Моя служба на флоте и флоту

Олег Федорович Данилевский родился 22 декабря 1902 г. в Финляндии, где служил тогда его отец-офицер. В августе 1913 г. он поступил в находившийся в Варшаве Суворовский кадетский корпус (с началом войны переведенный в Москву). Встреча с Черным морем, Севастополем перевернули жизнь молодого человека. В 1916 г. он переводится в только открывающийся Севастопольский морской кадетский корпус. Год обучения только усилил желание стать моряком, но обстоятельства оказались сильнее. Летом 1917 г. корпус в Севастополе был закрыт, кадеты переведены в Петроград. О.Ф. Данилевский наблюдал последние дни старого Морского училища (до мая 1918 г.), а потом, после небольшого перерыва — становление возникших на его базе Курсов командного состава флота (зачислен в августе 1920 г.). Вновь вмешались обстоятельства — спустя полгода после Кронштадтского восстания «бывший кадет» был списан на флот. И еще одна попытка получить военно-морское образование (в Батумском военно-морском училище, созданном независимой Грузией в 1922–1923 гг.) оказалась неудачной. После недолгой службы старшиной-рулевым на Балтике и Каспии О.Ф. Данилевский уволился со службы и окончил институт. В 1931–1985 гг. он трудился на Ижорском заводе, создавая броню для кораблей. Лауреат Государственной и Ленинской премий, заместитель главного инженера завода по металлургии... И еще — автор интересных воспоминаний. Рукопись мемуаров хранится у дочери О.Ф. Данилевского. Составители благодарят военно-морского историка капитана 1 ранга в отставке В.Ю. Грибовского за помощь в публикации.

Рукопись мемуаров хранится у дочери О.Ф. Данилевского. Составители благодарят военно-морского историка капитана 1 ранга в отставке В.Ю. Грибовского за помощь в публикации.

В начале лета 1915 года в яркое солнечное утро поезд подходил к Севастополю. Уже тогда в мои детские годы этот город, овеянный славой Севастопольской обороны, будил в душе воспоминания о его славных защитниках: Нахимове, Корнилове, Истомине, Тотлебене и многих других, о затопленных кораблях. Вот поезд нырнул в один туннель, в другой, и вдруг открылась сияющая бухта, а на ней военные корабли Черноморского флота! Настоящие!

Это было чудо! Я тогда еще не знал, что это мое будущее, что моя жизнь на многие годы будет связана с морем, с военным флотом.

Севастопольский морской кадетский корпус

А весной 1916 года мама прочитала в газете объявление об открытии в Севастополе морского кадетского корпуса, начиная от 4 класса, и условия приема в него. Я как раз заканчивал третий класс, и мама предложила мне перевестись в Севастополь. После Кастрополя, после Черного моря, уже начитавшись Станюковича, разве я мог мечтать о чем-либо ином?

