими их драгоценными индийскими коврами.  Длинный стол ломился под тяжестью заказанного домом Афонсу загодя в Лиссабоне столового серебра искусной работы (Албукерки полагал, что в привыкшей к роскоши Индии обедать на серебре приличнее его сану, чем на фарфоре, столь дорогостоящим в Европе). Повсюду, где только находилось для этого свободное местечко, сверкали пики, алебарды или панцири, опоясанные мечами в ножнах по стройной талии и увенчанные шлемами. Поставленные полукругом скамьи с мягкой обивкой ожидали капитанов, а обтянутое черным бархатом, украшенное золотом троноподобное кресло – губернатора.

Неожиданно к борту флагмана пристала небольшая лодка, в которой сидел, судя по платью, знатный перс. Но, поднявшись на борт, он снял шапку и, ко всеобщему изумлению, воскликнул на чистейшем португальском языке: «Бог да благословит Сеньора Губернатора, корабль и всю честную компанию!»   

«Перс» оказался Мигелом Феррейрой, целым и невредимым вернувшимся из своей миссии ко двору шаханшаха. Его рассказ был полон драматических коллизий и стечений обстоятельств.

Поначалу казалось, что Феррейру ждет судьба его злосчастного предшественника, павшего жертвой отравления в Ормузе. По пути в Персию раб, приставленный к дому Мигелу для услуг, подмешал ему в пищу яд, не отправивший посланца Албукерки к праотцам, но имевший весьма дурные последствия для его здоровья. Проведав о попытке отравления, персидский шаханшах приказал начальнику эскорта, сопровождавшего Феррейру, ускорить темп передвижения. Поскольку не оправившийся от последствий отравления Феррейра еще не мог ехать верхом, он был усажен в паланкин. Начальнику эскорта, рисковавшему своей головой, в случае, если бы с португальским посланником случилось еще что-нибудь, было приказано утроить меры предосторожности и во что бы то ни стало доставить Феррейру в Тебриз невредимым.

«Даже родная мать не могла бы окружить меня большей заботой, чем он».

С приказом об усилении мер безопасности прибыл и личный лекарь шаханшаха. Охраняемый обоими высокопоставленными персами пуще зеницы ока, почти выздоровевший Феррейра был благополучно доставлен в тогдашнюю столицу Персии Тебриз, гостеприимно принят там и всячески обласкан шаханшахом. Владыка всех шиитов мира разместил посланца Албукерки в просторном, со всеми удобствами, доме, окруженном тенистым фруктовым садом. Каждый день шах присылал посланцу несколько прелестных танцовщиц, услаждавших взоры чужеземца своим танцевальным искусством. Верный указаниям дома Афонсу, содержавшимся в «Режименту». Феррейра, строго придерживался правила: «Смотреть – смотри, а рукам воли не давай!»

Но и в других развлечениях у него не было недостатка. Кроме Тебриза, бывшего, по его утверждениям «намного, очень намного больше Лиссабона», Феррейра ознакомился с другими городами Персидской державы, и даже удостоился высокой чести сопровождать шаханшаха на охоте. Однако милости, оказанные португальскому посланнику владыкою всех персов, этим не ограничилась. Шаханшах заявил ему, что всякому мужчине тяжело обходиться без женщины. А посему он счел за благо предоставить посланцу Албукерки на время пребывания того в Персии прелестнейшую из молодых красавиц шаханшахского двора для всякого рода личных услуг. Феррейре, по его чистосердечному признанию, было очень нелегко отвергнуть шаханшахский дар, боясь утратить благорасположение самодержца. Но он нашел в себе силы рискнуть сделать это, сославшись на нерушимую клятву супружеской верности, данную  жене, дожидающейся его возвращения в далекой Португалии. И шаханшах ему поверил…

Когда Феррейра наконец, после двух лет, проведенных при тебризском дворе, получил разрешение возвратиться к пославшим его, шаханшах надавал ему на дорогу ценнейших подарков и дав ему в спутники собственного посланника, которому надлежало вести переговоры в Гоа с Албукерки.

«А как обстоят дела в Ормузе?» - поинтересовался у Феррейры дом Афонсу.

Услышанное им в ответ на свой вопрос от Мигеля Феррейры, в общем, соответствовало сведениям, полученным от шейха Муската. За исключением одной, последней новости: встревоженный приходом португальской эскадры, Раис Ахмед освободил из заключения своего дядюшку-визиря. Имелись сведения и о подходе к нему в скором времени подкреплений с «Большой Земли».          

Узнав об этом, Албукерки приказал своим галерам срочно перерезать все коммуникации между материком и островом Ормуз. После чего послал гонцов к царю Турану и к Раснорадину.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

ГРОМ ПОБЕДЫ

Положение царя Ормуза, юного Турана, было крайне незавидным – хуже, чем у мыши в мышеловке. Ибо, в отличие от мыши, не знающей, что с ней приключиться дальше, Туран знал свое будущее очень хорошо. Ему предстояло либо умереть во цвете своих юных лет, либо лишиться глаз. Вопрос был только в том, когда случится первое или второе. Взирая каждый день на полное высокомерия лицо Раис Ахмеда, царь Туран всякий раз убеждался в том, что отпущенный ему судьбою срок неумолимо сокращается.

Как-то ночью Раис Ахмед, с обнаженным мечом в руке, поднял с постели полусонного властителя Ормуза и, приставив клинок к его груди, спокойным голосом спросил: «Теперь Вы убедились, Государь, что я могу убить Вас в любое мгновение, когда сочту нужным?»

Следует знать, что целью воспитания, получаемого несчастными малолетними царями Ормуза вовсе не было превращение их в доблестных мужей со стальными нервами и неустрашимыми сердцами. Униженно моля Раис Ахмеда о пощаде, царь Туран бросился ему в ноги, передав племяннику Раснорадина всю полноту власти, сам же с тех пор вел «растительное» существование на положении бессильного и беспомощного пленника в своем собственном дворце. За каждым его шагом следили соглядатаи Раис Ахмеда, неусыпные, словно стоглазый Аргус.  И лишь сознание того, что царь Туран любим народом (знать бы только, за что!), удерживало Ахмеда от его убийства. Между тем, он незаметно наполнял Ормуз все большим количеством своих сторонников, прибывавших из Персии, чтобы, накопив достаточно сил, силой захватить престол Ормуза и уж тогда окончательно расправиться с Тураном.

Неожиданное появление в Ормузе португальских кораблей нарушило запланированный ход реализации этих зловещих планов, спутав Раису Ахмеду все карты. Для отчаявшегося же бедного Турана внезапно забрезжил слабый луч надежды на спасение. Возможно, в свой последний час он обретет, по милости Аллаха, избавителя…

Сицилиец Николау, проведший два года, в качестве посла Кожиатара, при дворе дома Мануэла, возвратился в Ормуз на борту корабля португальского флота. Однако он опасался появляться в городе из-за своего повторного перехода в христианскую веру. За вероотступничество ему грозила казнь. Поэтому Албукерки потребовал от ормузских властей заложника, в залог безопасности Николау. Поскольку весь Ормуз жаждал увидеть своего посланца, возвратившегося целым и невредимым из далекой Португалии, и узнать от него, «ладно ль за морем иль худо», Раснорадин велел доставить своего всячески отпиравшегося сына, в качестве заложника, на борт португальского флагмана, где бедный ормузский юноша пребывал в постоянном страхе – так он боялся португальцев. Не успокаиваясь от ласковых речей Албукерки, не принимая ни питья, ни пищи, он молча сидел, скрючившись, на маленькой скамеечке, таращась на чуждое ему окружение и судорожно сжимаясь в комочек, как только кто-нибудь к нему обращался.

