Автобиографические заметки

Можно с уверенностью утверждать, что редкий труд по истории российского флота не имеет ссылок на работы Евгения Ивановича Аренса (04.01.1856-05.11.1931). Биографии этого создателя курса отечественной военно-морской истории в высших военных учебных заведениях есть во всех серьезных исторических словарях и энциклопедиях. Из них мы можем узнать, что еще гардемарином, не окончив Морского училища, Евгений Иванович участвовал в Русско-турецкой войне 1877-1878 гг. на паровых катерах Гвардейского экипажа на Дунае. Там он был награжден Знаком отличия Военного ордена 4-й степени, которым гордился более своих последующих отличий, хотя и удостоился всех российских орденов до Белого Орла в 1916 г. включительно. Дело в том, что знаменитый солдатский «Георгий» являлся чрезвычайной редкостью среди морских офицеров, которые, в отличие от сухопутных, даже в военное время не производились из нижних чинов. Аренс же получил свой солдатский крест еще до того, как в том же 1877 г. стал мичманом за отличие, после чего был удостоен и первой офицерской боевой награды — ордена Св. Анны 4-й степени с надписью «За храбрость».

После войны Евгений Иванович служил на миноносках Балтийского флота и даже совершил в 1883-1885 гг. кругосветное плавание на клипере «Стрелок». Но, вероятно, не будет преувеличением сказать, что стезя Аренса как военно-морского историка определилась еще в 1880 г., когда он был назначен членом Комиссии по описанию действий морских команд на Дунае, работавшей в рамках создания многотомной истории русско-турецкой войны 1877-1878 гг. По окончании в 1896 г. Николаевской морской академии Евгений Иванович стал председателем Комиссии по написанию истории Гвардейского морского экипажа, в котором служил. Хотя полная история этой воинской части не увидела свет, собранные комиссией Аренса богатейшие документальные материалы ждут своего исследователя в фонде 935 Российского государственного архива Военно-морского флота.

Пожалуй, самым важным событием в карьере Е.И. Аренса стало приглашение в том же году читать в академии курс лекций по русской военно-морской истории. Достаточно сказать, что до тех пор такого предмета в программе единственного высшего военно-морского учебного заведения России не было вовсе. Именно Аренс создал его и постепенно расширил, охватив период с древнейших времен до конца XIX века. Ему принадлежит как издание этого курса в печатном виде, так и большое число других военно-исторических работ, выходивших отдельными изданиями, в периодике, коллективных трудах, например многотомной «Истории русской армии и флота». Основная заслуга Евгения Ивановича как историка состоит скорее не в написании монографических исследований по отдельным вопросам, но в создании сжатых и доступных обобщающих трудов и, конечно же, превращении российской военно-морской истории из предмета изучения отдельных исследователей в обязательный специальный предмет при подготовке офицеров флота.

Будучи с 1910 г. ординарным профессором Николаевской морской академии, а с 1915 г. — генералом по Адмиралтейству, Е.И. Аренс вышел в отставку в 1916 г. После революции он не покинул Россию и с 1918 г. даже числился в РККФ (Российском Красном Красном Флоте), сотрудничая в Военно-научной редакции Петроградского отдела военной литературы. Скончался Евгений Иванович в Ленинграде в 1931 г. и погребен на Новодевичьем кладбище, где скромная могила его сохранилась и поныне.

О существовании каких-либо воспоминаний Е.И. Аренса ранее ничего известно не было. Современная машинописная копия части его автобиографических записок, окончание которых датировано самим автором 1925 годом, попала в наши руки относительно недавно и совершенно случайно. Происхождение и местонахождение подлинника или копии автографа до сих пор не выяснено. Надеемся, что разрешить эту задачу поможет исследование личного фонда Е.И. Аренса, хранящегося в Рукописном отделе Российской национальной библиотеки. Но так как перед нами, несомненно, его подлинные воспоминания, мы сочли возможным опубликовать те фрагменты, в которых Евгений Иванович рассказывает о своем пребывании в Морском училище первой половины 1870-х годов.

