Главы из воспоминаний

Сергей Сергеевич Шульц родился 15 декабря 1898 г. в Костроме, где тогда служил его отец, географ и путешественник. Учился в петербургских гимназиях Штейнберга и К. Мая, а в 1913 г. поступил в младший общий класс Морского корпуса. Был очень дружен с Б.Б. Лобач-Жученко, впоследствии известным советским яхтсменом, автором воспоминаний о корпусе. За участие в снятии красного флага был 24 апреля 1917 г. исключен и направлен в инженерную маршевую роту. В январе 1918 г. окончил ускоренные курсы в Елисаветградском кавалерийском училище, участвовал в Ярославском восстании, после его поражения пробрался в Пермь. Здесь он служил в составе Второго дивизиона белой Камской речной флотилии. Будучи по образованию и моряком, и кавалеристом, организовал конную разведку сперва во флотилии, а после — при Морском учебном батальоне армии А.В. Колчака. За проявленную в боях храбрость трижды был награжден орденами. Между тем конец белой армии приближался. В ночь на 7 января 1920 г. в Иркутске был арестован адмирал Колчак. Тогда же вместе с большой группой офицеров Шульц был захвачен красными. Судить их, в отличие от верховного правителя, никто не собирался — утром вывели на городскую площадь и начали расстреливать. Спасло чудо — небольшой группе помогли бежать мобилизованные крестьяне (говорят, за это они сами поплатились жизнями).

В отличие от большинства товарищей по оружию, С.С. Шульц не стал эмигрировать. Его удержало чувство долга перед находившейся в Петрограде семьей. Ему опять повезло — во встреченной им на Подкаменной Тунгуске гидрографической экспедиции оказались знакомые выпускники Морского корпуса, они выдали документы о работе Сергея Сергеевича с ними в течение всех лет Гражданской войны. Летом 1921 г. он смог вернуться в Петроград.

В 1928 г. С.С. Шульц окончил географический факультет университета и поступил на работу в Институт геологических карт АН СССР. Он участвовал во многих экспедициях, стал одним из основоположников нового направления — новейшей тектоники, в 1941 защитил диссертацию и получил степень доктора геолого-минералогических наук. В 1949 г., предчувствуя арест, уехал преподавать в Среднюю Азию. Начиная с 1954 г. более 20 лет он возглавлял кафедру геоморфологии геологического факультета ЛГУ. Являлся признанным авторитетом в СССР и за рубежом. Скончался 18 августа 1981 г., погребен на Нововолковском кладбище¹.

Фрагмент воспоминаний Сергея Сергеевича Шульца, написанных им в 1970-е гг., любезно предоставлен для публикации его сыном, С.С. Шульцем (мл.) — геологом, поэтом, историком.

Морской корпус

Осенью 1913 г., после напряженных занятий в Крупелях, мы с Брониславом Казимировичем Юзефовичем приехали в Петербург на экзамены. После их благополучной сдачи я был принят в 6-ю роту Морского корпуса.

Морской корпус помещался в большом трехэтажном здании, фасад которого выходил на Неву и занимал участок, ограниченный 11 и 12 линиями. Вдоль той и другой протягивались далеко идущие крылья здания. Против них помещались Патриотический (на 10 линии) и Елизаветинский (на 13 линии) институты. «Среди двух роз сидел матрос». Вдоль фасада Морского корпуса протягивалась колоннада (белые колонны на желтом фоне здания). В левой части фасада помещался парадный подъезд. Из вестибюля широкая лестница поднималась во второй этаж. Здесь помещался приемный зал, куда приходили к нам родные и знакомые. На стенах висели белые мраморные доски с золотом написанными фамилиями окончивших первыми корпус последовательно по годам.

Вдоль невского фасада, помимо приемного зала по правой стороне коридора, находились какие-то административные помещения, в том числе большой кабинет дежурного по корпусу, а по левой стороне — карцеры. В конце коридора помещались две комнаты — лавочка и учебный класс, а после поворота вдоль 11 линии — классы и кабинет физики. Против него в коридоре Компасный зал. В первом и третьем этажах правого крыла находились помещения 5-й и 4-й кадетских рот.

С другой стороны от фасадного коридора и от парадного входа, вдоль крыла, идущего по 12 линии, шел узкий «звериный коридор» с барельефами зверей, украшавшими некогда парусные корабли. Коридор этот огибал залы музея и библиотеки и соединялся с другим, ведшим в столовый зал. В этом коридоре, помню, вдоль правой стены — кегельбан, и дальше вход в помещение 1-й роты, а слева за стеклом маленький кабинет дежурного офицера по первому (гардемаринскому) батальону и картинная галерея.

Столовый зал занимал пространство второго и третьего этажей и имел высоту около 10-12 метров, при длине более 70 метров и ширине примерно 40 метров. Он был двухсветный. Один ряд огромных окон выходил на 12 линию. Другой ряд окон находился напротив и выходил на двор. Вдоль правой стены зала до окон был вход в 1-ю роту и во двор, далее, после ряда окон — на лестницу в 3-ю роту, помещавшуюся в первом этаже. На противоположном конце зала вход в шестую роту. Здесь стояла большая, почти достававшая потолка, модель брига «Наварин» с искусно сделанным такелажем, маленькими пушками и андреевским флагом на гафеле корабля.

У левой стены зала стоял памятник Петру Великому — основателю Корпуса. Этот большой (несколько больше человеческого роста) бронзовый памятник принадлежал к лучшим работам Антокольского. Решительность и сила мощной фигуры с откинутой назад рукой с тростью, в которой чувствуется движение и власть, с кадетских лет заставили поверить меня в Великого Императора и помириться с массой грубости и зла, принесенного им многим отдельным людям.

«Царь Петр любил порядок
Почти как царь Иван,
И так же был он сладок,
Порой бывал и пьян».

Но я на одну доску их не могу поставить. Может быть, причина тому памятник в Столовом зале Морского корпуса².

На стене за памятником висели белые мраморные доски с фамилиями георгиевских кавалеров, окончивших корпус.

Над частью зала у входа в него возвышались хоры, на которых в торжественных случаях, а также постоянно по вторникам и четвергам во время обеда играл оркестр высокого качества. Обычно в зале были расставлены многочисленные столы, за каждым из которых помещалось 14-15 человек — семь с одного конца и семь с другого (два «полустолья»). Во время строевых учений и парадов столы убирались.

Вход в шестую роту на уровне второго этажа соединял столовый зал с непосредственно примыкающим трехэтажным домом, выходящим на 12 линию, и отдельный внутренний двор. В первом этаже этого дома был выход на двор и помещались две соединенные арками спальни. Во втором этаже находился ротный зал, с конторками по стенам. Здесь же были комнаты с индивидуальными шкафчиками для одежды (цейхгауз) и карта. На третьем этаже находились два класса, 61-й и 62-й, и зал.

Вот в этот-то дом, со входом с 12 линии, через двор, и был я приведен мамой в шестую роту Морского корпуса.

Исполнилась моя мечта. Но когда провожавшая меня мама ушла, я почувствовал себя очень одиноким. Никого родного. По роте ходили разно одетые мальчики, кто в форме гимназиста или реалиста, кто в форме кадета, кто в домашней одежде — без формы. Кадеты чувствовали себя независимо и даже пытались командовать. Особенно один из них, «старый кадет Горский» (потом выяснилось, что он в кадетском корпусе был-то всего год).

Я был в черных штанах и в синей шерстяной блузе — в костюме, очень похожем на то, что нам скоро было выдано. Без погон, конечно. Или, вернее, без белых шнурков, заменявших погоны у кадет шестой роты Морского корпуса. Не помню. Чуть ли не в первый день одиночества присмотрелся я к реалисту Лобач-Жученко.

По внешнему виду состав кадет был достаточно пестрый. Однако все это были мальчики из интеллигентных дворянских семейств, достаточно хорошо воспитанные, умеющие держать в руках ножик и вилку и, в общем, одинаково настроенные.

Возглавлял роту капитан второго ранга Николай Иванович Берлинский, по прозвищу Ветчина. Цвет лица у него был как ветчина. Говорили, что, работая в корпусе, он спускался под воду как водолаз. Кто-то из не любивших его матросов наступил на подающий воздух шланг. Однако Берлинского вытащили и откачали. Но следствием «любви матросов» остался цвет лица и перевод для «воспитания» кадет в корпус.

Воспитанием кадет шестой роты, кроме Ветчины, занимались: старший лейтенант Шестаков — известный штурман, лучший знаток шхер Балтийского моря, толстый, неуклюжий и добрый «Бабка»; лейтенант Скрыдлов (рыжий и тоже не злой) и лейтенант Страхович — «Манька», самый молодой, самый придирчивый враг кадетов (унтер-офицеров из гардемаринов в шестой роте я не помню).