Следующие дни прошли в обмене посланиями и посланниками. В ходе каждого «раунда» переговоров взорам португальцев всякий раз представал отличавшегося необычайной красотой молодого человека лет тридцати, нависавшего, держа руку на рукояти драгоценного кинжала, над креслом царя (подаренном ормузскому владыке в свое время генерал-капитаном), опираясь локтем другой руки на его спинку. Это был Раис Ахмед. Не укрылось от португальских переговорщиков и нечто другое: все фразы, произносимые царем Тураном, диктовались ему Раис Ахмедом. Для Албукерки же Раис Ахмед не существовал. Генерал-капитан во всем ссылался на договор 1507 года, и потому пригласил на борт своего флагмана Раснорадина (единственного остававшегося к описываемому времени в живых из подписавших этот договор представителей ормузской стороны) для переговоров по вопросу недостроенного португальского форта.

Одряхлевший, скрюченный подагрой, визирь недоверчиво взирал на свисавшие с бортов высоких португальских кораблей веревочные лестницы.  Одна лишь мысль о том, что ему придется взбираться вверх по такой лестнице, как обезьяне – по лиане, наполняла его сердце ужасом. Насколько приятнее было бы подниматься на борт галеры с ее низкой палубой!.. Узнав об опасениях визиря, Албукерки снизошел к его преклонному возрасту и согласился перенести «саммит» на борт галеры.

На борту пышно разукрашенной галеры Сильвештри Коршу визирь и губернатор Индии крепко обнялись, как два родных, любящих брата, много лет пребывавшие в разлуке, но наконец-то воссоединенные судьбой. В ходе беседы, проходившей в «теплой, дружественной обстановке» (выражаясь языком советских СМИ времен детства-отрочества-юности автора настоящей книги) они долго предавались воспоминаниям о добром старом времени, прежде чем перешли к главной, опасной, теме «саммита». Против строительства португальцами форта на ормузской территории как такового у Раснорадина возражений не было. Возражал он против предварительно оговоренного места строительства этого форта, сочтя его, на этот раз, расположенным в опасной близости к дворцу ормузского царя. По словам визиря выходило, что царь Туран желал бы перенести строительство форта в другое, более отдаленное от его дворца, место, выражая при этом готовность полностью оплатить из  собственных средств как работы по сносу недостроенного форта на старом, так и строительство нового форта на новом месте. Но – вот незадача! – Албукерки и слышать не хотел ни о каком новом месте для нового форта и ни о каком новом форте вообще. И в то же время не только полностью одобрял желание царя Ормуза оплатить строительство форта, но и считал это единственным возможным вариантом решения вопроса. Потом дом Афонсу, правда, несколько смягчил свою позицию, и предложил в качестве единственно возможного альтернативного варианта построить новый португальский форт…рядом с мечетью! Сломленный этим кощунственным предложением, Раснорадин согласился на достройку форта рядом с царским дворцом на царские же деньги…

Тем не менее, вопрос не мог считаться окончательно решенным, пока не была устранена угроза в лице Раис Ахмеда, под чьим давлением царь Туран мог отказаться ратифицировать новое соглашение. Губернатор Индии счел, как обычно в критических ситуациях, что «промедление смерти мгновенной подобно» (выражаясь словами Государя Петра Алексеевича). Пробудившись наутро ото сна, жители Ормуза увидели на мысу, на котором медленно разрушался под влиянием времени и погоды, португальский «долгострой», возведенную всего за одну ночь вокруг недостроенного форта «циркумвалационную линию», выражаясь языком европейских военных инженеров – внешнее ограждение, состоявшее из частоколов, снятых с галер запасных «банок»-скамей, наполненных морским песком корзин и прочих материалов, годных для возведения баррикады, с угрожающе зиявшими в оставленных в заграждении для ведения артиллерийского огня проемах жерлами пушек. Кроме участка с недостроенным фортом, Албукерки завладел всеми  расположенными на берегу домами, отведенными им под квартиры португальских офицеров и солдат.

Теперь настало время оказать прибывшему вместе с Мигелом Феррейрой из Персии послу шаханшаха прием, да такой, чтобы о нем еще долго судачили и вспоминали не только в Ормузе, но и в Персидской державе.

С этой целью на участке, окруженном баррикадой, плотники сколотили большую, высокую, трехступенчатую платформу, устланную затем коврами, на которых были разложены большие подушки зеленого бархата. Губернатор португальской Индии, разодетый в черный атлас, резко, но выгодно контрастировавший с его ставшей к описываемому времени не просто седой, но совершенно белой бородой! – восседал в середине платформы в зеленом, украшенном золотом кресле. За ним полукругом стояли фидалгу, в своих лучших одеждах, а за ними, пажи, каждый – с копьем и щитом своего господина.

Вдоль дороги, ведшей в город, стояли шпалерами пикинеры португальских «орденанс» с развевающимися знаменами и малабарские наемники из состава вспомогательных частей. Как только появился персидский посол, поднялся оглушительный шум от, будто старавшихся заглушить друг друга, труб, барабанов, литавр и корабельных пушек, грохотавших, будто задавая такт всей этой восточной, хаотичной музыке.

Шествие персидского посла открывали всадники. Затем шли слуги, ведшие четырех «охотничьих пантер» (вероятнее всего – гепардов) и четырех благородных кровей скакунов, покрытых чепраками, выложенными серебряными бляхами. Затем потянулась бесконечная колонна рабов, шедших по двое в ряд и несших на вытянутых руках посольские дары – великолепные сукна, шелка, атлас, парчу и бархат – всего четыреста штук бесценных материй. За ними другие рабы несли самые драгоценные дары - два огромных блюда с необработанной бирюзой (образующейся, согласно персидским поверьям, из костей влюбленных, умерших от неразделенной любви), блюда и кувшины из чистого золота, золотой пояс с золотым же кинжалом, и, наконец, расшитый золотом и самоцветами кафтан. Но главной «вишенкой (или любой другой ягодкой, по вкусу уважаемых читателей) на торте» был сам персидский посол, разодетый, как павлин, благоговейно несший, в складках своего увитого жемчужными нитями шелкового тюрбана послание своего владыки - шаханшаха, выгравированное на золотой табличке, ярко сверкавшей под лучами ормузского солнца.

На глазах всего Ормуза, включая самого царя Турана и членов его дивана , наблюдавших за происходящим из окна царского дворца (благо он был расположен по соседству), посольские рабы сложили принесенные ими дары на помост, после чего на него взошел и посол шаханшаха. Но, прежде чем ступить на первую из трех ступеней, он склонился перед Албукерки в низком, поясном поклоне, почти прикоснувшись лбом к земле.

«Губернатор мановением руки подал послу знак приблизиться» - сообщает Корреа, очевидец того памятного приема – «после чего перс разулся и достал из тюрбана послание своего государя. На полпути (кресту губернатора Индии – В.А.) он снова поклонился. Затем он, прикоснувшись кончиками пальцев к протянутой ему правой руке губернатора, поднес ее к губам, после чего поцеловал золотую табличку, прижал ее ко лбу и, наконец, передал губернатору».

Вот что шаханшах Исмаил писал в своем послании дому Афонсу Албукерки: «Могучий воин, сильный и великодушный лев моря, генерал-капитан, снискавший благоволение в моих очах и в моем сердце! Я высоко ценю и уважаю Вас, что так же несомненно, как свет утренней зари, и так же неизменно, как благоуханье мускуса.

Желаю Вам всегда быть великим и счастливым, и да будет Ваш путь столь светлым, как Вы того желаете в Вашем сердце! Я хотел бы довести до Вашего сведения, что Кожи Алижан  (видимо, Ходжа Алиджан – В.А.) предстал передо мной и поведал мне о Вашей любви и Вашей доброй воле.  Он повторил некоторые весьма добрые слова, которыми Вы обменялись с ним, и они укрепили нашу взаимную дружбу. Потому я посылаю к Вам Кожи Алижана, чтобы он сообщил Вам то, что я ему сказал. Отошлите его назад, не задерживая надолго. Пошлите мне вместе с ним также несколько мастеров по отливке пушек, я назначу им такое содержание, какое они пожелают. Пусть отныне обмен посланниками между нами происходит постоянно. Когда Вам потребуется что-либо от меня, сообщайте мне об этом. Всецело доверяйте нашей дружбе».