Последнее кадетское плавание

В 1875 году мы отбыли последнюю кадетскую кампанию. Весной этого года я перешел в 1-ю роту, то есть выпускной класс, и с чувством некоторой гордости по этому поводу отправился «в поход», как принято было у нас выражаться. От этого плавания у меня осталось больше сведений благодаря сохранившемуся у меня до этого года «Историческому журналу Отряда судов Морского училища», и поэтому остановлюсь на нем несколько подробнее, тем более что нам, накануне производства в гардемарины, отведена была в нем сравнительно самостоятельная и ответственная роль.

В состав училищного отряда входило семь судов: корветы «Варяг» и «Воевода» (винтовые), «Боярин» и «Гиляк» (парусные), винтовая канонерская лодка «Лихач», Яхта «Забава» и тендер «Кадет» (парусные). Для выпускных предназначены были «Боярин» и «Лихач».

Корвет «Боярин»

По распоряжению генерал-адмирала винтовой корвет «Боярин» переделан был из парового судна в парусное. Благодаря такой переделке выгадывалось лишнее помещение для жилья воспитанников (за счет вынутой машины), и вместе с тем получалось еще одно судно, предназначенное исключительно для парусной практики, игравшей в то время хотя уже второстепенную, но все еще весьма значительную роль. Несмотря на такую метаморфозу, корвет сохранил свои хорошие морские качества. Он отлично держался в крутой бейдевинд и много выгадывал на лавировке перед другими судами отряда. Недурен у него был и ход. Нас было на корвете всего 51 человек. Кампанию начали 28 мая.

Личный состав

Корветом командовал уже пожилой капитан 1-го ранга Серков¹, пользовавшийся во флоте заслуженной репутацией отличного моряка. Управлялся он искусно и хладнокровно, зря не кричал и не «авралил», то есть не делал из мухи слона и не поднимал по пустякам скандала. Когда же оставался чем-нибудь недоволен, то призывал провинившегося на мостик и пробирал его тихо, но весьма больно и ядовито.

Не щадил он частенько и своего старшего офицера, лейтенанта А. Конкевича², известного впоследствии морского писателя Беломора. Последний представлял из себя довольно неопрятного на вид чудака, с растрепанной шевелюрой и с неизбежным котелком с какой-нибудь краской в руках. Он помешан был на окраске своего корабля и вечно разгуливал по его закоулкам, собственноручно подмазывал кистью то здесь, то там.

С кадетами он обращался мягко и вежливо, но даже офицеров позволял себе нередко третировать довольно грубо. Впрочем, некоторые из них не оставались у него в долгу. Так, например, лейтенант Р. Зотов (впоследствии он перешел по Адмиралтейству и стал редактором «Морского сборника»; он владел хорошо английским языком и явился талантливым популяризатором новых идей морских историков Мэхэна и Коломба), сам человек грубоватый и резкий, частенько сцеплялся и «ругался» с ним, причем в доказательство своей правоты любил всегда ссылаться на статьи из «Морского Устава», который неизменно носил с собой в кармане.

— Иллюминаторы с левого борта задраить! — раздраженно кричал Конкевич Зотову, стоявшему на вахте.