До того времени в России был только один морской корпус, в Петрограде, основанный Петром I как навигационная школа в 1701 году в Москве (в Сухаревой башне), в дальнейшем переведенный в Петербург. После многочисленных реорганизаций к 1916 году корпус состоял их трех гардемаринских классов (1-я, 2-я и 3-я роты) и трех кадетских (7-й, 6-й и 5-й классы, соответственно 4-я, 5-я и 6-я роты). В каждом классе по 4 отделения численностью по 25 чел. Фактически к выпуску из корпуса доходило 70–80 человек. Россия осуществляла программу строительства большого флота, и такого количества молодых офицеров флота (по окончании корпуса — гардемаринских классов — выпускники получали звание корабельного гардемарина, а после стажировки — звание мичмана, первый офицерский чин на флоте) было явно недостаточно. (Насколько мне помнится, во время войны 1914–1917 гг. звание мичмана присваивалось сразу по окончании Морского корпуса¹. А в 1917 году, когда нас перевели из Севастополя, вообще гардемаринских классов было только два: один — старший (т. е. 2-й гардемаринский класс оставался в Петрограде, а 1-й гардемаринский класс был во Владивостоке, на Тихом океане. Следовательно, перед этим был ускоренный выпуск). Было принято решение выделить из корпуса кадетские классы в самостоятельный Морской корпус с четырехгодичным сроком обучения (4-й, 5-й, 6-й и 7-й классы) с размещением в Севастополе, в Петрограде же оставить Морское училище в составе трех гардемаринских классов и необходимым увеличением численности. В осуществление этого в 1916 году в Севастополе открывался Морской кадетский корпус и производился набор в 4-й класс, а в Петрограде в этот год был нормальный прием в 5-й класс. Прием производился по результатам переходных экзаменов из 3-го в 4-й класс. У меня все было благополучно, и я был допущен к медицинскому осмотру, являвшемуся по сути единственным, но строгим экзаменом. Особенно обращалось внимание на зрение, где требовались не только острота, но и точное различие самых тонких цветовых оттенков. Медицинский осмотр был в Севастополе, в августе, и мы поехали туда с мамой прямо из Кастрополя. Все закончилось благополучно, и нас отпустили до вызова. Вызвали к 1 октября. Было принято 125 человек, распределенных на 5 отделений по 25 человек. Так был создан Севастопольский морской кадетский корпус. Мы были первыми, мы его открывали. Разместили корпус на Северной стороне, на Парижской батарее, рядом с Новой Голландией — дачей командующего Черноморским флотом (Парижской батареей это место было названо потому, что во время Севастопольской обороны 1854-1853 гг. там была расположена батарея орудий, снятых с корабля «Париж»). Попасть в это место можно только водным путем, поэтому к корпусу был прикреплен небольшой пароход «Алушта», а начальство обслуживалось катерами. Размещались временно в двух жилых зданиях. Большое здание, предназначенное для размещения всего корпуса в его законченном развитии, еще строилось там же, выше. Официальное открытие корпуса состоялось 5 октября — наследник царского престола был шефом корпуса. Было торжественное богослужение, на котором присутствовал командующий Черноморским флотом вице-адмирал А.В. Колчак. А еще через два дня, 7-го октября, мы стали свидетелями большой трагедии. Рано утром нас разбудил сильный взрыв. Кто-то подбежал к окну, выходившему на рейд, и закричал: «Пароход горит!» Мы повскакивали с коек и подбежали к окнам. Над ближайшим к нам линкором «Императрица Мария» стоял высокий черный столб дыма. Вскоре прозвучал еще один мощный взрыв с пламенем, нос корабля стал погружаться в воду, а корабль — крениться на правый борт. Крен становился все больше, корабль перевернулся вверх килем и в таком положении затонул. Это было страшное зрелище, запомнившееся в деталях до сегодняшнего дня.

Всем была выдана форма, при этом группа переведенных из кадетских корпусов получила погоны с вензелем, ленточку и кокарду на фуражку. Остальным — большинству, пришедшим из гимназий и реальных училищ, как необученным военным правилам и обязанностям, эти эмблемы формы были задержаны.

Погоны были белые с накладным золотым вензелем, а на ленточке длинная надпись от уха до уха: «Морской Е.И.В. Насл. Цесар. Кад. Корп.» Это расшифровывалось так: «Морской Его Императорского Высочества Наследника Цесаревича Кадетский корпус». Дальше пошли нормальные классные занятия, строевые учения, шлюпочные учения. Обстановка в корпусе была хорошей. Начальство подобралось приличное и по тем временам либеральное. И директор корпуса контр-адмирал Ворожейкин, и командир роты капитан 2 ранга В.В. Берг (переведенный из Петроградского морского училища) жили в тех же домах, где и мы. Директор по воскресеньям приглашал по очереди несколько кадет и угощал чаем с пирогом и пирожными. Несмотря на войну, Севастополь жил полной жизнью. Приморский бульвар был полон гуляющей публикой. Молодежь распевала на мотив модной песенки свои, морские. При этом у каждой бригады кораблей были свои слова. Так, бригада крейсеров пела:

Могучею сталью сверкая на рейде стоят крейсера, и только приказ ожидая, готовы поднять якоря.

Припев: А там, на Приморском бульваре, моряками аллеи полны, таинственно шепчутся пары под шум черноморской волны.

А минная бригада, как всегда более легкомысленная, пела так:

Вот после горячего боя за бон миноносцы идут, и волны морского прибоя любовно к бульвару бегут.

А там, на Приморском бульваре, я вижу в бинокль наяву, сгорает в любовном угаре она на моем рандеву.