Все это подчинялось строгой системе в жизни и в занятиях. Кадеты получили номера (я был № 34), сохранявшиеся за ними и в последующих ротах. Номера были даны по порядку суммы баллов на вступительных экзаменах. В зависимости от номера кадеты были разделены на два отделения (класса). При этом все нечетные номера шли в первое отделение (61-й класс), все четные — во второе отделение (62-й класс). Например, скажем, Александров был (по экзаменам) первым учеником — 1-е отделение, а Вердеревский — вторым учеником — 2-е отделение. Таким образом, оба класса были более или менее равны по знаниям (я был 34-м, Борис — 42-м).

Распорядок дня был следующим. Побудка в 7 часов. Утром появлялся матрос-горнист или барабанщик и на пороге спальни трубил или бил побудку — сигнал для просыпавшихся кадет особенно неприятный. Надо было быстро вымыться и прочее, одеться и построиться в ротном зале. Оттуда нас строем, в ногу, вели в Столовый зал, и мы втягивались на свои полустолы.

Получали кружку чая и свежую булку. Если хотелось еще чая, можно было крикнуть дежурного (дневального) матроса с чайником. У меня ломался голос и я могучим басом кричал: «Дневальный!» (дневальный хватался за чайник), а потом — дискантом: «Чая!»

После чая — прогулка строем по улице. В бушлатах. По панели шел лишь дежурный офицер и сопровождавшие его ловчилы («ноги болят» или что-нибудь еще).

В 9 часов мы сидели в классах. После трех уроков — завтрак: котлеты с гарниром или рагу, или фаршмак, или (это лучше всего) гурьевская каша. Можно было попросить «добавочных котлет», тоже очень вкусных, горячих, со сковороды. Был и чай.

После завтрака опять уроки (два), отдых и в 5 часов обед из трех блюд. Суп, второе и сладкое (большей частью пирожные). После обеда и перерыва все садились в ротном зале за свои конторки и с 7 до 9 часов готовили уроки. Ходить по роте, разговаривать между собой не разрешалось.

Потом кто что.

В 10 чай и не позже 11 — в кровати.

Уроки, особенно в шестой роте, были разные. Мы любили географию. Преподавал ее Павловский — увлекательно рассказывал о своих многочисленных личных путешествиях по далеким странам.

По естественной истории у нас был старый-престарый выживший из ума преподаватель Аникиев. Он занимался только с одним (нашим) классом только для того, чтобы корпус имел право выплачивать ему зарплату как преподавателю, многие годы ведшему естествознание, не будучи в штате. Мы, мальчишки, зная, что он плохо слышит, вместо ответа несли всякий вздор или просто беззвучно шевелили губами. А однажды даже вымазали его стул клеем и он, к общему удовольствию, прилип.

Закон Божий преподавал Поспелов — батюшка толстый и добрый. Всем ставил высший балл и, по просьбе класса, рассказывал нам интереснейшие события из своей жизни священника. Мы просили хором: «Батюшка! Расскажите нам что-нибудь божественное, посмешней».

Помню преподавателей иностранных языков: француз месье Гризар — тоже милый и добродушнейший человек. Ко мне он благоволил, хотя я и был безграмотным. Как-то скучающему у окна кадету пришло в голову завопить: «Балтийский завод горит!» Все повскакали со своих мест и бросились, некоторые перескакивая с парты на парту, к окнам. Месье Гризар тоже подошел к окну: «Ou, ou?» Но ничего не увидев, рассердился. Но мы запели: «Vive la France et la Russie et M. Grizar aussi»³, — и старик умилился. Любопытно, что это повторялось с равным успехом ежегодно. И тогда, когда из классов нельзя было увидеть Балтийский завод!⁴

Мистер Скотт был фигурой совершенно английской. Плотный, среднего роста с красным в жилках лицом, он олицетворял уверенность и превосходство своей нации. Преподавал в Морском и Пажеском корпусах. Написал, вместе с мистером Бреем, учебник английского языка, отличавшийся иногда непревзойденными шедеврами. Так, например, на какой-то странице были помещены (без порядка) отдельные «русские» фразы, которые требовалось перевести на английский язык: «Что это за рыжая собака с белой головой?» «Это моя бабушка, которая ест орехи».

Он уверял, что все лучшее получила Россия из Англии. Например, чай был привезен в Архангельск при Петре, а потому и называется «чай» (испорченное английское «tea»). А мы говорим, что чай еще при Иване Грозном привозили из Китая в Москву, а в Сибири и Средней Азии он был известен еще раньше. И назывался «чай».

Рассказывали, что в каком-то из прежних выпусков корпуса он спросил у кадета — почему его называют Толстой, а не Толстый? На что тот ответил: «А почему вас зовут Скотт, а не Скотина?» Однако мистер Скотт сразу отпарировал: «Потому, что я английский Скотт, а не русская скотина!» Впрочем, он на кадет не жаловался, из класса не выгонял, а острил и строго требовал знаний⁵.

Однажды я, воткнув в парту несколько перьев, пускал катиться меж них вставочку (ручку). Он посмотрел и сказал: «Шулц играет». И меня долго дразнили этой всем понравившейся фразой.

Впрочем, со знаниями языка у меня было неблагополучно. В конце шестой роты только мои занятия на Пасху в Киеве с мисс Гарнет помогли мне получить удовлетворительный балл.

Что-то другие преподаватели мне не припоминаются.

Да! Много времени уделялось строевым учениям. Сначала это были занятия небольших групп, каждая со своим унтер-офицером (матросом-строевым инструктором). У нас был боцманмат Белоконь (или Рябоконь). Он гонял нас без устали. Заставлял шагать в ногу, поворачиваться «кругом марш!», отдавать честь и отвечать на приветствие.

Потом начались ротные занятия. Здесь уже командовал Ветчина. «Повзводно!»... Во главе 1-го взвода — Бабка, часто путает. Склонности к строю у него нет, так же как и у нас у всех. Резкие замечания Бабке, при кадетах, вызывали к нему сочувствие.

Наконец после соответствующей подготовки нас стали брать на большую прогулку всем корпусом по набережной Невы — до Зимнего дворца. Под звуки оркестра продефилировав перед дворцом, возвращались обратно. Происходило это раз в неделю. Кажется, по четвергам. Шестая рота, в отличие от других рот, шла без винтовок и, естественно, в самом конце. Но и это было интересно.

Так в слушании и подготовке уроков, в строевой подготовке и во множестве всяких личных дел текла наша жизнь. В целом дружно текла. Вот только, как какой-то ритуальный спектакль, видели мы от поры до времени драку между кадетами Игорем Завадовским и Соломоном.

Завадовский был москвич из хорошей семьи (с которой мы впоследствии познакомились и подружились). Кадеты прозвали его Царь Пушка. Он рассказывал, что в Москве Царь-пушка такой огромной величины, что в ней спят нищие. А в Царь-колокол, в пролом его, может въехать тройка. Покрасоваться, покуражиться ему было необходимо. И вот, по-видимому, кем-то подзуживаемый, он объявлял еврейский погром и вызывал на кулачный бой кадета Соломона. Соломон был сыном выкреста, получившего высокий (генеральский) чин и добившегося приема своего сына в Морской корпус. Мальчик с отчаянием отстаивал свою честь, но был слабее Завадовского, и в конце концов побоище с разбитыми носами кончалось победой Игоря. К стыду нашему надо сказать, что мы не вмешивались в это возмутительное издевательство, а ходили на заранее объявленный бой как в театр и следили лишь, чтобы бой шел по правилам. Нельзя наносить удары ниже пояса или в солнечное сплетение. Нельзя ставить подножку и тому подобное. Надо сказать, что мне жалко было Соломона, но я не смел, стеснялся об этом сказать. Потом перестал ходить на драку. Кончилось это тем, что Соломона родители взяли из корпуса⁶.

Скрашивал мою жизнь Геннадий Карцов — мой двоюродный брат, гардемарин первой (старшей) роты. Он часто приходил ко мне, и мы ходили по пустому залу. Для меня это был самый близкий человек. Я говорил ему все, чего не сказал бы своим сверстникам, чего не сказал бы дома. Он понимал все. Хотя Геннадий был старше меня (на 4–5 лет), но интересы, суждения наши были близки. И он так же, как я, любил наши встречи. Учился он хорошо. И в предыдущем 1912/1913 учебном году был вице-унтер-офицером в кадетской роте.

Вице-унтер-офицерами в кадетские роты назначались гардемарины из 2-й роты (в гардемаринских ротах унтер-офицерами были гардемарины 1-й роты), при этом проводился тщательный отбор. Отбирались лишь умевшие себя поставить, отличавшиеся хорошими успехами в занятиях и не имевшие взысканий.