Передав Албукерки это составленное в чисто восточном духе послание, Кожи Алижан стал настаивать на том, чтобы дом Афонсу незамедлительно облачился в чудесный парчовый наряд, присланный шаханшахом, и надел драгоценный пояс с кинжалом. Ибо шаханшах сам, лично выбирал их для его, и просит носить их впредь, не снимая, в знак нерушимости их дружбы и союза. Однако Албукерки, не терпевший роскоши столь характерной для владык Востока, в своем личном обиходе (допуская ее лишь, чтобы «пустить пыль в глаза» своим восточным «заклятым друзьям» на официальном уровне), весьма тактично уклонился от оказанной ему высокой чести. Дорог не подарок, объяснил он, дорога милость шаханшаха. А столь роскошные одежды подобает носить лишь венценосцу, каковым он, Албукерки, не является.

Затем персидский посланник со своими рабами удалился, Албукерки же «слабым манием руки» передал все поднесенные ему, загромождавшие помост, бесценные дары (кроме золотой посуды и охотничьих гепардов), своим капитанам. Золотую посуду он отправил в дар своей всемилостивейшей монархине, королеве Португалии. Гепардов же подарил своему юному другу – царю дружественного Португалии Ормуза.

«Капитаны с превеликой радостью разделили дары между собой» - пишет Корреа – «не подумав поделиться с остальными фидалгу, моряками и солдатами, печально стоявшими в стороне, оставшись с пустыми руками». Но губернатор и их не оставил своей милостью. Капитан, доставивший Турану охотничьих барсов, намекнул царю Ормуза, что губернатор нуждается в деньгах и был бы весьма признателен за небольшую ссуду. Намек был понят. Царь Туран был счастлив услужить Афонсу Албукерки – своей единственной надежде на спасение в этом ормузском «гадюшнике». На следующий день все португальские офицеры, матросы и солдаты, созванные звуками труб к большому столу у ворот баррикады, получили в полном размере причитавшееся им жалованье. После раздачи им денег царь Туран, в знак своей безмерной благодарности дому Афонсу, приказал прислать ему, в порядке материального поощрения доблестных ратоборцев короля Португалии, еще столько же денег – чтобы не осталось недовольных…Богат был Ормуз, ничего не кажешь…

Деньги, добавленные царем Ормуза «от щедрот своих», были доставлены лично Раис Ахмедом, уже разработавшим для себя план действий, предусматривавший два этапа. На первом этапе властолюбивый временщик планировал, путем всяческих «ласкательств» втереться в доверие к португальцам, а на втором – подготовить убийство Албукерки.

Однако царь Туран, каким-то образом разузнавший о его зловещих планах, сумел предупредить о них дома Афонсу, срочно созвавшего капитанов на совет, большинством голосов вынесший Раис Ахмеду смертный приговор. Затем губернатор Индии пригласил царя Турана, визиря Раснорадина и Раис Ахмеда (никакой официальной должности не занимавшего) на   переговоры, местом проведения которых был назначен один из конфискованных им домов на побережье. По взаимной договоренности, участники переговоров должны были оставить свою вооруженную свиту снаружи и явиться на переговоры безоружными. Тем не менее, под одеждой всех португальских капитанов были спрятаны кинжалы. А Раис Ахмед, пришедший до прихода царя Турана, явился на переговоры, вооруженный не только кинжалом, но также мечом и боевым топориком.

Когда все участники переговоров собрались внутри дома за запертыми дверьми, дом Афонсу, схватив заговорщика за правую руку, громко крикнул капитанам: «На него!». Но сильный и ловкий, как кошка, Раис Ахмед вырвался, схватил левой рукой генерал-капитана за горло и попытался другой, правой рукой выхватить свой, висевший слева, меч из ножен. Но, прежде чем он успел это сделать, в его тело вонзились португальские кинжалы…

«Теперь я тоже должен умереть?» - спросил дрожащим голосом трепещущий от страха царь Туран, ставший очевидцем этой кровавой сцены. Он, вероятно, ожидал ареста португальцами Раис Ахмеда, но не его убийства.

«О  нет, Ваше Величество!» - ответил губернатор, сняв с головы берет и низко поклонившись – «Вы были пленником наказанного мной злодея и предателя, теперь же Вы – вновь полноправный государь в Ваших владениях. Отныне Вы вольны снять голову с любого, кто Вам не угоден, и можете не бояться никого на свете…пока будете оставаться добрым другом короля Португалии, нашего с Вами господина».

Над плоской крышей дома был натянут тент из парусины, защищавший от солнца царя Турана, просидевшего там наверху весь день, дабы у ормузского народа не оставалось никаких сомнений в том, что его владыка цел и невредим. На радостях он, сомневавшийся в успехе задуманной спецоперации по устранению Раис Ахмеда, повелел «дать обед силен» (говоря словами русских летописцев)  всему воинству дома Афонсу. 

Все дуканы  Ормуза заработали в полную силу. В невероятно краткий срок был накрыт достархан на всю боголюбивую рать, радостно принявшуюся воздавать должное шедеврам местной кухни, дымившимся в огромных котлах-казанах, полных ароматного риса с бараниной (чтобы дотащить один такой котел до места пиршества, требовалось шесть носильщиков). Не зря гласит восточная пословица: «Все едят плов, богатые же - только плов»…В-общем, «казан, баран и достархан»…Наелись до отвала все участники пиршества – не только пикинеры португальских «орденанс», охранники территории форта и малабарские наемники дома Афонсу, но и телохранители царя Ормуза, и моряки, оставленные, на всякий случай, на борту  (этим еду доставили с берега на лодках) – и все-таки всего не съели за один присест, оставив кое-что и на потом…

Турану, продолжавшему сидеть на крыше дома, на всеобщее обозрение, подали тот же рис с бараниной (правда, не в котле, доставленном шестеркой носильщиков, а на серебряном блюде),  и он радушно пригласил дома Афонсу разделить с ним трапезу, вкушая с царем плов из одного блюда. Однако губернатор, проявив то ли разумную сдержанность, то ли не менее разумную предосторожность (память об отравленном индийском десерте, видно, еще была слишком свежа в его памяти), поначалу вежливо отказался, сославшись на якобы существующий у португальцев обычай не садиться за трапезу, пока они в латах (а он был в полном рыцарском вооружении). Но затем Албукерки все-таки смягчился. Поддавшись на уговоры, губернатор Индии сдвинул свой щит вверх по левой руке, наполнил аппетитным кушаньем маленькую пиалу и, прислонив свое копье к плечу, отведал из нее немного плова, «дабы царь не подумал, что он погнушался его угощением». 

Братья устраненного Раис Ахмеда со своими сторонниками забаррикадировались в царском дворце, намереваясь дорого продать свою жизнь. Но с ними удалось договориться по-хорошему. Дом Афонсу позволил им перебраться со всем их движимым имуществом с острова на материк. В Ормузе воцарилось наконец, спокойствие.

Вечером царь совершил, при красноватом свете факелов, ярко отражаемом латами эскортировавших Турана португальцев, торжественный въезд в покорный ему отныне город. Когда перед ним растворились ворота дворца, с террасы прозвучал хор приветствовавших владыку Ормуза сладостных юных голосов, певших ему хвалебную песнь.

Во дворе губернатор Индии взял Турана за руки, ввел его в царские покои, где и попрощался с ним, сказав: «Если на то будет воля Вашего Величества, мы все готовы провести всю ночь во всеоружии на страже, дабы никто и ничто не нарушил Вашего покоя». И, невзирая на уверения Турана, что теперь, после расправы с заговорщиком Раис Ахмедом, он может спать спокойно даже с открытыми дверьми, распорядился выставить у входа в царские покои португальский караул.