¹ Серков Василий Федорович (01.01.1829—?), вице-адмирал при отставке (1889). Поступил на службу гардемарином в 1845 г., плавал на корабле «Ягудиил», бомбардирском судне «Перун», ТР «Гапсаль»; мичман (1848). Командир винтовой КЛ «Оса» (1855—1856). В прикомандировании к Учебно-гимнастической команде в СПб. (1857—1859). Старший офицер винтового корвета «Посадник» (1859—1863). Командир броненосной лодки «Латник» (1864—1869), корвета «Боярин» (1869—1877), броненосного ФР «Генерал-Адмирал» (1877—1882). Капитан над Кронштадтским портом (1882—1889), командир УАО (1886—1889).
² Конкевич (с 23.01.1917 — Конкевич-Мурманский) Александр Егорович (08.10.1842—?), капитан 2 ранга при отставке (19.03.1884), тайный советник (1914), товарищ министра торговли и промышленности (1914), известный морской писатель. В 1859 г. поступил юнкером в 9-й флотский экипаж Балтийского флота; гардемарин (1861), мичман (1863). Флаг-офицер у вице-адмирала И.Ф. Лихачева (1863—1864). Участвовал в кругосветном плавании на транспорте «Гиляк» (1864—1866). Флаг-офицер адмирала Г.И. Бутакова (1868—1869). Совершил второе кругосветное плавание на корвете «Боярин» (1869—1873). С 1874 г. старший офицер корвета «Боярин», затем броненосной батареи «Не тронь меня». С 1878 г. служил в Болгарском флоте, затем уволен для службы на коммерческих судах. В отставке с 1883 г. Полицмейстер в Либаве, с 1897 г. — чиновник отдела мореплавания департамента торговли, с созданием Министерства торговли и промышленности возглавил его департамент мореплавания. В 1894 г. сопровождал министра финансов С.Ю. Витте в поездке по Северу Европейской России. С 1900 г. заместитель председателя Ученого комитета торгового мореплавания, член Совета министерства торговли и промышленности, член Комитета по делам Дальнего Востока. С 1914 г. товарищ министра торговли и промышленности.

— По уставу, — возражал ему Зотов, — иллюминаторы задраиваются только в свежую погоду, а у нас тихо. Да и вообще, вы не имеете права отдавать приказания вахтенному начальнику, помимо меня.

Тот еще пуще кричит и ругается, а Зотов свое. Вмешивался, бывало, командир и прекращал эти препирательства.

Авария в Биоркэ

В Ревеле (Reval, ныне Таллин) отряд опять посетил генерал-адмирал. А в Биоркэ (Björkö, ныне остров Большой Берёзовый) случилась одна из тех аварий, о которой я упоминал, говоря о командире корвета «Варяг» Ермолаеве. 27 июня, ввиду наступившего штиля, «Варягу» пришлось развести пары и взять на буксир «Боярин». Ермолаев лихо, по обыкновению, подлетел к левому борту «Боярина», но немного рискнул и так с ним сблизился, что своим блинда-гафелем и лапой правого якоря задел за его левую кормовую раковину, причем обломал ему коечные сетки. «Варяг» же потерял утлегарь и бом-утлегарь.

Очень хорошо помню эту аварию. Паруса на «Боярине» были закреплены, и мы готовились подать «Варягу» свои буксиры. Кадеты столпились на юте и с жадным любопытством следили за приближением «Варяга». На его мостике, слегка расставив ноги, стоял Ермолаев в сдвинутой набекрень фуражке. В спокойном воздухе резко выделялись лишь его командные слова: «Лево! Четверть румба лево! Прямо руля! Одерживай! Так держать!»

«Варяг» описал дугу и стал быстро сближаться с нами, причем как-то вдруг, в одно мгновение нам сделалась очевидной неизбежность столкновения. Но мы были так увлечены красотой и смелостью маневра и так загипнотизировались этим зрелищем, что, интуитивно предчувствуя опасность, тем не менее стояли на месте, как вкопанные. И только громкая команда старшего офицера «С юта долой!» заставила нас очнуться и бежать. И пора была, иначе пришлось бы, наверное, пострадать при столкновении⁴. Неудача не умалила престижа Ермолаева, и маневр его еще долго обсуждался в кают-компании.

⁴ В тексте сноска 4 отсутствует, но есть упоминание. Оставляем как есть.

Вечером в тот же день, когда оба корвета подходили к Толбухину маяку, их обогнала английская королевская Яхта «Осборн» (Osborne) под штандартом герцога Эдинбургского (английский генерал-адмирал, муж дочери императора Александра II, великой княгини Марии Александровны), направлявшаяся в Кронштадт. Сюда же и мы пришли в одиннадцатом часу и стали на Большом рейде, где уже собрались все суда отряда. Здесь посетил его генерал-адмирал 3 июля, а два дня спустя состоялся высочайший смотр.