Назначение гардемаринов в качестве младших воспитателей кадет имело глубокий смысл. Выделенные гардемарины продолжали свои занятия и посещали лекции у себя в ротах, а все остальное время проводили у кадет. Вместе с кадетами гуляли, вместе ели, возглавляя полустолы в столовом зале, и служили непререкаемым авторитетом во всех случаях кадетской жизни. Если ко всякому начальству кадеты относились настороженно и, пожалуй, отрицательно, то это не относилось к «унтер-офицерам» — старшим товарищам. Они передавали нам правила поведения, знакомили с традициями корпуса, готовили будущих своих товарищей — офицеров флота. В то же время они приобретали определенные командные навыки.

Обычно вице-унтер-офицер, перейдя из 2-й роты в 1-ю, становился унтер-офицером в гардемаринской роте, что давало ему некоторое преимущество при распределении по окончании корпуса.

Однако у Геннадия это не получилось.

По древней традиции во время выпускных экзаменов кончающих корпус гардемаринов, перед выпуском их в офицеры, тайно (хотя все начальство само когда-то кончало корпус и все знало) «хоронили Альманаха». Похороны происходили после выпускных экзаменов по астрономии в столовом зале и сопровождались рядом неизменных и торжественных обрядов. Сам Альманах лежал в гробу в гардемаринском мундире. Вместо головы находился толстый справочник по мореходной астрономии на английском языке «Nautical Almanac» — много грустных минут причинял гардемаринам, обычно не блестящим знанием английского языка.

Перед гробом исполняла ритуальные танцы душа Альманаха — в виде совершенно голого гардемарина, в ботинках и манжетах. Схожий облик имела и жена альманаха, следовавшая за гробом. Грустное исполнение слагалось из совершенно нерифмованных куплетов. Произносились пророческие речи, обличавшие всю нерифмованность справочника, а также связанных с ним преподавателей и руководителей.

Все завершалось салютом из всех орудий брига «Наварин» и некоторыми возлияниями, уже в пределах спальни истлевшей роты.

Подготовка к похоронам начиналась задолго до экзамена по астрономии. На стенах, на окнах и особенно в недоступных местах под высокими потолками в классах и даже в Столовом зале появлялись скорбные извещения: Альманах — заболел; Альманах болен, тяжело болен, при смерти. А по окончании экзамена — Альманах умер!

Так вот, в период подготовки старшей роты к экзамену вице-унтер-офицер Геннадий Карцов вел отделение (класс) кадет на занятия вдоль коридора с картинной галереей. Минуя помещение дежурного по батальону, Геннадий шепотом скомандовал: «Смирно, равнение направо». Кадеты повернули головы, но вместо печатного шага или на цыпочках. Дежурный офицер возмущенно спросил, но все это значат. Геннадий, опять-таки шепотом, ответил: «Альманах болен, господин лейтенант!»

В тот же день он был отстранен от «воспитательной работы» и не в город, и в первой роте не был уже унтер-офицером.

Вот почему юный Геннадий Карцов имел время и возможность осенью 1913 г. приходить ко мне.

Последнее событие в 1913 г., которое врезалось в память, был традиционно встречающийся праздник Морского корпуса — 6 ноября. Это была последняя парадная встреча нашего праздника.

С утра уже начинали все приготовления. В частности, в ротном зале 6-й роты устраивался главный буфет. Какие-то арельщики расставляли столы, распечатывали в цейхгаузе шипучку и сласти, с посудой, с шампанским.

В Столовом зале — все для танцев. Оркестр на хорах. Для котильона была устроена переливающаяся шлюпка, заполненная всевозможными значками, шарами, якорями и прочим и сувенирами, большей частью изящно сделанными. В помещениях других рот устраивались гостиные и дополнительные буфеты.

Но днем все приготовления были закончены, и начиналась торжественная часть. Во-первых, — парад. Весь корпус строен был построен в Столовом зале. Мундиры — начищены, блестели золотом. Винтовки, подсумки, фуражки с ленточками. Офицеры в полном параде, с палашами. Перед фронтом высшие чины и гости. Начальник строевой части командует парадом. «Смирно. Для встречи слева. Слушай на караул! Господа офицеры». Как одна взлетают на грудь винтовки. Офицеры вздергивают «под высь» палаши и одновременно опускают их, и под звуки встречного марша все поворачивают головы налево. А из-под хор показывается директор (я не помню, был ли уже 6 ноября 1913 г. директором корпуса контр-адмирал В.А. Карцов или еще кончал свое директорство вице-адмирал Русин) и сопровождающие его блистающие орденами и лентами лица.

Резко обрываются звуки оркестра, и мы слышим голос директора корпуса: «Здравствуйте, гардемарины и кадеты!» — «Здравия желаем, ваше превосходительство!»

Далее следуют поздравления и соответствующие случаю слова о славе корпуса и славе русского флота. Все это нами, кадетами шестой роты, воспринимается полностью, с восторгом. Без появившегося позже навеянного скептицизма.

«К церемониальному маршу, на дистанцию двух линейных. Первая рота...» — раздается команда командующего парадом. Затем: «Первая рота, первый взвод», — это ротный командир, и, наконец, взволнованный голос отделенного начальника: «Первый взвод, равнение направо, шагом... марш!»

Под звуки марша Морского корпуса взвод за взводом проходит мимо начальства, кося глазами направо. Офицер перед взводом вздергивает кверху палаш и потом опускает его перед собой.

Все это сливается в какую-то блестящую, звучную, мужественную игру.

После парада расходимся по ротам, ставим в козлы винтовки, снимаем подсумки, моемся и снова строимся, чтобы идти на традиционный обед.

На столах около каждого прибора красиво отделанное меню. С одной стороны список блюд: суп консомэ с пирожками, пожарские котлеты, гусь с яблоками, мороженое.

Гусь с яблоками сохраняется в меню со времен Елизаветы Петровны:

«Прислала нам царица
На праздник сто гусей,
С тех пор среди традиций
Храним обычай сей».

С другой стороны меню — музыкальная программа, исполняемая оркестром во время обеда. А на столе кружки и серебряные кувшины с гербами Морского корпуса. Они, правда, на кадетских столах, в отличие от офицерских, содержат не шампанское, а квас. Но его много, и он очень вкусный.

Рядом со столами кадет и гардемаринов офицерские столы многочисленных гостей. А дальше близ брига блистают звезды и орденские ленты адмиралов.

Во время обеда произносятся соответствующие общие тосты, музыка сопровождает их тушами. Но потом все сливается в сплошной гул голосов и частные выступления за отдельными столами.

Наконец мы вновь строем уходим по своим ротам. Делимся впечатлениями и готовимся к балу. Начинается съезд. Кроме морских и военных мундиров и штатских фраков появляются разнообразные красивые бальные платья женщин, холеные обнаженные плечи и шеи, сверкающие украшения.

Мы проинструктированы как любезные хозяева. Должны проводить... показать... помочь... рассказать, что спросят, и так далее. В то же время большинство из нас получили пригласительные билеты для своих близких, и мы с восторгом ждем и встречаем наших приглашенных.

Надо сказать, что бал в Морском корпусе был одним из самых больших и парадных в Петербурге. Это объясняется огромным числом приглашенных, что можно было сделать только имея такое помещение. Столовый зал, как говорили, был самым большим открытым залом в столице. Зал Дворянского собрания отделялся от стен колоннами, и помещение для танцев было меньше. Оркестр — хороший оркестр, он был сменным, замещавшим основной оркестр в Мариинском театре, удобно размещался на хорах, не отнимал свободной танцевальной площади. Кроме того, множество классов и больших ротных залов были превращены в гостиные и буфеты, богато снабженные винами, шампанским и всевозможными закусками. А в некоторых ротных залах тоже были танцы. Удобно было и время бала — 6 ноября. Но главное, как говорили, было морское гостеприимство, богатство, любезность хозяев и продуманная организация.

Любопытно, что, несмотря на обилие вин (все это, конечно, было бесплатным), не было пьяных. Кадеты и гардемарины в буфетах могли съесть пару бутербродов, выпить лимонаду. Но вина — ни-ни! Категорически воспрещалось. При этом обилие офицеров делало нарушение этого правила немыслимым. Сразу с бала виновный был бы отправлен в карцер. Но и офицеры, и штатские вели себя образцово. Вероятно, на балах, в соответствующем обществе, в присутствии дам не принято было напиваться. Но маленький «подогрев» поднимал настроение, и действительно было очень оживленно и весело. Я не помню порядка бала. Вероятно, он открывался полонезом. Явно был котильон, и мы стремились раздобыть своим дамам красивые безделушки.