Ормуз формально сохранил свою самостоятельность под скипетром царя Турана, но в действительности перешел под власть Афонсу Албукерки. Стоило ему только свистнуть, - и Туран готов был «служить», как отлично выдрессированный хозяином песик. Столь послушный и понятливый монарх был дому Афонсу   весьма по вкусу. И потому он охотно поддерживал иллюзию полновластия Турана, при всякой возможности и по всякому поводу демонстрируя на людях свою подчиненность ему и выражая царю Ормуза свое нижайшее почтение. Албукерки преклонял перед юным Тураном колено, как вассал – перед своим сеньором. Всегда стоял в присутствии царя с непокрытой головой. Никогда не давал ему приказы, а только дружеские советы. Хотя его хитроумно и искусно сформулированные советы были в действительности повелениями.

Так, например, дом Афонсу был обеспокоен присутствием в Ормузе большого числа вооруженных людей (не из числа его португальцев и малабарцев, разумеется). И потому он высказал Турану опасение, как бы тот не был – упаси Аллах! – сражен ненароком стрелой, выпущенной тайным сторонником братьев Раис Ахмеда или иным недоброжелателем. Благодарный генерал-капитану за столь трогательную заботу о его, царя Ормуза, безопасности, Туран не замедлил запретить ношение оружия всем ормузцам (конечно, кроме своих собственных телохранителей).

В другой раз Албукерки, сославшись на угрозу нападения египетского флота, попросил царя Турана передать ему часть ормузской артиллерии. 

«Забирайте хоть все мои пушки!» - без колебаний ответил Туран. Его не столь преданный дому Афонсу визирь, желавший сохранить хотя бы тяжелые бомбарды, предусмотрительно закопанные им в землю, возразил, что будет тяжело их снова откопать.

«Не беспокойтесь, с этим, шутя, справятся мои люди!» - отвечал ему с улыбкой Албукерки. И не оставил Ормузу ни единой пушки.

Спустя некоторое время он напомнил царю Турану о предъявленном восемью годами ранее Кожиатару требовании, согласно которому Ормузу надлежало возместить португальцам в двойном размере понесенные теми военные расходы. Не слушая возражений и контрдоводов Раснорадина, Албукерки оценил сумму причитающейся португальцам компенсации в сто двадцать тысяч серафимов, и Туран безропотно согласился их выплатить.

Но и после всего этого список пожеланий губернатора Индии не был исчерпан. Во время очередного визита во дворец, он велел позвать двух царских племянников, приласкал их (его любовь к детям была общеизвестна) и, бросив взгляд на визиря, сказал: «Ваш бедный отец был, как мне рассказали, отравлен». После чего обратился к царю Турану со словами: «Дети Вашего покойного брата должны получить достойное их положения воспитание – ведь они – Ваши наследники». Добавив, что, ради обеспечения безопасности наследников ормузского престола,  они должны будут впредь, вместе со своей матерью и всеми своими слугами, проживать в португальском форте (естественно, за счет царя Турана).

Получив, таким образом, безотказное средство оказания давления на Турана (на случай, если тот, паче чаяния, вдруг проявит несговорчивость или строптивость),  Албукерки отправил пятнадцать прежних, ослепленных ормузских царей с их чадами и домочадцами из Ормуза в Гоа. Ведь ослепленные цари с подрастающими детьми были главными пружинами внутриполитической жизни Ормуза. Поэтому губернатор Индии счел разумным сделать вечные интриги ормузских вельмож беспредметными. Содержание высланных в Гоа пятнадцати царских семейств опять-таки оплачивалось из казны царя Турана.

Как чаще всего – и в Индии, Албукерки не вмешивался в дела правления и управления Ормузом. Правда, он распорядился сколотить на базарной площади помост с установленной на нем виселицей. Рядом с виселицей была установлена плаха, предназначенная для отсечения рук или голов. Когда все было готово, дом Афонсу пришел туда ночью, преклонил колени на первой из ступеней, ведших к эшафоту, и, обнажив голову, воскликнул: «Да благословит и да возвеличит тебя Бог, розга царского правосудия, угодная Богу, ибо ты караешь делающих злое и защищаешь праведников, не способных защитить себя своими собственными силами!».

Виселицу и плаху губернатор Индии предоставил в распоряжение царя Турана, который, впрочем, «никогда не выносил смертного приговора, не получив на то моего одобрения», как писал дом Афонсу королю.

Теперь пришла пора заняться достройкой столь дорогого сердцу Албукерки форта.

Ранним утром 3 мая старый рыцарь Ордена Сантьягу и все его капитаны, с кирками, взятыми на плечо, явились на место начала строительных работ в сопровождении священников и, под пение псалмов, провели первую борозду. После того, как землекопы вырыли ров вдоль этой борозды, губернатор бросил на дно этого рва пять золотых монет, а затем заложил сверху первый камень фундамента нового форта.

Так наконец исполнились сказанные домом Афонсу в далеком 1507 году пророческие слова. Преисполненный радости, он докладывал дому Мануэлу Счастливому: «Таким образом, все в Индии приведено в порядок, не считая Красного моря и Адена, к которым нас, однако же, весьма приблизил Ормуз, овладение которым значительно повысило наш престиж в Индии…Теперь я могу требовать от царя Камбея не только разрешения построить форт в Диу, но и сам Диу со всеми доходами, и я не сомневаюсь, что он отдаст мне город».

В том же самом докладе королю дом Афонсу написал, что для предстоящей экспедиции к Красному морю приказал построить две галеры на верфях Кочина и еще две – на верфях Каликута, причем постройка этих кораблей не будет стоить ему ни гроша. Как Албукерки удалось этого добиться, становится понятным из его следующих слов: «Самурим попросил меня позволить ему отправить в Аден два торговых судна, но я отказал ему, ибо первоначально намеревался воевать с арабами и турками. Когда же я позднее решил плыть не в Аден, а в Ормуз, то, сделав из нужды добродетель, согласился выполнить просьбу самурима, но при условии, что за это каликутские купцы построят для меня за свой счет две большие галеры. Вопреки моим ожиданиям, они согласились, так что скоро я смогу поставить в строй четыре новые галеры».

Будущее казалось исполненным самых блестящих возможностей. Имея в руках неиссякаемые «золотые копи» Ормуза, можно было больше не беспокоиться о финансировании даже самых амбициозных проектов. Колония Гоа уже перешла на самоокупаемость и обещала вскоре стать доходным предприятием. Малакка изначально была таким доходным предприятием, несмотря на все потери, впрочем, неизбежные во всяком перспективном, новом деле. Каликут давал немало средств  за счет высоких таможенных пошлин, и «если Бог позволит нам закрепиться в Массауа на эфиопском побережье, в Вашу казну, кроме золота, потекут также доходы от тамошней ловли жемчуга».

Хотя повторное завоевание Ормуза домом Афонсу было почти бескровным (не считая устранения Раис Ахмеда), оно вознесло славу Албукерки до небес. Его имя обрастало легендами, как некогда – имя его кумира Александра Македонского, покорителя Персии и Индии. Повсюду в тех же Персии, Индии и Аравии только и было разговоров, что о непобедимом, грозном португальском покорителе морей и суши. Бесчисленные правители больших и малых государств региона Персидского залива  стремились наладить с им как можно более тесные и дружеские отношения. Так, например, Мирабусака, персидский правитель области, простиравшейся вдоль границы с Аравией, писал ему в своем послании: «Я, Ваш смиренный раб и верный друг, охваченный единственным желанием служить Вам, говорю Вам тысячу раз, как низко я склоняюсь перед Вами. Я кричу во весь голос, что являюсь Вашим слугой. Я посылаю к Вам Кожи Алахатим Мухаммеда, который скажет Вам, что оба мы, Вы и я суть одно целое. Окажите ему доверие, и не забывайте нас. Сообщите мне Ваши пожелания. Позволив мне исполнять их, Вы тем самым окажете мне величайшее благодеяние.  Не могу присовокупить к написанному более ничего, кроме: Да приумножит Бог Ваши владения!»