Занятия на «Боярине». Инцидент с фалрепной службой

На «Боярине» мы занимались стрельбой в цель из 6-дм (152-мм. — А.Е.) орудия (по 3 выстрела каждый), а также из ружей (попадание из орудия: 7% в щит и 38% в башню, из ружей 26% в щит); участвовали в судовом десанте, упражнялись в сигналопроизводстве, производили парусные и артиллерийские учения и прочее. Вместе с тем, конечно, мы несли вахтенную службу со всеми ее разнообразными обязанностями. Между прочим, в число их входила и фалрепная служба.

Фалрепными назначались как матросы, так и кадеты. На обязанности их лежало по команде вахтенного начальника «Фалрепные, наверх!» выходить на верхнюю палубу и становиться у входного трапа для встречи приезжающих на корабль офицеров и подачи им фалрепов, то есть обшитых сукном веревок, заменявших поручни. Кадетам почему-то вдруг показалась такая обязанность унизительной для их достоинства, и они заявили протест против назначения фалрепными. Такой проступок против субординации и дисциплины мог повлечь для них весьма серьезные неприятности, если бы начальство отнеслось к нему с обычной, чисто формальной точки зрения. На наше счастье, однако, начальник отряда, которому была доложена вся эта, в сущности мальчишеская, история, взглянул на дело несколько иначе. Он не поленился явиться лично на «Боярин» (сам он держал свой брейд-вымпел на «Варяге»), чтобы в непринужденной беседе с нами выяснить создавшееся «недоразумение».

Начальник отряда Дрешер

Капитан 1-го ранга Дрешер представлял тип моряка старой парусной школы. Во флот он попал, кажется, уже в зрелых годах, а до того служил на коммерческих судах. Небольшого роста, с густыми седыми усами, он производил впечатление закаленного в бурях сурового «капитана», что не мешало ему быть в сущности добрым и даже, пожалуй, довольно мягким человеком.

Приказав выстроить нас на шканцах (почетное место на корабле, обычно между бизань- и грот-мачтами, где читаются морской устав и объявляются различные узаконения и распоряжения начальства), он обратился к нам с такой приблизительно речью: «Господа! Ваш командир доложил мне о вашем неудовольствии по поводу назначения фалрепными. Ваша излишняя щепетильность объясняется только молодостью и неопытностью. Что же вы усмотрели тут для себя оскорбительного? Фалрепные ведь назначаются не для личных услуг офицерам, а для оказания им должного почета, согласно уставу. В недалеком будущем, когда вы удостоитесь надеть офицерский мундир, и вам будет оказываться такой же почет. Да, наконец, никакой труд сам по себе не может унижать человека. Я начал свою морскую службу в звании юнги на купеческом корабле и стирал носки своему капитану, а теперь, как видите, дослужился до высших чинов и удостоился стать вашим начальником. Я глубоко уверен в вашем благоразумии и не сомневаюсь в том, что вы сами признаете свою ошибку и постараетесь всеми мерами ее загладить».

Такой педагогический метод воздействия не замедлил принести желанные плоды: кадеты устыдились своего фрондерства и стали усердно исполнять служебные обязанности. Инцидент был мирно улажен и даже вовсе не попал в «Исторический журнал» плавания, тогда как страницы его украсились характерными отметками о многих других дисциплинарных проступках кадет.

На лодке «Лихач»

Эти отметки относятся к небольшой группе воспитанников 4-го отделения, проявивших особенную почему-то строптивость во время очередного плавания на лодке «Лихач». На этой лодке плавали в течение кампании все кадеты посменно для ознакомления с машинным делом. Они исполняли обязанности кочегаров и машинистов, а также вели машинный журнал.

Командир Невельской

Командовал лодкой капитан-лейтенант Невельской, сын знаменитого адмирала Геннадия Невельского⁵, открывшего Сахалинский (Татарский. — А.Е.) пролив и присоединившего к России устье Амура. Сын, однако, не удался в отца. Он был, что называется, не ладно скроен, но крепко сшит. Высокого роста, плечистый, лохматый, с вечно торчавшей из ушей ватой, он производил впечатление какого-то несуразного существа, которому было неловко и тесно на таком маленьком судне. Он походил на большого, добродушного пса и не отличался твердостью характера и последовательностью в своих действиях, чем нередко и пользовались его подчиненные. Даже ближайший его помощник по морской части, боцман Бочкарев⁶, позволял себе при случае отпускать не особенно почтительные замечания по его адресу.