Танцевали падекатр, паденатинер, венгерку, польку, наконец, мазурку. Но, конечно, венцом танцев был вальс. И умели танцевать, у нас танцы преподавались обязательно, придворным балетмейстером. И мы танцевали. Танцевали вовсю.

Вслед за балом опять будни. Занятия, занятия. Хромаю по английскому языку. Строевые учения. Бассейн.

Попытка из третьей группы передвинуться хотя бы во вторую не удалась. Проплыть с требующейся скоростью вокруг бассейна мог. А вот прыжки не выходили. Раз попробовал и с маху об воду пузом треснулся. Я не думал, что может быть так больно. Как будто пополам меня разорвало. Правда, я и сейчас плаваю на боку и особенно на спине прилично. Но прыгаю только невысоко и только солдатиком (ногами вниз). Так что дальше третьей группы не вышел. Впрочем, требования были поставлены в корпусе очень большие. В первую группу зачислялись кадеты, которые в походной форме, в бушлате, в высоких сапогах, могли обогнуть вдоль стенок бассейн (кажется, это было 25 сажень), не замочив винтовку и подсумок.

На гимнастику кадеты переодевались в рабочую белую робу. И должны были прыгать в высоту и в длину, делать упражнения на турнике, на параллельных брусьях, на кобыле, на кольцах и прочее. Требования и здесь были большие. Но, достигнув их хотя бы по одному виду упражнений, ты становился «соколом» и на гимнастику приходил в синих гимнастических брюках и белой майке с синим кантом и якорем. Ну так я достиг! Не помню, в 6-й или в 5-й роте, но я стал «соколом» по прыжкам в высоту. Требовалось перепрыгнуть свой рост.

Так пролетел конец 1913 г. На Рождество и Новый год мы были отпущены в отпуск. (…)

Но вот и конец каникул. Снова в корпус. Но я уже стал другим. Это не первые дни осени 1913 года. Здесь в 1914 г. я уже кадет, возвращающийся домой, в корпус. (…)

«Верный»

Ну и вот оно наконец, первое плавание.

Через Неву нас перевезли на учебное судно «Верный». Это бывший крейсер II ранга с полным парусным вооружением и машиной⁷. Мы были подготовлены, но здесь на практике с удовольствием разобрались с основными помещениями «Верного».

Верхняя палуба в носовой части корабля называется баком. Под ним находится матросский кубрик. Над передней частью бака надстройка — полубак (под ней гальюны и умывальники). Задняя часть бака (до фок-мачты) открыта. Это матросский клуб. Здесь можно поболтать и покурить, пользуясь постоянно тлеющим фитилем. Здесь же помещалась рында — небольшой колокол, на котором каждые полчаса отбивались «склянки». От одной до восьми. Затем через четыре часа снова половина и так далее до восьми склянок.

За баком расположены шканцы (между фок- и грот-мачтами). На «Верном» над ними находился мостик (на нем штурвал, компас, рулевые, сигнальщики, вахтенный начальник) и ростры (на них поднимались катера). Под рострами — камбуз и другие помещения. Около грот-мачты люк, который вел в нижнюю — кадетскую палубу.

Затем самая парадная часть судна — шканцы. Надстроек над шканцами не было. В светлые стеклянные люки сверху видно было машинное отделение. Вдоль бортов на шканцах помещались «сетки», куда на день аккуратно ставились завязанные и зашнурованные койки.

Наконец, задняя часть корабля называлась ют. Надстройка над ним — полуют. Полуют — это самая пустынная часть корабля. Там у кормового флага стоял часовой. Там определялась быстрота судна — сколько узлов в полминуты, сколько миль в час. (Отсюда, кстати, и пошло: «столько-то узлов в час»). Там прогуливался командир, а вахтенный начальник с полуюта командовал подъемом флага.

На юте, под полуютом, помещались кают-компания, офицерские каюты и помещение командира корабля. Над ютом возвышалась третья мачта — бизань-мачта, а правый и левый борт, смыкаясь полукругом друг с другом, образовывали гакаборт.

Я не останавливаюсь на описании стоячего и бегучего такелажа, всех этих штагов, брасов, топенантов и так далее, так как старый «Верный» не пользовался парусами и ходил в наше время только под паровой машиной.

Однако некоторое наследство старого парусника использовалось при подготовке моряков. В первую очередь это ванты — веревочные лестницы, идущие от бортов судна к середине мачты, к марсу. От краев деревянной площадки марса поднимались стень-ванты к более высокому наблюдательному пункту — салингу. От салинга вдоль верхней части мачты тянулись лишь канаты с узлами, по которым можно было добраться до самой верхушки мачты — до клотика.

Внизу от бортов судна наружу выступали выстрелы — горизонтальные брусья, по которым на стойках кадеты бежали до веревочных трапов, спускавшихся к привязанным к ним шлюпкам.

Деревянные широкие трапы опускались на стойках, справа — парадный для командного состава, слева — хозяйственный.

На носу «Верного» далеко впереди торчал бушприт, а еще дальше — утлегарь. От них шли штаги к фок-мачте, вдоль которых поднимались кливера. А под бушпритом в сетке во время хода лежали вахтенные кадеты — «впередсмотрящие».

Надо было знать сигнальные флаги. Каждый из них именовался буквой славянского алфавита — аз, буки, веди... и так далее. Отдельно поднятые флаги в определенном месте значили только буквы, которыми можно было набрать любое слово. Но поднятый в другом месте, например, на фор-марселе, каждый буква-флаг имел определенное обозначение согласно сигнальной книге (однофлажной, двухфлажной, трехфлажной). Например, буква И — иже — значило «ясно вижу». Д (добро) — да, согласен. А (аз) — нет, не имею. Б (буки) — больше ход. В (веди) — курс ведет к опасности. Г (глагол) — поднимался на брандвахте. Телеграфный флаг (белые и синие горизонтальные полосы) значил: читать по алфавиту. Двухфлажный: например ЦЦ — переменить род движения. Трехфлажный (главный разговорный набор), например, 5РГ — прошу разрешения сняться с якоря и идти по назначению.

Разобрав свои вещи (брезентовые «чемоданы») и места в кадетской палубе, мы собрались на полубаке и, чувствуя себя «старыми морскими волками», болтали и пели песни, по возможности неприличные. Посмотрев на нас, старый боцман сказал: «И не стыдно вам, господа кадеты, такую похабщину петь. Сейчас даже новобранцы-матросы себе этого не позволяют». Правда, мы потом слышали, что этот самый боцман употребляет далеко не любезные ругательства. Но это делалось, так сказать, «по службе» и «по традиции» во время авралов, а просто так в быту «крепких» слов на «Верном» я не слыхал. Тем более в наше время матросов не били, даже боцман, не говоря уже об офицерах. Мы слышали и читали, что матросов били в 19-м веке, а в 20-м «господа офицеры» были культурные, парадные и корректные, на английский манер.

В кадетской палубе, как и на всем судне, было предельно чисто. Утром в 7 часов раздавалась «дудка» — «кадетам вставать, койки вязать!» Быстро вскакивали и, отвязав подвешенные к подволоку койки, аккуратно скатывали и ставили вертикально в «сетки» — специальное углубление в фальшборте на шканцах. В случае если корабль тонет, койки выбрасывались и благодаря пробковому матрасу служили как спасательные круги. Я не подвешивался, а спал, расстелив койку на тянущихся вдоль борта рундуках, в которых помещались индивидуальные, для личных надобностей каждого кадета, ящики.

Убрав койки, одевшись в рабочую робу — парусиновые штаны и рубаху (поверх форменки) — и помывшись, мы спешили на шканцы, где выстраивались повахтенно — первая вахта на правом борту, наша вторая — на левом. В 8 часов — подъем флага. Вахтенный начальник командовал: «На флаг и гюйс!» Гудели рожки: «Тата-тата-тата, тата-та, тата-та...» «Флаг и гюйс поднять!» Часовой у флага брал на караул, а все снимали фуражки. Андреевский флаг медленно полз на гафель бизань-мачты, ловко разворачиваясь, дойдя до стопа.

По торжественным дням происходил подъем флага с церемонией. Кадеты в черных брюках и в форменках выстраивались на палубе. Раздавалась команда: «Флаг и гюйс и флаги для расцвечивания поднять!». Судно украшалось всеми сигнальными флагами. На корабле со старшим на рейде адмиралом играл духовой оркестр.

В будние дни после подъема флага и утреннего чая с булкой начиналась обычная уборка корабля: скатывали и протирали сперва швабрами, потом резиновыми скребками палубу, доводя ее до чистейшей белизны. Потом чистили медяшку. Сперва толченым кирпичом, потом чистолем, до ослепительного блеска. Во время войны все медные части были закрашены, деревянный настил на палубе снят.