На Рождество разъехались по домам. А с января началась усиленная подготовка к приезду Николая II. Подготовка к приезду Николая II заключалась для нас, кадетов, в усиленной строевой подготовке. Строевыми занятиями занимались числившийся в составе корпуса флота штабс-капитан и его помощник, то ли боцман, то ли фельдфебель. С особенным усердием он гонял нас маршем и при здоровании требовал, расправив грудь: «Отвечать мне, как его императорскому величеству». А вместо Николая пришла Февральская революция. Командующий Черноморским флотом вице-адмирал А.В. Колчак сделал все, чтобы слухи о происходящих в Петрограде событиях не дошли раньше времени в Севастополь. Но все же слухи пробивались, и мы узнавали их от матросов команды корпуса. Только 5 марта на Нахимовской площади был собран гарнизон Севастополя и команды кораблей флота. Привезли и нас, предварительно сняв погоны и зашив на ленточке «Е.И.В. Насл. Цесар.». Выступил А.В. Колчак. Рассказал, что в России произошла революция, что царь отказался от престола и власть в стране перешла к Временному правительству и произнес здравицу в его честь. Прокричали «Ура!» Потом прозвучала команда: «К церемониальному маршу!» Под звуки оркестра мы прошли мимо Колчака. Он стоял у здания Морского собрания (сейчас этого здания нет, оно разрушено во время Великой Отечественной войны, на его месте в настоящее время мемориал героической обороны Севастополя 1941-1942 гг.). Что-то прокричали в ответ на приветствие и вернулись в корпус. Так совершилась Февральская революция в Севастополе.

В Севастополе мы, понятно, знакомились с кораблями. Для этого надо было на Графской пристани попросить разрешения и на очередном катере, с любого корабля — гостеприимство было обеспечено...

Занятия в корпусе продолжались по установленному расписанию. В конце мая (или начале июня) учебный год закончен, мы были переведены в 5-й класс и распущены на летние каникулы. Никто не предполагал, что мы расстаемся с Севастопольским корпусом навсегда.

Морское училище

Лето 1917 года мы опять провели в милом Кастрополе и там же узнали, что мне возвращаться в Севастополь не надо, что Севастопольский корпус расформирован, а мы все переведены в Морское училище в Петрограде, куда нам и следует явиться². Занятия начались с некоторым опозданием, в сентябре. С интересом мы знакомились с этим старейшим учебным заведением, с его порядками, традициями, замечательной картинной галереей, громадным Столовым залом, украшенным трофейными флагами турецких кораблей, мраморными досками с фамилиями окончивших с отличием Морской корпус, бронзовым Петром и бригом «Наварин», вздымавшим свои мачты к самому потолку. Знакомились с обитателями. К этому времени в училище было 4 роты: старшая: 2-й гардемаринский курс (3-й старший гардемаринский курс был выпущен досрочно) 4-я, 5-я и наша 6-я роты. 1-й гардемаринский курс был в практическом плавании на Дальнем Востоке на Тихом океане. По заведенному порядку в каждое отделение всех рот были назначены унтер-офицеры из старшей гардемаринской роты, а также ротный фельдфебель, которые все время, кроме своих классных занятий, проводили в ротах, к которым были прикреплены, там же и спали в специально отведенной комнате. Вся жизнь роты проходила в отведенном помещении за исключением классных занятий, на которые все училище собиралось по своим классам в едином классном коридоре, а также для приема пищи, когда все роты строем проходили в Столовый зал и рассаживались поротно по установленным местам, каждое отделение во главе со своим унтер-офицером. Особенно запомнился строго соблюдавшийся обычай чтения, а большей частью пения предобеденной и послеобеденной молитвы. Кто-то в старшей роте начинал «Очи всех» и все училище подпевало: «на тя Господи уповают и ты даеши им пищу во благовремении. Отверзаяши ты щедрую руку свою», ну и дальше до конца. Так же и после обеда: «Благодарим тя, Христе Боже наш», и дальше.

В старом здании старого училища, понятно, были свои предания, легенды. Так, например, рассказывалось, что по ночам в Столовом зале появляется какая-то белая дама, а в одной из печных ниш в Компасном зале классного коридора был замурован гардемарин, выдавший заговор, по которому должны [были] быть подпилены цепи, державшие потолок столового зала, и обрушить его на корпусный совет, который должен был собраться для исключения нескольких гардемарин, замешанных в политических обществах.