В не менее высокопарной манере выражал свои чувства в полученном домом Афонсу чуть позднее послании правитель Басры:

«Довожу до сведения великого капитана, творящего дела справедливости, повелевающего на суше и на море, и творящего добро на суше и на море, что наши желания совпадают и что мы ему покорны. Творимая Вами справедливость – желанна для всех людей, и мы надеемся, что Вы сочтете нас не менее достойными, чем Мирабусака и Абрихам Бег  (вероятно, Ибрагим-бег или Ибрагим-бек – В.А.), также оказав нам честь стать получателями Ваших писем и посланий. Мы желаем жить с Вами в мира и служить Вам всеми возможными способами. Наша страна – в Вашем распоряжении. Наши вассалы – Ваши вассалы, наши сыновья – также и Ваши. Достопочтенный Сид Мухаммед находится на пути к Вам. Я желаю, чтобы ничто не встало между нами, и если Вы что-либо прикажете Сиду, Ваш приказ будет для него равнозначным моему приказу». И так далее в том же духе…

В аналогичном стиле были написаны послания властителей Лары и Бахрейна, да и других правителей региона. Однако, кроме их послов и гонцов с письмами, Ормуз посещали и многочисленные частные лица, желавшие своими глазами увидеть предмет своего восхищения – Афонсу Албукерки, нового Искандера Зуль Карнайна. Правящие государи присылали своих художников с заданием написать для них портрет великого завоевателя. Ворота форта ежедневно осаждали толпы любопытных, дожидавшихся возможности быть впущенными внутрь – полюбоваться на овеянного славой покорителя моря и суши.

Как говорится, «гром победы раздавайся!» Вот только победитель был смертельно болен.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

ПОСЛЕДНЕЕ ПЛАВАНИЕ

Неукротимый дух, в сочетании с железным здоровьем, способен помочь человеку прожить долгую, но, увы, не вечную жизнь. Пословица гласит: «В здоровом теле – здоровый дух». Но дух может всегда оставаться здоровым, а вот тело, к сожалению, нет.

Албукерки без остатка израсходовал весь отпущенный ему Богом запас своей недюжинной жизненной силы. Половины тех бурных лет, которые он прослужил в Индии губернатором португальских владений, хватило бы, чтобы превратить обычного человека в полную развалину.

Еще не исцелив свои тяжелые раны, полученные при налете на Каликут, он штурмовал Гоа, руководил в тяжелейших условиях военными действиями, и бестрепетно переносил долгую голодовку вместе со своим запертым в речной ловушке флотом. На этот же тяжелый год пришлось вторичное покорение Гоа и закрепление достигнутых успехов. На следующий год последовала экспедиции в Малакку. Взятие, несмотря на все сопутствующие сложности, города и спешное строительство там форта в условиях удушающей жары заполнили последующие восемь месяцев, затем последовало кораблекрушение на обратном пути в Индию из Малайи. Потом, без всякой передышки, пришлось брать приступом Бенаштарим, штурмовать Аден, провести целый год в Индии, улаживая тамошние дела, и окончательно подчинять Ормуз власти короля Португалии.

Как может убедиться уважаемый читатель, Афонсу Албукерки едва успевал решить одну задачу, как ему приходилось браться за другую, также срочно требующую решения. И все эти огромные усилия ему приходилось предпринимать в условиях климата, подрывающего энергию непривычного к нему белого человека. В наше время люди европейского происхождения, которым приходится жить и работать в тропиках, пользуются правом регулярного оплачиваемого отпуска в зоне умеренного климата. Албукерки же, если и покидал на время побережье Индии, то лишь для того, чтобы – в самое жаркое время года, из-за муссона – проложить морской путь в Малакку, к Красному морю или Персидскому заливу. На протяжении девяти лет он не жил в условиях более умеренного климата.

Кроме проблем, связанных с тяжелыми климатическими условиями, на его здоровье сказывались постоянные заботы, связанные с недостатком сил и средств. Необходимость выполнять силами всего лишь сотен людей  работу, для выполнения которой их требовались тысячи; поддерживать в боеспособном состоянии войска, которым хронически не хватало снаряжения; владычествовать, без провианта и материалов, на прохудившихся кораблях, над морями; применяясь к обстоятельствам, маскируя свою реальную слабость, изощрять весь свой ум, всю свою находчивость, всю свою изобретательность в изыскании средств и путей для того, чтобы, будучи фактически предоставленным лишь самому себе, играть перед внешним миром роль полновластного вершителя судеб этого мира, опирающегося на всю мощь безоговорочно поддерживающей его во всех начинаниях великой державы.

То, что Албукерки любил свою неблагодарную задачу, в награду за которую чаще всего получал лишь мелочные придирки и критические замечания от короля Мануэла, что он предавался ее выполнению всей душой и всем сердцем и жил лишь ради нее, а не ради чего-либо другого, недвусмысленно явствует из  его писем. А то, что он на протяжении столь продолжительного времени так стойко переносил невероятные физические, нравственные и нервные нагрузки, связанные с выполнением этой его главной, а точнее – единственной жизненной задачи, доказывает его невероятную физическую крепость. Однако неизбежно должен был наступить тот черный день, в который его тело стало уступать его духу в стойкости и силе. К концу   1514 года губернатор начал понимать, что достиг предела своих физических возможностей, и приближается к концу своего жизненного пути. Привычный для дома Афонсу бег наперегонки со временем стал неотвратимо превращаться в бег наперегонки со смертью.

Всякий другой снизил бы темп или попросился бы в отставку. Албукерки же только крепче стиснул зубы, удвоил свои усилия, и твердо решил с пользой для короля и отечества провести в Индии остаток жизни. Он все еще надеялся дожить до взятия Адена.

Не упуская эту цель из виду, он приложил все усилия к ускоренному завершению строительства ормузского форта. Если дом Афонсу хотел успеть отплыть со следующим муссоном из Гоа к Красному морю, форт в Ормузе надлежало достроить к до наступления декабря. Ему, подчинившему своей власти Малакку, контролировавшую морской путь на Дальний Восток, Гоа в середине побережья Индии и Ормуз, оставалось теперь только закрыть ворота в Баб-эль-Мандебский пролив, чтобы обеспечить нерушимость границ португальской колониальной державы. Однако и у него, несмотря на все мечты о будущей лузитанской мировой державе, случались минуты сомнений в их осуществимости. По плечу ли была столь гигантская задача его маленькому португальскому народу? Решение столь многих проблем зависело от столь немногих людей! И кто мог быть уверен в том, что сыновья великих отцов окажутся во всем «на высоте», полностью осознав возложенную на них великую ответственность, как перед памятью предков, так и перед идущими им самим на смену поколениями?

Капитаны считали стены ормузского форта недостаточно толстыми, но Албукерки вразумил их на этот счет: «До тех пор, пока эти стены не служат угнетателям, их толщина вполне достаточна. Если же в подвластных нам землях исчезнут человечность и доверие, даже самые толстые стены не помогут нам удержать их под нашей властью Португалия бедна. Когда бедняками овладевает дух стяжательства, когда они становятся алчными, им угрожает опасность очень скоро превратиться в угнетателей. Богатства Индии слишком соблазнительны. Я опасаюсь наступления времен, когда о нас пойдет слава не отважных воинов, но сребролюбивых и жадных тиранов-стяжателей».

Сам он был абсолютным бессребреником – вероятнее всего, соблюдая (скорее осознанно, чем неосознанно, хотя точно мы это навряд ли когда-либо узнаем), орденский обет нестяжания. Так же, как и другой орденский обет – безбрачия, ведя фактически, жизнь «инока в миру» (христианская традиция знает такой вид монашества).  И третий обет – послушания, орденский характер которого дополнительно подчеркивался тем обстоятельством, что он был во всем послушен королю, являвшемуся одновременно и Гран Мештри – Великим Магистром духовно-рыцарского Ордена. Впрочем, довольно об этом.