Основной обязанностью всего личного состава военного корабля, в том числе и кадет, было несение вахт. Мы были разделены на две вахты. Первая — это 61-й класс, помещалась на правой стороне кадетской палубы, вторая — это мы, 62-й класс, на левой стороне. Каждая вахта делилась на два отделения, которые по очереди стояли вахты. По времени сутки были разбиты на пять вахт. С 12 ночи до 4 утра («собака»), с 4 до 8, с 8 до 12 дня, 12-6 вечера и с 6 до 12. Таким образом, время вахт менялось у каждого отделения.

В случае общих работ на судне раздавалась команда: «Подвахтенным вниз. Обеим вахтам наверху остаться». Кадеты помогали спускать шлюпки. Сниматься с якоря: «Рулевые на руль, лотовые на лот, комендоры к канату. На кат и фиш. Лопаря выровнять. Слабину выбрать. Пошел тащить!» И тащили.

А затем начинались общие занятия. Если занятия по «морскому делу» — то сидели прямо на палубе, и боцман учил нас вязать морские узлы. А то еще бегали по вантам: «Через грот-салинг на марс!» Все это было интересно и весело.

А вот шлюпочные учения — это не всегда весело. Я был загребным на шестерке. И с нами ходил лейтенант Страхович. Грести по несколько часов подряд с непривычки было трудно. И не так уж тяжела была общая утомляемость, как болели ладони рук. Сперва стерлись до пузырей. Потом пузыри лопнули и прикосновение к рукоятке весла вызывало острую боль. А Страхович — садист, с явным удовольствием смотрел на страдания ребят, одергивал всех и, в то время как на других шлюпках от поры до времени кадеты «сушили весла», не давал нам отдыха. Свое возмущение я пытался выразить «презрительным» взглядом, но Манька, заметив это, сказал: «Что вы, Шульц, смотрите на меня, как баран на новые ворота?»

Вздох облегчения вызывали два «Це», поднятые на «Верном», что значило переменить род движения. Мы поднимали парус, а вслед за тем по вызову возвращались на корабль.

Однако времени хватало и на досуг. Обсудить поведение Маньки, поговорить о новостях, помечтать о будущих плаваниях, почитать книжку (я читал Дюма по-французски), написать письма домой. Все успевал сделать.

Купаться кадетам не разрешалось, так как во время нашего плавания еще было холодно (июнь). На якорных стоянках в хорошую погоду разрешалось мыться на палубе из шлангов, предварительно сполоснув палубу. Это было здорово. Кадеты обливались с ног до головы, бегали, смеялись. Офицеры на них не обращали внимания.

Про нас забыли. А волны, перелетая через полубак, чуть не сбивали нас с ног. Наконец какой-то офицер, увидя нас, крикнул, чтобы мы шли в кадетскую палубу.

А на следующий день я проснулся совершенно больным и был положен в судовой лазарет.

Не помню, в каком порядке шли наши последующие стоянки. Наш самый длительный переход от Либавы до Бьерке (ныне Приморск) и стоянку в Бьерке я пролежал в лазарете.

В Ревеле (Таллине) мы застали на рейде линейный корабль «Цесаревич», на котором плавал только что кончивший корпус Геннадий Карцов. Вместе мы походили по Ревелю. Посмотрели его старинную цитадель — Вышгород, посмотрели древний собор, башни, узкие улочки старого города. Ну, конечно, купили марципанов и в виде фруктов, и в виде мыла. Была даже совсем как фарфоровая тарелочка с бутербродом на ней и с рюмкой водки; но все это из марципана весьма искусно сделанное. (...)

В Таллине я бывал неоднократно. Конечно, сейчас он вырос и похорошел. Но и первое впечатление о Ревеле 1914 года осталось как об очень характерном древнем немецком городке со своей историей, со своим лицом.

И все же Ревель — это интересный провинциальный город, куда не ездили за костюмами или шляпами, и модных журналов там не было, если и вообще-то были журналы на эстонском языке. И защищать Эстляндию от русских в свое время было так же не интересно, как защищать ее от немцев, чувствовавших себя там как дома.

А сейчас Таллин — столица Эстонской ССР, куда ленинградцы ездят за покупками, а эстонцы не любят их и смотрят на русских сверху вниз.

Бросилась в глаза и общая, очень резкая разница между южным и северным берегами Финского залива. Южный — эстонский берег обрывается к заливу прямолинейным высоким обрывом (глинт), сложенным слоями песков разного цвета и глин.

Северный берег более суров. Он сопровождается бесконечным количеством каменистых (гранитных) островов (шхеры), большей частью заросших хвойным лесом. На южном берегу главным образом лиственный лес и посевов больше. И люди, живущие на северном берегу, — финны — более суровы, хотя в те времена оба берега Финского залива входили в состав Российской империи.

Из Ревеля мы перешли в Гельсингфорс (Хельсинки). Большой порт. Много судов. Большой благоустроенный город. Перед входом на рейд, на острове, находится крепость. Русская крепость, с русскими войсками. Это не только символ, но и опора.

Нас удивило, что на обширном рейде, на множестве каменистых островов располагается зоопарк. На одном острове северные олени, на другом газели, серны, есть острова с ишаками, есть с грызунами, и так далее. Животные ничем не огорожены, мирно пасутся и охотно берут пищу из рук посетителей. Есть и острова, где люди проходят между двух решеток, за которыми свободно ходят хищники. Здесь вы можете купить живого кролика или зайца и бросить его за решетку. Сразу за ним погонится волк или тигр.

Город тоже необычен. Наиболее парадная часть тянется вдоль залива. Это спланада. На одной стороне дома, рестораны, театры. На другой стороне причалы для мелких судов и шлюпок. На улицах Гельсингфорса много военных моряков. Перед русским собором памятник Александру II — Царь-Освободитель.

Освобожденный от шведского господства город и страна получила землю, самоуправление, свои финансы, деньги, свою полицию. Финны не призывались в армию. Русские обязывались защищать Финляндию во время войны и представлять ее своими посольствами и консульствами во всем мире. Во главе Великого княжества Финляндского стоял российский император.

Положение весьма благоприятное. Прямо как английский доминион — Канада или Новая Зеландия. Но русские, увы, не умели себя поставить. Я помню, что мы повторяли рассуждения какого-то высокопоставленного лица: «Что такое Финляндия? Это скала, сосна и чухна! Притом скала — пустыня, сосна — кривая, а чухна — злая». И трудно чухне не быть злым.

Когда в начале плавания мы пришли в Ганге (Ханко), мы узнали, что там очень много маленьких ресторанчиков. Они обслуживаются обычно одной семьей. Толстый финн сидит на улице. Курит сигары, читает газеты и делится новостями с проходящими мимо знакомыми. Они в Ганге все знакомы. И многие обедают у него в ресторации. Там одна большая комната с накрытым обеденным столом. Из этого «зала» проделано большое длинное окно с прилавком в кухню, где хозяйка готовит и подогревает пищу. Готовые блюда и миски выставляются на прилавок. Клиент (посетитель) сам берет чистую тарелку и накладывает себе по вкусу первое, второе, берет пирожное, если надо, наливает кружку пива и, если есть компания, рассуждает со знакомыми или с дочкой хозяйки, которая подбирает тарелки, наводит порядок и тому подобное.

Уходя, клиент, выйдя на улицу и закурив, поблагодарит хозяина и заплатит ему «за первое и второе и за кружку пива». А если он зашел выпить чашку кофе с пирожным, то за кофе. И оба расстаются с улыбкой и в хорошем настроении.

Но, как рассказывали, пришла русская военная эскадра, отметить, кажется, 200-летие Гангутского боя — победы молодого флота Петра над шведами. Городок приукрасился. В столовых готовились особенно вкусные блюда.

Внуки победителей охотно вваливались в ресторанчики. Съедали все, что там было. Выпивали все, что там было. И вываливались наружу, веселые и шумные. Но если хозяин намекал, что следовало бы заплатить... Чухонцу били морду. Конечно, не во всех ресторанчиках происходили такие истории. Но!! Память и рассказы о победоносном русском флоте оставались!

И в самом конце плавания 1914 г., когда мы с Борисом (Лобач-Жученко. — А.Е.) заблудились в Выборге и не могли найти свою гостиницу, нас не удивляло, что местные жители не стремились нас понять. Когда мы обратились к полицейскому — почтенному пожилому господину в каске (на немецкий манер), и он, явно зная русский язык (это полагалось финским полицейским), говорил ни «бельмейде» (что-то в этом роде) и разводил руками, — мы не удивлялись.