С Компасным залом связаны еще и другие воспоминания. Во времена Морского училища во время уроков, проходивших в классах, в Компасном зале сидел дежурным офицер. (Компасным зал назывался потому, что был круглым, и пол был выложен паркетом так, что представлял картушку компаса, разделенную, как положено на морских компасах, на 32 румба). Если случалось, что кого-либо выставляли из класса за непристойное поведение, он должен был явиться к дежурному офицеру, соответствующим образом доложиться и стоять при этом в центре картушки компаса, дежурный офицер, записав провинившегося в журнал, называл румб, на котором надо было стать. При этом, стоя в центре, сделать точный поворот на заданный румб, сделать три-четыре шага вперед, остановиться на краю картушки на заданном румбе и повернуться лицом к офицеру. Если поворот на румб был сделан неточно, то задание повторялось. И еще одно воспоминание, но уже из времен Училища комсостава 1920 года. Компасный зал пересекал классный коридор, а по перпендикулярному диаметру были две двери — одна выходила на лестницу во двор и на 3-й (жилой) этаж, а противоположная — в темный зал перед помещением штурманского отделения. В промежутках между этими дверьми и классным коридором в Компасном зале были четыре ниши, в которых стояли круглые голландские печи. По вечерам, накинув на себя простыни, со светившейся папиросой во рту, мы стояли в этих нишах и поджидали запоздавших, возвращавшихся из города, и выходили к нему с четырех сторон. Эффект был что надо, только и слышно было, как буквально скатывался с лестницы очередной попавшийся.

Были и свои баллады и стихотворения. Начало одной из них помню до сего времени:

Дело было близко к полночи, Все уже сомкнули очи, И весь корпус, стар и мал, Сладким сном уж засыпал. В спальнях слышится сопение, Свист и легкое хранение... Даже трели, только я Не скажу чтоб соловья, Потому что были ноты Прямо дьявольской работы. Ну да кто тут разберет, Не об этом речь идет. Словом, все уж захрапели, Растянувшись на постели, И заманчивые сны Были им судьбой даны:

Кто кусок хороший мяса, Кто склонение компаса, Кто братишку, кто гитару, Кто собачью конуру Видел в образах неясных И таинственно прекрасных И, как сказочный Кащей, Улыбался до ушей, Но в картинной галерее Дело было мудренее, Что-то призрачное там Расплывалось по стенам...

и так далее, а как не помню.

Была одна интересная официальная традиция, неизменно подтверждавшаяся в течение более ста лет — это жареный гусь на обед в день корпусного праздника. Традиция эта пошла со времен Елизаветы Петровны, приславшей Морскому корпусу в день его праздника сто гусей. Это событие нашло место и в корпусной былине, где говорилось:

Прислала нам царица На праздник сто гусей, С тех пор в ряду традиций Храним обычай сей.

И даже осенью 1917 года в уже голодном Петрограде, в день корпусного праздника 6-го ноября, т.е. после Октябрьской революции, эта традиция не была нарушена — на обед был жареный гусь!

И еще одна, но уже забавная традиция. По понедельникам на завтрак подавалась рисовая запеканка, получившая название «святой морской соленедельник». Злые языки уверяли, что в этой запеканке можно было найти остатки мясных блюд, подававшихся в течение истекшей недели.

Так подошла осень, 25 октября 1917 года. Окна нашей роты, находившейся на втором этаже, выходили на Неву и на 11-ю линию. Мы наблюдали накануне, как прошла «Аврора» и бросила якорь прямо против корпуса, как пришли и швартовались миноносцы. Накануне из отряда моряков, находившегося в училище, нас предупредили, чтобы, во избежание недоразумений, мы не выходили на улицы. Предчувствуя какие-то события, мы глядели в окна. Николаевский мост был разведен, и на берегу виднелись вооруженные патрули. Мы видели, как от «Авроры» и других кораблей отошли шлюпки с вооруженными матросами, как высадились вблизи моста, после чего патрули исчезли и мост был сведен, и по нему с Васильевского острова двинулась толпа. Все-таки кто-то у нас умудрился сбегать в город. Узнали, что матросами занята телефонная станция на Большой Морской, что матросы, солдаты и рабочие сосредотачиваются вокруг Зимнего дворца. Мы были далеки от политики, мы просто ничего не понимали, и в силу малых лет, и в силу воспитания. Однако Керенский популярностью не пользовался. 25-го и 26-го слышалась из города стрельба. Что там происходило, мы не знали. А 27-го в Неву вошел крейсер «Олег» и стал на якоре позади «Авроры». На «Олеге» двухорудийные башенные установки с 6-дюймовыми орудиями, он сильнее «Авроры». За кого он пришел? Они переговаривались клотиковыми фонарями по азбуке Морзе, и мы поняли, что это пришла подмога. А накануне 26-го октября нас, все училище, собрали в столовом зале, где было объявлено, что Временное правительство во главе с Керенским низложено. Так пришла Октябрьская революция в Морское училище. Ни гардемарины, ни кадеты не участвовали ни в каких выступлениях.