Так, например, при постановке на якорь он не сразу исполнял приказание командира об отдаче якоря, а делал это, так сказать, по своему усмотрению, после некоторой паузы.

— Бочкарев! — вопил командир с мостика. — Отчего не отдал якоря?

— Есть! — неслось с бака. — Раз! Два! Три! Отдать якорь!

И якорь с шумом летел за борт, высучивая заготовленные сообразно глубине рейда смычки цепного каната.

Невельской отправлялся на бак для выяснения несвоевременного исполнения приказания. Бочкарев, предчувствуя справедливое возмездие за свое ничем не объяснимое упрямство и ослушание, прикидывался обиженным.

— Да ведь, ваше-родие, мне отсюда виднее, чем с мостика... — оправдывался он. — Вижу, что, значит, лодка не стала еще против ветра, ну и выждал одну минутку... Для вас же старался...

— Дурак! — ворчал командир. — Ну да ладно! — и, махнув безнадежно рукой, уходил к себе в каюту.

⁵ Невельской Геннадий Иванович (1813—1876) — русский адмирал, исследователь Дальнего Востока.
⁶ Бочкарев — фамилия боцмана; подробных сведений нет.

Подобные эпизоды не могли, конечно, скрыться от взоров команды и особенно любознательных и все подмечающих воспитанников и не подрывать, следовательно, командирского авторитета. Быть может, так или иначе, это обстоятельство и не осталось без влияния на вызывающее поведение наиболее озорных воспитанников, которых случайно оказалось особенно много в четвертом отделении.

Нарушение дисциплины

Один из них, например, не вышел на аврал (общая судовая работа, обязательная для всех чинов корабля); стоя на вахте за вахтенного начальника, спустился ненадолго в каюту; наконец, вызванный наверх, на отходящую шлюпку, заметил, что воспитанникам грести не полагается, а только сидеть на руле. На полученный же за это выговор ответил: «Странно».

Другой не вышел к подъему флага. За ложное показание отправлен был на салинг (перемычка, деревянная или железная, на верхней части мачты, куда, согласно уставу, сажали за провинность провинившихся кадет, не более как на два часа), но исполнить это отказался, предлагая подать на него рапорт. Получив вторичное приказание о том же, спросил: «За что?» и на ответ: «За ложное показание», возразил: «Что вы ругаетесь» и счел себя оскорбленным. Этот протест был поддержан в грубой форме двумя его товарищами, претендовавшими на оскорбление в его лице всех воспитанников. На вопрос: известно ли ему, ушедшему вниз с вахты, что он должен быть наверху, отвечал, и то не сразу: «Известно и не известно».

Третий не вышел к подъему флага и курил, сидя на парусном ящике. На сделанное ему по этому поводу замечание ответил, что берет пример с офицеров.

Четвертый не вышел к подъему флага и на аврал. На приказание вычистить сапоги заметил громко: «Потеха чистить сапоги на лодке»; на замечание же о неуместности такой выходки ответил: «Я не вам сказал».

Возмездие

За эти проступки все виновные были арестованы в карцере, с ограничением пищи, первый на трое суток, остальные на пять суток. Все остальные воспитанники этой смены лишены были увольнения на берег на все время пребывания на лодке, которая не была отпущена в отдельное плавание и должна была впредь оставаться при отряде, под ближайшим надзором его начальника. Последнему командир лодки «Лихач» должен был вместе с тем доносить о поведении своих воспитанников каждые пять дней, о «всяком же возражении и не моментальном исполнении приказаний» — немедленно. Фамилии виновных не были поименованы в приказе.