В Котке и Биорке мы стояли довольно долго. Мы грузили здесь уголь. В рабочей робе и в чехлах от фуражек на голове, совершенно черные, страшные и грязные, мы были похожи на настоящих угольщиков. Но такая общая, артельная работа, где, невзирая на звание, матросы, кадеты и офицеры на одних правах таскают корзины с углем, захватывала. Каждый старался не отстать от других, сделать свою работу не хуже и не дольше других.

А потом все вместе в баню. Мы уже привыкли, что в бане мелькают полуголые фигуры банщиц, не банщиков, а именно банщиц, и они не вызывали смущения, а также никто не позволял себе непристойных острот при «дамах». Хотя услугами банщиц русские и не пользовались.

То же и на пляжах в маленьких городках (не в Хельсинках). Здесь без костюмов купались целыми семействами. И мы среди финнов.

В конце плавания нас (желающих) отпустили на три дня в отпуск познакомиться с Финляндией, без права выезда из нее в Россию.

Мы с Борисом отправились в Выборг, полюбовались на массивный старый замок, на залив с заросшими соснами берегами и красивым парком «Монплизир» и решили поехать на Иматру. Это известный водопад или порог на реке Вуокса, где река на протяжении восьми километров с огромной скоростью несется в резко сузившееся ложе. Он поражает неудержимой стремительностью реки и общей красотой ландшафта. Вечером весь район «водопада» был освещен разноцветными электрическими лампочками и взвивавшимися бурным потоком ракетами. На берегу в ресторанах играли оркестры. И много лет помнится великолепное зрелище Иматры.

В те времена граница между Финляндией и Россией не охранялась пограничной стражей. Обычно не спрашивали паспорт или удостоверение. Однако таможенники наметанным глазом сразу определяли, не везете ли контрабанду. В Финляндии многие товары были дешевле, чем в России. Но если их везли для себя, таможня молчала. Можно было провезти и костюм, и ботинки, и коробку шоколада. Но если кто-либо повезет десять костюмов, или даже десять коробок шоколада, то их отберут.

По-видимому, были особые указания насчет военных моряков, и финские патрули спрашивали увольнительный билет. Кадеты знали это, и попыток уехать на три дня отпуска в Петербург не было. Болтались по каменистым склонам финской земли. У меня эти походы привели в полную негодность мои парадные «собственные» ботинки. И в Выборге купил себе новые. Красивые, прочные и дешевые.

Я упоминал выше, что, заблудившись в Выборге, мы не нашли общего языка с финским полицейским. Но гостиницу все же нашли и довольные, хотя и усталые, залегли спать. А наутро я надел новые ботинки, и мы поспешили на «Верный». Через некоторое время я был удивлен, получив посылку: «Кадету Шульц, учебный корабль “Верный”, следовать за судном». Это были мои стоптанные ботинки, брошенные в гостинице под кровать. Еще одна черта финнов. У нас уборщица, найдя ботинки, либо взяла бы их себе, либо выбросила бы. Но выяснять, кому и куда послать, наверное не стала бы.

Тогда в Биорке стояла большая наша эскадра. Подчищенная, свежевыкрашенная в светло-серую «шаровую» краску, с адмиральскими флагами на мачтах. «Верный» скромно стал при входе на рейд и так же, как другие суда, занимался прихорашиванием и шлюпочными учениями. Ждали англичан. Говорили, что будут устроены разные встречи, а также соревнования на шлюпках.

И вот они появились: «Принцесс Ройял» (Princess Royal), «Куин Мэри» (Queen Mary) и другие суда, все окрашены в темно-серый цвет. Океанский, как решили мы.

Они величественно прошли мимо «Верного». Кадеты и матросы были выстроены на палубе. В это время с русского флагмана заговорили пушки. Двадцать один выстрел (салют нации) прозвучали последовательно с довольно большими промежутками (стреляло два больших орудия). Гости ответили тоже двадцатью одним выстрелом, но близко следующими друг за другом из бортовых орудий «Принцесс Ройял», который опоясался вспышками и дымом. Нам все это было очень интересно, и мы с благоговением смотрели на флот владычицы морей.

Адмиральские суда обменялись несколькими катерами. И в этот же день были гонки. Было много шлюпок и русских, и английских моряков. Но тут уж мы болели за своих. С самого начала вперед выскочили два русских вельбота. Они так и остались первыми. Было отрадно смотреть, как матросы в новых форменках редкими гребками далеко закидывали весла. А потом почти ложились на спину, давая все новые толчки.

Англичане гребли по-другому. В тельняшках. Так удобнее. На корме боцман попыхивает трубочкой. Почти не сгибая корпуса, не откидываясь, матросы гребли частыми резкими ударами. И мы с удивлением увидели, что вслед за нашими двумя вельботами прошли почти все английские шлюпки. Они перегнали большую часть наших гребных судов. И только среди последних перемежались с нашими.

Команды английских судов посменно отпускались на берег. Могли заходить в рестораны, но предпочитали вместе с нашими матросами пить и петь в каких-то подозрительных кабаках. Вели себя вольно. В то же время, как нам рассказывали, на английских кораблях дисциплина была железная. Если матрос отказывался выполнить приказание офицера, тот обязан был его убить!

У нас матросов не убивали без суда и следствия. А матросы предпочитали и с удовольствием вспоминали времена парусного флота и офицеров, которые под суд не отдавали, а обходились собственными методами «парусного» воспитания.

Но все кончается. Ушла английская эскадра, ушли и наши суда.

Кончилось и наше плавание. Остался изящный значок первого плавания. (Якорь и два перекрещивающих его андреевских флага. На них наложен двуглавый орел с короной, венчающей значок. На орле бело-красный спасательный круг с надписью «Верный». В середине герб Морского корпуса. Внизу флюгарка «Верного». На обороте значка надпись: «С.С. Шульц. Кампания 1914 г.») Мы с гордостью носили значок на пуговице мундира и чувствовали себя бывалыми моряками.

А вместе с тем мы действительно повзрослели. Научились узлы вязать, палубу убирать, бегать по вантам и грести на шлюпках. Да мало ли еще мелких морских уроков получили мы на «Верном»! А кроме того, посмотрели и море в разных его настроениях — и в штиль, и в бурю — и берега видели разные, и, наконец, разных людей с их нравами и особенностями — русских и английских моряков, эстонцев и финнов.

Из Биорке в Кронштадт. Это уже почти дом. Потом Морским каналом в Петербург, в корпус. И разлетелись к своим родным.

1917 год

Зима 1916/1917 гг. была какая-то смутная. Закончив среднее образование, гардемарины Морского училища напряженно учились. Однако, хотя посещение лекций и было обязательно, но это не кадетские уроки. Тебя не спросят. Иногда можно и пропустить. Но заниматься надо. Надо сдавать «репетиции». Если провалишь, можно, договорившись с преподавателем, пересдать. Но это не освобождает от очередных репетиций по другим предметам. Смотришь, опять провал. Если набежит три, то вытащить хвост уже не удастся. К новому году отчислят.

И отчисляли. В военные годы в младшую гардемаринскую (3-ю) роту, помимо окончивших кадетские роты, принимали молодых людей со стороны. Кончивших сухопутные корпуса, гимназии или реальные училища, а иногда и студентов. Таких принимали вдвое больше, чем было морских кадет. Но почти половина «нигилистов» отсеивалась. Они не привыкли к порядкам корпуса, думали, что с «науками» справятся. А им приходилось, кроме того, учить «морское дело», много заниматься строевыми учениями, гимнастикой, плавать в бассейне, и свободного времени не оставалось.

Отчисленные обычно шли в военные училища. Смотришь, через год и на войну попадешь. Это и нам, морским кадетам, казалось заманчивым. Ускоренные выпуски в военных училищах за год, а иногда и за восемь месяцев выпускали офицеров. А в морском училище ускоренный военный выпуск готовился два с половиной года. Некоторые кадеты ушли. Из моего отделения — Сланский, Гринев, Олимпиев, а также мой ближайший приятель Кока Смирнов.

И я в конце 4-й роты колебался. В конторке, на обороте крышки, висела картина «Смотр кавалерии» и рисунки гусар в форме. Как и другим моим сверстникам, мне очень хотелось попасть на войну. Там люди умирают за родину, а ты тут сиди — зубри!

Но мечта о море и надежда на то, что мы успеем на войну, победила. А плавание на парусных шхунах, а потом на «Воине» летом 1916 г. закрепило мои морские привязанности. Да и друзья, и сам корпус, и ленточки, и якоря на погонах подкрепили решение.

Защищать родину!

Это ясно. С волнением мы читали в газетах сообщения с фронта. Видели портреты погибших и героев. Переставляли флажки на карте военных действий. Читали патриотические статьи. Военная и военно-морская история России нам была хорошо известна.