Любимое детище Афонсу Албукерки – форт, или крепость, был построен на мысе, далеко вдававшемся в море. Фундамент крепости частично находился под водой, вследствие чего каменщики, клавшие его, могли работать только в часы отлива. Кроме того, для подводных частей фундамента требовался особый, устойчивый к воздействию морской воды, раствор. Еще более трудоемкой работой было разрушение сохранившихся на материке старых, вышедших из употребления фундаментов, с целью их последующего использования в качестве стройматериала для форта. Стены нового оплота власти Португалии в Ормузе были защищены восемью возвышающимися над ними башнями, над которыми высилась громада возведенной внутри внешних стен крепостной цитадели. Поскольку на острове Ормуз не было своих источников питьевой воды, форт был снабжен на случай осады двумя огромными цистернами с каменными стенами, вместимостью в четыре тысячи тонн воды.   

Для европейцев постоянный тяжкий труд строителей под палящими лучами летнего солнца Персидского залива означал бы верную смерть. Поэтому губернатор разделил своих людей на двенадцать «стройотрядов» (или, если угодно, бригад строителей), работавших всегда по два в день. А вот туземные рабочие трудились на «ударной стройке» без всякого отдыха. «В помощь нашим португальцам  и малабарцам из Гоа я придал еще отряд ормузских строителей» - докладывал дом Афонсу королю «и потому под моим началом на стройке постоянно трудятся от восьмисот до девятисот человек».

День за днем палящие лучи солнца раскаляли голые песчаные дюны, по которым голые люди длинной чередой волокли тяжелые камни. Стены форта становились все выше, но строители были уже не в состоянии выносить все возраставшую нагрузку. Постепенно от истощения и перенапряжения, дизентерии и лихорадки умерли триста португальцев и почти все малабарцы.  Нередко строители падали мертвыми прямо во время работы.

Случайно губернатору стало известно, что флотские медики не слишком добросовестно исполняют свой врачебный долг, и даже отказываются бесплатно посещать больных (не говоря уже о том, чтобы бесплатно их лечить)! Дом Афонсу вызвал нерадивых эскулапов «на ковер» и поинтересовался причинами столь высокой смертности среди строителей форта. Когда ученая братия стала «пудрить мозги» генерал-капитану, не давая ему четкого ответа на поставленный вопрос,  губернатор взорвался: «Раз Вы, врачи, состоящие на королевском жаловании, не знаете причин заболеваний Ваших пациентов, придется мне поближе познакомить Вас с болезнью, от которой они умирают!»

Он заставил эскулапов таскать камни для форта до самой ночи, после чего отпустил их восвояси, сказав на прощание: «Ученым мужам, написавшим медицинские книги, помогающие Вам грести деньги лопатой, были неведомы болезни, вызываемые тяжелым трудом. Теперь, когда я дал Вам возможность познакомиться с ними на собственном опыте, Вы, полагаю, сможете лечить моих больных людей. Не забудьте при этом делиться с пациентами деньгами, так легко Вам достающимися. По-дружески советую Вам так поступать, ибо,  право, не хотелось бы видеть Вас в роли скованных цепями гребцов на галерах!»

Несмотря на изнурительный тяжелый труд в ужасную жару, никто из строителей не жаловался и не возмущался – все видели, что губернатор делил с ними все тяготы. Так, во всяком случае, пишет хронист…

Если Албукерки считал какую-либо работу необходимой, она должная была, по его мнению, быть выполнена, пусть даже ценой здоровья и самой жизни. Тем не менее, дом Афонсу воздавал должное усердию и трудолюбию своих португальцев.  И потому подчеркивал в своем последнем письме дому Мануэлу: «Рыцарям и фидалгу, завоевателям целых царств и покорителям столь многих городов, поверьте, очень горько умирать во время перетаскивания камней, как умер недавно Гарсия Куэлью».

Сам Албукерки в начале августа заболел дизентерией, причем в весьма тяжелой форме, «ибо он – человек преклонных лет и сильно истощен». В действительности губернатор португальской Индии не был таким старым, каким казался своему молодому секретарю – скорее всего, ему не было и пятидесяти пяти лет от роду. Но дом Афонсу никогда не позволял себе «расслабиться», взять отпуск, просто отдохнуть. Несмотря на жестоко мучившую его «поносную болезнь», он с утра до вечера руководил всеми работами, пока не слег окончательно в конце сентября. На протяжении одиннадцати дней он не общался ни с кем, кроме своего слуги и верного Перу д'Алпойма, прозванного «тенью губернатора».

Это неожиданное исчезновение движущей силы строительства нового форта не замедлило сказаться буквально во всем. Все работы застопорились. Португальцы начали по разным поводам конфликтовать с туземцами. По городу Ормузу поползли слухи о смерти губернатора.

Между тем, старый рыцарь Ордена Сантьягу был все еще жив, хотя и совершенно обессилен болезнью и переутомлением. Пока же Албукерки был жив, он знал обо всем, что творилось в зоне его ответственности. Узнав о положении дел в Ормузе, принимавшем все более угрожающий оборот, дом Афонсу решил что не может позволить себе роскоши продолжать почивать без забот на больничной койке. Он приказал перенести свою постель из внутренних покоев к окну, выходившему на стройплощадку. Оттуда губернатор, видный всем и каждому, мог не только наблюдать  за ходом строительных работ, но и разговаривать с каждым из строителей. Его состояние все ухудшалось, но возобновившееся под его надзором строительство форта продвигалось все дальше. Албукерки твердо рассчитывал в декабре быть в Гоа, не подозревая о том, что Гоа уже находится под фактическим управлением назначенного ему королем Мануэлом преемника – Лопу Суариша…

Королева Португалии, более разумная и дальновидная, чем ее самодовольный и самовлюбленный державный супруг Мануэл, как во всех вопросах до того, долго заступалась за Албукерки, прося оставить его на посту губернатора Индии, и даже обратилась к своему венценосному отцу – королю Арагона – ходатайствовать об оставлении Албукерки в этой должности. Но умный испанец предпочел не вмешиваться в дела соседней державы, его не касающиеся. Хотя и заметил, как бы мимоходом, в беседе с посланником Португалии, что не понимает, чего его венценосный зять Мануэл хочет добиться, отзывая Албукерки с Востока.

Дом Мануэл долго колебался. Однако Албукерки вот уже девять лет был далеко от Лиссабона, «за семью морями», а Лопу Суариш – рядышком, под самым боком, поддерживаемый своей многочисленной придворной родней. Хотя у дома Афонсу оставались еще друзья в Португалии, узы дружбы, как это ни печально, имеют свойство постепенно ослабевать, если друзья расстаются надолго…

В конце концов Суариш все-таки добился своего и в сентябре 1515 года высадился – ко всеобщему и не слишком лестному для него удивлению – в Индии. Гоа принял его с ледяной учтивостью и почти нескрываемым недовольством.

«Вероятно, мой брат, король Португалии, нуждается в Афонсу Албукерки для решения более важных задач» - заметил кочинский раджа. А каликутский самурим спешно укрылся в своем горном дворце, лишь бы только избежать встречи с новым португальским губернатором.

Столь холодный прием лишь усилил ненависть Суариша к Афонсу Албукерки. Он утешался лишь предвкушением того, какие чувства испытает тот, вернувшись из Ормуза и узнав, что его должность занята им, Лопу Суаришем.

Однако Албукерки, похоже, собирался лишить своего злокозненного преемника этого удовольствия, смежив навеки очи на земле Ормуза, под неумолчный плеск волн Персидского залива. Ибо даже ранней весной в Ормузе было жарко, как в печи. С каждым днем росло число заболевших и умерших. В ожидании скорой смерти, тяжелобольной губернатор созвал всех капитанов и фидалгу, строго приказав им беспрекословно повиноваться приказам того, кого король назначил ему в преемники. «Вы же сами понимаете, что иначе возникнет неразбериха и смута, которые неминуемо нанесут вред всему нашему делу – чем и как Вы тогда оправдаетесь перед королем?» Глубоко растроганные словами умирающего, все капитаны и фидалгу торжественно поклялись следовать его указаниям и приказам его преемника, после чего повторили, в индивидуальном порядке, свою клятву – на этот раз уже не в устной, а в письменной форме.