В декабре, как всегда, были распущены на Рождественские каникулы. По возвращении в училище застал еще сводную роту, в которую были включены все оставшиеся на каникулы в училище. Обязанности вице-фельдфебеля исполнял гардемарин Сережа Колбасьев. Это было мое первое знакомство с ним. Почему-то мы были недовольны «правлением» Колбасьева и кричали: «довольно Колбасы, дайте нам Гаркушу!» Гарковенко (Гаркуша) тоже был гардемарином старшей роты.

По-видимому, чувствовали приближение конца, потому что уже в конце февраля гардемаринская рота начала готовиться к ночному представлению. Я не знаю, какое название носила эта традиция Морского корпуса — это был освященный годами ритуал старшей гардемаринской роты, перед выпуском из корпуса (как жаль, что полного описания этой традиции не оставил никто из окончивших Морской корпус, во всяком случае я не встречал в известной мне литературе, то, что я видел, — и постараюсь передать — это только часть). Началось с того, что однажды утром мы обнаружили приклеенное на стене объявление о том, что уважаемый сэр Альманах тяжело заболел («Альманах» — это ежегодный журнал, издаваемый Гринвичской обсерваторией в Англии, содержащий положения планет и звезд на каждый день года и являвшийся необходимым справочником для каждого штурмана при счислении места корабля в море). Потом бюллетени о состоянии здоровья сэра Альманаха, с указанием температуры, появлялись каждый день. Но вот в одном из очередных бюллетеней было объявление о резком ухудшении состояния с просьбой не тревожить больного резкими звуками, в училище наступила тишина. Прекратилась беготня, в строю шли не «печатая» шаг. В столовой тоже тишина, как вошла старшая рота и расселась по столам, мы и не слышали, не слышали и обычного шума от придвигаемых стульев. На следующий день бюллетени объявили о смерти сэра Альманаха. Основные события были разыграны в 12 час. ночи в Столовом зале. Там состоялись похороны сэра Альманаха. Тело покойного — журнала «Альманах» в натуре — было положено на лафет трофейной китайской пушки, стоявшей в зале, который выкатили на середину зала в сопровождении почетного эскорта совершенно голые гардемарины, но в фуражках и подпоясанные ремнем с портупей и палашами наголо (палаши входили в форму гардемарин). Потом началось отпевание, в котором перечислялось все корпусное начальство и преподаватели с характеристиками, подчас весьма нелестными и в выражениях непечатных. Потом состоялось сожжение Альманаха.

Настроение в училище было подавленное. Чувствовалось наступление конца. Вспоминается куплет песенки, звучавшей во всех ротах:

Болит сердце, болит печень, сильно болит грудь.

Эх, вы, славные денечки, вас уж не вернуть.

А 9 марта 1918 года училище было ликвидировано. Так перестал существовать Морской корпус на 217 году своей жизни.

О.Ф. ДАНИЛЕВСКИЙ

Примечания

¹ Интересно, что правило формально соблюдалось — выпускников сперва производили в корабельные гардемарины, а спустя 3–4 дня — в мичманы.

² Севастопольский морской кадетский корпус был упразднен решением Адмиралтейств-совета от 22.07.1917. В Морское училище в Петрограде осенью 1917 г. был переведен 121 человек, четверо из них к новому месту учебы не явились. Список переведенных см.: РГАВМФ. Ф. 432. Оп. 1. Д. 8146. Л. 5–6 об.