Но политически мы были абсолютно неграмотны. Чувствовалось, что что-то назревает. Слышали о диверсиях, о недостатке снарядов, о забастовках на заводах, о воровстве интендантов. Все это сливалось в какие-то темные силы. Как-то связывалось с врагами отечества, со шпионами, с немецкой партией. Агенты последней проникли даже во дворец. Говорили о каком-то старце. Распутине. Где тут правда? Где провокационные слухи?

Но все это как-то скользило по молодости, по жизнерадостности, по вери в будущее, в победу над врагами. После очень напряженных занятий, когда некогда думать, хотелось не задумываться и в короткие выходные дни.

Вместо моей привычной дружеской компании — Лобача, Смирнова и других, я с Мед(емом) и Петровым зачастил по субботам в какой-то богатый, но не совсем нашей среды дом. Там были две прехорошенькие девицы, их подруги и увивающаяся вокруг молодежь. Танцевали, ужинали, резвились, бездумно и бессмысленно.

А обстановка в стране накалялась. Дома, помню, тетя Надя что-то с возмущением говорила о «Николашке». Я попросил при мне, только что принявшем присягу, не сметь говорить таким образом.

В корпусе в ноябре (в декабре. — А.Е.) 1916 г. дежурный по роте гардемарин Цеховский ночью застрелился из винтовки. И это как-то связывали с Распутиным.

Убийство Распутина 18 декабря 1916 г. было нами воспринято с удовлетворением. Великий князь Дмитрий Павлович, князь Юсупов, граф Сумароков-Эльстон и Пуришкевич рисовались нам как истинные патриоты.

А обстановка все накалялась. В январе, и особенно в феврале все говорили о беспорядках. Бастовали рабочие. В том числе встали и некоторые военные заводы. На фронте не хватало снарядов. В городе вдруг не стало хватать хлеба. Появились очереди. Это не те слова, что сейчас. Если собиралось человек десять, а булочник не открывал лавки, летели кирпичи, звенели стекла. Появившиеся для порядка разъезды казаков только посмеивались.

А хлеба в России было достаточно. В Петрограде не хватало, так как не было подвоза. Железные дороги были забиты воинскими грузами, и поезда с хлебом стояли на запасных путях. «Все для фронта», «Все для победы». Эти плакаты, развешенные и на путях, и в городе, как мне казалось, объясняли все. Страна с напряжением, с перебоями билась с врагом, а забастовки рабочих и требования хлеба — все это исходило и подготавливалось врагами отечества.

Мы чувствовали сгущение обстановки, но слушали лекции, сдавали репетиции. Как-то в февральское воскресенье я возвращался из отпуска. Почему-то не ходили трамваи. Было темно. Я шел пешком. Военный патруль грубо окликнул меня: «Матрос — стой». Подошли юнкера и извинились: «Простите, господин гардемарин. Мы проверяем документы». Придя в корпус, я услыхал, что в городе непорядки. Взбунтовались некоторые воинские части.

Пожар революции вспыхнул и быстро разгорался. Говорили, что верными правительству остались лишь несколько запасных полков гвардии (сами полки были на фронте), да военные училища.

Вечером 27 февраля 1917 г. все кадеты и гардемарины были выстроены в Столовом зале, и директор корпуса впервые рассказал нам, что делается. Он сказал, что корпус останется верен своему долгу. Потом все с подъемом (во всяком случае я) пели «Боже, Царя храни». Однако это не помешало Борису Лобач-Жученко заметить, что дежурный по корпусу, наш бывший ротный командир — Ветчина, как мы его называли, внимательно следил, кто открывает рот во время пения гимна, а кто нет, и записывал в книжечку. «Вот сволочь!»

А на следующий день утром мы узнали, что Литовский полк сдался. Военные училища сдались... Корпус был окружен густыми толпами восставшего народа.

Винтовки стояли в ротах в козлах. Но патронов не было. Говорили, что ящики с патронами стоят в комнате дежурного по корпусу. Я схватил винтовку и побежал в комнату дежурного. Но она оказалась запертой. А по коридору двигалась группа офицеров во главе с Карцовым. Я прижался к стенке. Карцов взглянул на меня и пробурчал: «Анархия. Марш в роту».

Я узнал потом, что этот кортеж вышел на главный подъезд. Карцов что-то говорил толпе о нейтралитете. О подготовке командиров для русского флота. Но его не стали слушать, арестовали и увезли. Говорят, он покончил с собой.

Пробегая в роту через Столовый зал, я видел, как группа гардемарин старшей роты с винтовками защищала боковой вход в зал. Но ее прорвали и «народ» широкой волной хлынул в помещения, растекаясь по залам, коридорам, ротам.

Нас небольшими группами разместили по каким-то классам и комнатам. Я не помню, в каком зале был я. Помню только, что смотрел в окно на массы в одном из внутренних дворов. А через наш зал текли и текли люди, вооруженные нашими винтовками, палашами и, что особенно резануло меня, старинным оружием из корпусного музея.

Если бы нас организованно бросили для защиты чести корпуса, это было бы понятно, чем такая пассивная, жалкая, неясно по чьему распоряжению навязанная нам роль. Вскоре нас (без палашей) распустили на неделю по домам.

Дома я не видел особого ликования, хотя знал, что некоторые знакомые радуются и восхваляют «бескровную» революцию. Да, никто в Петрограде не защищал царскую власть. Да и защищать-то не было основания. Царь за себя и наследника отрекся от престола в пользу брата, великого князя. Михаил Александрович тоже отрекся до Учредительного собрания. А пока люди толпами ходили с бантами и красными флагами. Манифестации шли выразить свою верность Государственной Думе. Шли воинские части, в том числе Гвардейский экипаж во главе с великим князем Кириллом Владимировичем. Говорят, эту колонну обстрелял какой-то городовой с крыши. Да, пожалуй, единственно верными режиму оказались городовые. «Непорядок». А они стражи порядка! Рассказывали, что на Театральной площади сожгли городового!

А я забился дома. Мне было плохо. Я чувствовал себя всем чуждым, чужим.

Наконец пошел снова в корпус. Там, думаю, свои. Подходя к корпусу, увидел развевающийся на уровне второго этажа огромный красный флаг! Резануло! На лестнице обогнал гардемарина нашей роты Куриловича (или Раевского) с красным бантом на груди! В столовом зале на бриге вместо андреевского — красный флаг. Андреевский флаг — честь корабля!

В роте смятение. Хотя большинство старых классов переживают то же, что и я! Рота выстроена. Перед ней дежурный по корпусу капитан 2-го ранга (капитан 1-го ранга. — А.Е.) Берлинский с красным бантом. Это тот самый Ветчина, который несколько дней назад переписывал плохо поющих гимн.

Я плохо помню первое время после возвращения в корпус. Помню только, что я, вместе с Борисом Лобач-Жученко, Петровым и Крюгером, в одну из ночей пробрались к окну, из которого можно было вылезти на барьер второго этажа, сняли там красный флаг, затем, идя в роту через Столовый зал, сорвали красный флаг с брига, а затем, разорвав флаги на части, спустили их в уборной.

Наутро корпус гудел, как потревоженный улей. Говорили, что весть о флагах дошла до матросов 2-го флотского экипажа, и они собираются разгромить, передушить «змеешней». Начальство вызвало представителей роты и требовало выдачи виноватых. Рота собралась, и высказывались разные мнения. Большинство твердо стояло на том, что мы, мол, не знаем, кто, и никого не выдадим. Но один из «нигилистов» сказал, что виновные сами должны выступить и сознаться, а не скрываться за спинами своих товарищей. И мы выступили, и наши четыре фамилии были немедленно сообщены по начальству.

Незамедлительно нас отвели в карцер. Но слух о намерениях матросов держался. Поэтому во избежание эксцессов была вызвана милиция, которая отвела нас в комендантское управление на углу Инженерной и Садовой. Человек десять милицейских, вооруженных винтовками, вели нас четырех по булыжным мостовым. Когда нам это надоело, и мы резко свернули на пустынный тротуар, стражи (главным образом студенты и штатские) испугались, стали щелкать затворами и так далее. Стрелять в людей по тем временам они еще не были обучены.

В комендантском управлении сохранился прежний, суровый стиль. Нас приняли, поместили в отдельную камеру, заперли. Мы — узники. Даже интересно. Но скоро стиль изменился. Оказывается, в этом же корпусе сидит матрос, выбранный в Кронштадте чуть ли не командиром 1-го флотского экипажа. Кронштадт. Мы уже слышали, что там творится. Сколько за «командиром» погубленных офицеров? Тип этот окружен легендами. А из Кронштадта уже наведывались матросы и грозили разнести комендантское управление. А пока он был хозяином. Стража его тронуть не могла. Бегала только по тайным адресам за водкой и угощениями.