Албукерки же продолжал бороться со смертью, хотя и уполномочил Перу д'Алпойма самостоятельно делать не терпящие отлагательств распоряжения и подписывать срочно нуждающиеся в подписи бумаги, «ибо сам я более не способен надлежащим образом заниматься делами и решать вопросы».

В начале ноября строительство форта продвинулось настолько, то стало возможным установить бомбарды, наполнить крепостные склады провиантом и боеприпасом и залить воду в одну из крепостных цистерн. Гарнизон форта насчитывал четыреста солдат. Нести береговую охрану были отряжены три корабля португальского флота.  Офицеры и чиновники будущей фактории проходили тщательный отбор на «профпригодность» Каждый из прошедших этот отбор кандидатов на замещение должности получал особый «Режименту», содержавший подробнейшие должностные инструкции. Затем Перу д'Алпойм составил точную смету всех затрат, которым надлежало быть покрытыми за счет годовой дани с Ормуза.

После того, как Албукерки «внес таким образом полный и добрый порядок во все дела», он смог наконец пуститься в плавание, не зная (но, вероятнее всего, догадываясь), что этому плаванию суждено стать последним в его жизни. Возможно, в глубине его души оставалась крохотная искорка надежды на то, что морское путешествие возвратит ему силы (так, по крайней мере, утверждали доктора).

8 ноября Албукерки взошел на борт корабля с красивым названием «Флор да Роса» («Цветок Розы»). Это произошло в самый разгар полуденной жары, когда все живое укрывалось от зноя, где только могло. Он предпочел изнывать от жары, только бы избежать горечи расставания с жителями Ормуза, понимая, что «долгие проводы – лишние слезы». Ступив на палубу, дом Афонсу приказал поднять якорь – и «Флор ла Роса» вышел в море, снова бросив якорь лишь в миле от берега.

С этого «безопасного» расстояния дом Афонсу передал с гонцом свои прощальные наилучшие пожелания царю Турану с присовокуплением извинений за то, что обстоятельства непреодолимой силы не позволили ему сделать это лично. Через пару часов к борту «Цветка Розы» пристала пришедшая из Ормуза лодка, доставившая Гассана Али, придворного вельможу ормузского царя, передавшего для дома Афонсу партию засахаренных фруктов. Скорее всего, доставка фруктов была лишь поводом. В действительности царь послал своего придворного узнать, жив ли еще губернатор. Поскольку Албукерки считал необходимым, в интересах достройки форта и вообще в интересах Португалии, опровергнуть слухи и сплетни о его мнимой смерти, он, собрав остатки сил, принял Гассана Али в своей каюте, разыграв перед ормузцем, благодаря напряжению своей сверхчеловеческой воли, роль идущего на поправку пациента.

Впрочем, он и впрямь почувствовал себя немного лучше, сменив зной, пыль и вечный шум Ормуза на чистые просторы океана, чьи волны вспарывал своим килем «Цветок Розы», шедший на всех парусах, надуваемых свежим морским ветром. Как вдруг, на пятый день плавания, грянул гром среди ясного неба. С «Флор да Роса» увидели приближающийся с юга «дау». Может быть, судно везет новости из Индии? Корабли встретились, капитан «дау» поднялся на борт «Цветка Розы» и был отведен в  каюту Албукерки.

Этот капитан – мусульманин, совершавший плавание из Дабхола-Дабула в Малинди через Ормуз, сообщил дому Афонсу, что в Индию «два месяца тому назад прибыл новый губернатор с многочисленными кораблями и новыми комендантами фортов. Он прожил четыре недели в Гоа, после чего отправился в Кочин».

С того момента, как, услышав слова капитана «дау», Албукерки понял, что у него отняли дело всей его жизни, старый рыцарь прекратил борьбу со смертью. Чего ради было ему продлевать свое, ставшее отныне пустым и бессмысленным, земное существование? Он-то надеялся, что дом Мануэл не откажет ему на старости лет в единственной награде – умереть в Индии на посту ее губернатора. Но этой надежде не суждено было сбыться. Что же теперь ему оставалось? Влиться – пусть даже с герцогским титулом, пожалованным домом Мануэлом - в толпу паркетных шаркунов и лизоблюдов – знатоков «тайн лиссабонского двора»?   Ему, привыкшему передвигать восточных государей, словно пешки, на шахматной доске, перекраивая по своему усмотрению политическую карту Азии? 

«Португалия слишком мала для меня!» - вздохнул умирающий дом Афонсу.

При слабом бризе они медленно прошли Камбейским заливом. Впереди замаячил Дабхол. Албукерки приказал спустить с мачты королевский флаг, поскольку он больше не был губернатором Индии. И продиктовал свое последнее письмо дому Мануэлу – столь же деловое и сухое, как обычно:

«Сеньор!

Я пишу это письмо Вашему Величеству не собственноручно, ибо лежу на одре не болезни, но смерти. В память о себе я оставляю сына, которому завещаю все мое имущество, хотя оно и очень небольшое. Но я также завещаю ему то, что мне причитается за мою службу, а это очень много. В мою пользу и в пользу моего сына должно говорить достигнутое мною в Индии. Я передаю Вашему Величеству Индию, важнейшие позиции которой взяты нами и находятся в Ваших руках. Остается сделать лишь одно –  плотно закрыть врата в Красное море. Кстати говоря, я всегда советовал Вам, Сеньор, обеспечить оттуда безопасность Индии, избежав, таким образом, больших расходов.

Прошу Ваше Величество, памятуя об этом, в Вашей неизреченной милости, не оставить Вашей отеческой заботой моего единственного сына. Возлагаю мои надежды на Ваше Величество и на мою Государыню Королеву, передавая все мои дела на Вашу милость, которую я, умирающий теперь на Вашей службе, заслужил. Прошу также выплачивать моему сыну получаемый мной при жизни пенсион .

Писано на море, в шестой день декабря месяца 1515 года».

(Под этим написанным под диктовку дома Афонсу секретарем текстом письма умирающий старый кавалейру своей слабеющей рукою начертал:

Вашего Величества слуга

А. ди Албукерки).

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

ФИНАЛ

«Афонсу ди Албукерки, друг» - писал король дом Мануэл Счастливый, охваченный необычным для него беспокойством (сказавшимся на стиле письма) 20 марта 1516 года. «Согласно сведениям, полученным Нами через Венецию, египетский флот направляется в Индию. Хотя Мы и повелели Вам возвращаться на родину, но ныне считаем совершенно необходимым, чтобы Вы оставались (в должности губернатора Индии – В.А.).  С учетом опыта Вашей всегда успешной службы Нам и Ваших побед, одерживать которые Вам неизменно помогал Господь Бог, Мы полагаем, что сознание того, что Вы по-прежнему пребываете там (в Индии – В.А.), будет для Нас большим утешением.

А посему сообщаем Вам Нашу волю и Наше решение, требуем и повелеваем Вам с той ревностью и доброй волей, которые Вы Нам всегда выказывали, прогнать прочь флот султана (Египта – В.А.), если он там (у побережья Индии – В.А.) появится.»

К концу письма тон короля превратился в почти просительный, и даже умоляющий:

«Вы не могли бы сослужить Нам лучшей службы и не дать нам более глубокого удовлетворения…Мы всецело полагаемся на Вас, и, в случае выполнения Вами этих Наших повелений, будем чувствовать Себя совершенно успокоенными…»

Неосмотрительно и поспешно назначенный королем на место Албукерки, «Лопу Суариш, друг», также получил от послание от короля, навряд ли его осчастливившее. Ибо одумавшийся (лучше поздно, чем никогда) монарх Португалии назначил Суариша лишь правителем Кочина, Каликута и Малакки, отдав ему под командование всего-навсего четыреста солдат. Все остальное король передал Албукерки.

«Хотя Мы испытываем к Вам полное доверие» - писал дом Мануэл Суаришу вежливо, но твердо – «Ваши способности представляются Нам не достаточными для того, чтобы успешно дать отпор флоту султана, направляющемуся в Индию.  Да Вы и не можете обладать такими способностями, как Афонсу ди Албукерки по причине его многолетнего опыта. А посему Нам надлежит использовать во благо этот опыт, накопленный им на суше и на море и обеспечивший ему возможность одержать столько блистательных побед».