За что же он арестован? Оказывается, приехав из Кронштадта, очутился он на Николаевском вокзале. Много народу. Офицеры в погонах (в Кронштадте — сняли), господа в котелках. Да что же это такое! Была ли революция! Выйдя на площадь, он стал орать (пьяный, конечно) и палить из револьвера. Но здесь не Кронштадт. Был схвачен, разоружен и отправлен в Комендантское управление. Здесь он и царил.

Услыхав, что привезли моряков (с ленточками), он явился к нам с дружескими чувствами. «За что, ребята, вас забрали?» «Флаг спустили». «Чего же вас забирать? Уж и флаг спустить нельзя? Что же это, старый режим!» Одним словом, камеру нашу перестали запирать, дали чайник, хлеба. И мы оказались в сочувствующей нам среде. Но на следующий день «благодетель» уехал в Кронштадт. А в комендантское управление заходили другие матросы — узнать, где мы.

Кончилось это тем, что нас решили судить. Отправили в народный суд. Он состоял из председателя — какого-то революционного деятеля (юриста) и двух членов — солдата и рабочего. Начался суд. Одновременно и допрос, следствие и решение суда, опирающегося на пролетарскую совесть. Мы начали отвечать, но матросы, нас приведшие, подняли шум: «Что их допрашивать! Контры!» «Суд» призвал матросов к порядку, но так как они продолжали шуметь, потребовал удаления их из зала суда. А поведение наше за контрреволюцию не признали. Постановили отправить ребят в училище. Пусть там с ними разбираются, а держать нас в комендантском управлении ни к чему.

В сопровождении охраны от матросов нас отправили в корпус. Там — в карцер. Но в корпусе нас держать не решились из-за матросов и перевели в арестный дом при Государственной Думе на Шпалерной. Это было место заключения высокого ранга. Строго охраняемое. Со сменой караула. Не знаю, кто там сидел. Знаю только, что над нами во втором этаже сидела Вырубова⁸! Мы, естественно, ее ненавидели и, узнав, что она над нами, достали половую щетку и стали стучать в потолок. Караульные попытались нас угомонить. Однако из соседней комнаты к нам прибежали какие-то арестованные молодые офицеры, чтобы выразить свое одобрение. Стали друзьями. В общем, сидели мы интересно. Нам приносили щи и кашу из полка. Чай, булки покупали. Кроме того, питались обильными слухами. Как раз шло 1 мая. Рассказывали о массовой демонстрации. Сжигали чучело Чемберлена: «Лордам по мордам! Долой 10 министров-капиталистов!» Сколько помню, здесь уже мы услыхали о Керенском, который внушал нам особую неприязнь. Но какой-либо политической платформы у нас и у наших соседей, естественно, не было, и все сведения воспринимались каждым по-своему. В окружающих нас событиях, в разнообразных газетах, листовках, лозунгах мы разбирались слабо. Однако слухи о том, что встали заводы, появившиеся выкрики «долой войну!» вызывали наше глубокое беспокойство. Родина, ее защита, — это священно. Это была основа нашего, может быть, не очень философски обоснованного, но искреннего и глубокого самосознания.

А время шло. Наконец нам объявили, что завтра, мол, в арестный дом прибудет главный военно-морской прокурор и вызовет нас к себе. Вызывали по одному. Я должен был описать подробно все, что было. То же сделали и мои товарищи. На следующий день всех вызвали. Прочли перепечатанные на машинке показания. Так? Подпишите. Я заявил, что не так. Что я писал «Государь отрекся от престола», а здесь написано «Николай отрекся от престола». Исправили. Подписали.

И наконец нас выпустили. Мы пошатались по улицам. Невский в подсолнечной шелухе, заполнен солдатами, рабочими, всякой разной публикой. Никто не работает. Вся страна митингует. Собираются толпы, кто-то что-то говорит. Когда вылезал очередной «оратель», толпа кричала: «Хвамилия!» И если она звучала по-еврейски, особенно если «оратель» хорошо одет, раздавалось дружное: «Долой!» Запомнилось выступление одного вольноопределяющегося. В обтрепанной солдатской шинели, с русской фамилией, он был встречен благожелательно. Но когда услыхали, что он не подделывается под понимание «солдатиков», а говорит громко и непонятно, все замерли во внимании. Вот его речь: «Товарищи!!! В наш меркантильный век универсального прогресса, гуманных и утилитарных идей, каждый индивидуум обязан демонстративно вотировать за апофеоз феминистических тенденций, имманентно эволюционирующих в церебральных сферах демократического интеллекта!» Все замерли. Потом послышалось: «Правильно!»

Наша четверка разъехалась. Борис Лобач-Жученко и Крюгер, родные которых жили вне Петербурга, уехали домой. Петров поехал к своему брату — корнету, служившему в пулеметном эскадроне в Ораниенбауме и жившему с молодой женой в Мартышкино⁹.

С.С. Шульц

Примечания:

¹ Сведения о С.С. Шульце даны по: Шульц С.С. Невская губа. Избранное. СПб., 1998. С. 4.
² Имеется в виду статуя работы М.М. Антокольского.
³ «Да здравствует Франция и Россия и господин Гризар тоже» (фр.).
⁴ Балтийский завод находился на левом берегу Невы, за Горным институтом, в нескольких километрах от Морского корпуса. Окна классов выходили во двор и на 12 линию, из них Балтийского завода видно не было.
⁵ Мистер Скотт был любимцем кадет, но Б.Б. Лобач-Жученко отзывается о нем иначе: «Английский язык вел сухой, надменный, с красным лицом и усами, типичный “шотландец”, мистер Скотт. Кадет он не любил и, не стесняясь, мог поставить двойку за четверть... Английским языком владели в корпусе очень немногие, и я, имея твердую тройку по этому предмету, чувствовал себя довольно уверенно. Мистер Скотт был корпусным преподавателем английского языка, а его брат-близнец вел английский в Пажеском корпусе, куда он стремился перевестись. Насколько мне помнится, это ему удалось, и нас стал учить какой-то другой, менее важный и чиновный, но более мягкий преподаватель» (Лобач-Жученко Б.Б. Записки последнего гардемарина. М., 1993. С. 46).
⁶ Кадет И. Завадовский в своем антисемитизме, к сожалению, был не одинок. Б.Б. Лобач-Жученко в воспоминаниях отмечал: «Из других капралов (так неофициально назывались в корпусе унтер-офицеры) мне запомнился Михаил Лисаневич, одессит и страшный юдофоб, натравливавший кадет на нашего товарища Андрея Соломона, как на еврея...» (Лобач-Жученко Б.Б. Записки последнего гардемарина. М., 1993. С. 43-44).
⁷ О «Верном» см. примечание 13 к воспоминаниям А.П. Белоброва.
⁸ Вырубова (урожденная Танеева) Анна Александровна (1884-1964), фрейлина императрицы Александры Федоровны (с 1904). Посредница между царской семьей и Г.Е. Распутиным. С 1920-го в эмиграции.
⁹ Борис Борисович Лобач-Жученко и эти события описал по-иному, нежели его друг: «Меня и многих моих друзей возмущало, что на фасаде нашего училища на всех флагштоках висели круглосуточно не то что Андреевские или перевернутые трехцветные флаги, а просто куски красной материи. (В то время такой расцветки были национальные флаги государства на острове Мадагаскар.) Мы с Сергеем Шульцем, Колей Петровым и Женей Крюгером решили снять хотя бы одну “красную тряпку”: в ночь на 15 апреля мы потихоньку пробрались в 34-й класс, открыли окно и содрали ближайший флаг, который затолкали в топку печи, не топившейся с незапамятных времен. И в ночь на 16 апреля все четверо были арестованы, а 17-го утром доставлены во временный суд 21-го района Петрограда (Фонтанка, 107). По рассмотрении нашего дела суд оправдал всех четверых, не найдя в наших действиях состава преступления, и вернул в училище. Однако исполнявший обязанности начальника (А.М. Бригер. — А.Е.) не принял нас и снова под караулом студентов с красными повязками на рукавах отправил в военную комендатуру на Фурштадскую, 40, где мы пробыли в общей камере до 21 апреля. Я и Е. Крюгер, как не достигшие призывного возраста, были уволены из училища, а Сергей Шульц и Петров — откомандированы в инженерную маршевую роту, откуда, по их желанию, поступили в Елисаветградское кавалерийское училище» (Лобач-Жученко Б.Б. Записки последнего гардемарина. М., 1993. С. 73). Документы РГАВМФ подтверждают, что флаг, вопреки утверждению С.С. Шульца, был не уничтожен, а просто спрятан в печь. Это, в глазах революционного суда, делало вину гардемаринов не такой уж страшной. Приказы по корпусу подтверждают увольнение С.С. Шульца и Н.А. Петрова в инженерную маршевую роту.