Спрашивается, что мешало дому Мануэлу принять во внимание все изложенные им в письме Суаришу вполне разумные соображения чуть раньше. Сделай он это, дом Афонсу Албукерки, создатель великой заморской державы Португалии, не уме бы от тяжелейшей депрессии.

Как уже не раз бывало прежде, египетский флот так и не появился в прибрежных водах Индии. Тем не менее, трехлетнее пребывание Лопу Суариша  в португальской Индии большой радости ему не принесло. Он отправился за море в надежде одержать победу над живым Албукерки, но прибыл туда лишь для того, чтобы слышать безмерно унижавшие его воспоминания об Албукерки мертвом. Эти воспоминания неотвязно преследовали вечного неудачника Суариша во время его экспедиции к Красному морю, неудачного рейда на Джидду, когда офицеры и их починенные открыто проклинали дома Лопу за его бесталанность, ставя ему в пример покойного Албукерки. Они не оставляли его и в Ормузе, чей молодой царь с сияющими глазами восхвалял дома Афонсу, превознося его до небес, вынудив Суариша, в конец концов, поспешно удалиться, даже толком не извинившись. Атмосфера же в Гоа – Гоа, прямо-таки жившем и дышавшем воспоминаниями об Албукерки -  была далеко не мирной. Ежедневно происходили стычки (в том числе вооруженные) между людьми, прибывшими в Индию с Суаришем, и ветеранами, служившими в Индии еще при Албукерки. «Любимцы губернатора (Лопу Суариша – В.А.) позволяли себе отзываться дурно об Афонсу ди Албукерки» - замечает Корреа - «а люди (прежде всего - португальцы – В.А.) в Индии терпеть этого не могут».

А что же дом Мануэл Счастливый? Ни сей монарх, легкомысленно и необдуманно отозвавший из Индии живого Афонсу Албукерки,  ни даже его преемник на престоле Лузитании не осмелились перевезти в Португалию бренные останки усопшего и похороненного в индийской земле дома Афонсу. Пять десятилетий прах Албукерки покоился в столь дорогом его сердцу при жизни Гоа. «Ибо, пока гроб Албукерки остается там, я спокоен за безопасность Индии» - признавался в приливе откровенности дом Мануэл Счастливый (сам упокоившийся навечно в Белемском соборе, рядом с Вашку да Гамой).

Король и не подозревал, что под каменным надгробием в Гоа было похоронено нечто неизмеримо большее, чем истлевшее тело его верного слуги, непобедимого флотоводца и полководца. Смерть Албукерки подвела жирную черту под эпохой открывшихся перед Португалией блестящих перспектив. Данное обстоятельство было осознано не всеми и не сразу, но постепенно мечта о подчинении полного пряностей, золота и прочих драгоценностей Востока стала становится все более и более беспочвенной, пока вообще не угасла в сознании португальцев.

Хотя еще на протяжении, как минимум, семидесяти лет Португалия продолжала славиться на весь Восток великими деяниями своих сынов, задуманной домом Афонсу Албукерки великой колониальной империи не хватило, в итоге, жизненных сил – прежде всего, по причинам, связанным с неспособностью его преемников встать вровень с ушедшим в мир иной «титаном Возрождения». Самое же обидное заключается в том, что первое звено роковой цепи событий, приведшей к крушению португальского великодержавия, выковал сам король дом Мануэл Счастливый, когда принял решение сменить дома Афонсу Албукерки домом Лопу Суаришем.

Здесь конец и Господу Богу нашему слава!

ХРОНОЛОГИЧЕСКАЯ ТАБЛИЦА

ВАЖНЕЙШИЕ СОБЫТИЯ В ЖИЗНИ АФОНСУ АЛБУКЕРКИ

1460 – Вероятный год появления на свет Афонсу ди Албукерки

29 декабря 1473 – Датировка грамоты о назначении королем суммы в шестьсот рейсов ежегодно на воспитание Афонсу ди Албукерки

1481-1488 – Служба в Марокко

1490 – Зачисление в лейб-гвардию короля Жуана II.

В 1503 году (Первое плавание в Индию):

6 апреля – Отплытие из Белема

Конец сентября – Прибытие в Кочин

В 1504 году:

25 января – Отплытие из Каннанури

Июль – Прибытие в Лиссабон

В 1506 году (Второе плавание в Индию):

6 апреля – Отплытие из Белема

Октябрь – Прибытие в Мозамбик

С ноября 1505 по январю 1507 года – Исследование Острова Луны (Мадагаскара)

В январе 1507 года:

Апрель – Прибытие на остров Сокотру

10 августа – Отплытие к побережью Омана

18 августа – Подчинение Калията

2 августа – Захват Кургата

2 сентября – Разгром  Муската

16 сентября – Подчинение Сохата

22 сентября – Разрушение Офрасаома

25 сентября – Прибытие Албукерки в Ормуз

Октябрь – Начало строительства в Ормузе португальского форта

В 1508 году:

Январь – Начало конфликта с Ормузом

Конец  января – Дезертирство капитанов

6 февраля – Отплытие из-под Ормуза

25 августа – Разрушение Калията

13 сентября – Начало морской блокады Ормуза

3 ноября – Отказ от продолжения блокады Ормуза

14 декабря – Прибытие в Кочин

В 1509 году:

Февраль – Победа Алмейды в морском сражении с «маврами» при Диу

9 сентября – Арест Албукерки и его ссылка в Каннанури

28 октября – Прибытие Албукерки и маршала Португалии Коутинью в Кочин

5 ноября – Вице-король Алмейда передает управление Индией Албукерки

В 1510 году:

5 января – Рейд на Каликут

1 марта – Первое завоевание Гоа

16 мая – Занятие острова Гоа войсками Идалкана

24 мая – Уход португальцев из Гоа на корабли

15 августа – Отплытие флота Албукерки

17 сентября – Прибытие в Индию очередного «перечного флота» из Португалии

25 ноября – Окончательное покорение португальцами Гоа

1 декабря – Начало строительства в Гоа португальского форта

В 1511 году:

Конец апреля – Отплытие в Малакку

25 июля – Первый штурм Малакки

24 августа – Завоевание Малакки

Октябрь – отплытие эскадры к Молуккским «островам пряностей»

В 1512 году:

Январь – Отплытие из Малакки

Ноябрь – Осада и взятие Бенаштарима

Декабрь – Прибытие посланника эфиопского негуса

В 1513 году:

7 февраля – Начало экспедиции к Красному морю

23 апреля – Неудачный штурм Адена

1 мая – Начало плавания по Красному морю

1 июня-15 июля – Остановка на острове Камарам

4 августа – Отплытие в Гоа

Октябрь – Заключение мира с Каликутом

В 1514 году:

Обустройство колонии Гоа. Попытка отравления Албукерки (в декабре месяце).

В 1515 году:

Конец марта – Окончательное покорение Ормуза

Середина апреля – Прием посла шаханшаха Персии

3 мая – Начало строительства нового форта в Ормузе

2 сентября – Прибытие в Индию Лопу Суариша

Конец сентября – Начало смертельной болезни Албукерки

1 ноября – Албукерки пишет завещание

8 ноября – Отплытие из Ормуза

6 декабря – Умирающий Албукерки диктует свое последнее письмо королю Мануэлу I  Счастливому.

16 декабря – По прибытии Албукерки в Гоа болезнь уносит старого рыцаря в могилу.

Добавить комментарий

Оставить комментарий

Поиск по материалам сайта ...
Общероссийской общественно-государственной организации «Российское военно-историческое общество»
Проголосуй за Рейтинг Военных Сайтов!
Сайт Международного благотворительного фонда имени генерала А.П. Кутепова
Книга Памяти Украины
Музей-заповедник Бородинское поле — мемориал двух Отечественных войн, старейший в мире музей из созданных на полях сражений...
Top.Mail.Ru