16 августа все суда отряда собрались на Кронштадтском рейде и после обычного смотра главного командира 20 августа окончили кампанию. «Боярин» сделал в этом году 1874 мили под парусами, а «Лихач» 1010 миль под парами. За время кампании было несколько несчастных случаев с воспитанниками и матросами (травматические повреждения) и утонул один писарь. За лето я все же, в общем, поправился. Правда, работы, особенно физической, было много; бывали, конечно, и неприятности. Но целые дни на воздухе, здоровый спорт, купания и окачивания, наконец, вкусный и питательный стол — все это принесло свои добрые плоды.

Со спуском флага и вымпела началось так называемое «разоружение», то есть оголение мачты и снятие такелажа, свозка в магазины парусов и провизии и тому подобное. Хотя, согласно приказу начальника отряда, и предписывалось командирам судов наблюдать, чтобы воспитанники «принимали в разоружении самое деятельное участие», но фактически эту тяжелую, черную, так сказать, работу производили, конечно, главным образом матросы. Исключение составлял один корвет «Гиляк», где, как я уже упоминал в своем месте, кадеты, вследствие своего численного превосходства, составляли главную рабочую силу. В несколько дней разоружение было окончено, и мы вернулись в училище. А вскоре я уже «на всех парусах» мчался к своим, в Одессу.

День за днем

Наступил последний учебный год. Многие из нас запаслись самодельными табель-календарями, прикрепленными к внутренней стороне крышек от конторок. Ежедневно вечером, после чая, торжественно вычеркивался минувший день, что сопровождалось церемонией наподобие спуска флага. Игралась (на губах, конечно) повестка, затем зоря и, наконец, туш. Подобная церемония происходила одновременно в разных местах ротного зала и производила впечатление действительно как будто чего-то важного.

Училищная жизнь шла своим чередом и, несмотря на такой ежедневный учет времени, тянулась, казалось, безнадежно долго.

Обход начальства

«Оно» (то есть превосходительство), как мы стали величать Епанчина после производства его в адмиралы, по-прежнему торжественно шествовало по ротам, классному коридору и другим помещениям, встречаемое дежурными офицерами и воспитанниками. Адмирал медленно двигался, окруженный своей свитой, держа правую руку за бортом сюртука, а левую за спиной. Это была его обычная манера. При встрече с младшими офицерами он подавал им иногда снисходительно два пальца левой руки и имел скверную привычку перевирать фамилии, что делал, по-видимому нарочито, по небрежности или нежеланию напрячь свою память. Так, увидев дежурного офицера, лейтенанта Клеопина, он говорил: «А, Кляновин!», воспитанника князя Оболенского величал почему-то «Лябон-ским» и тому подобное.

Назидательные речи

Адмирал любил время от времени говорить речи перед фронтом всего училища, причем, в зависимости от ее содержания, прибегал то к торжественному тону, то снисходил даже к шуткам.

В день святого Павла Исповедника (6 ноября) училище праздновало свой храмовой праздник, и за несколько дней до этого торжества Епанчин выливал на нас целый фонтан своего красноречия. Изобразить его в связной, последовательной форме довольно мудрено, ограничусь эскизным изложением.

Поздоровавшись с нами, начальник училища останавливался перед серединой фронта в несколько театральной позе и, откашлявшись более для придания солидности своему голосу, начинал ab ovo (с начала):

— Высшее морское начальство в постоянном попечении о нашем училище с особым вниманием всегда относилось к нашему училищному празднику. Будет, как всегда, несколько тысяч гостей. Билеты будут разосланы почетным лицам, а также выданы вам для приглашений родственников. Будьте же достойны оказываемого вам доверия и не злоупотребляйте им, как это, к прискорбию моему, имело место, например, в прошлом году. Некоторые воспитанники тогда позволили себе, как вам известно, ввести сюда под видом родственниц неприличных, скажу прямо — уличных женщин... Это позорный поступок!⁷ (Голос адмирала зазвучал грозно).

После некоторой паузы начальник продолжал свою речь в прежнем спокойном духе:

— Конечно, такое некрасивое поведение некоторых из ваших товарищей вынуждает нас принять более серьезные меры для ограждения училища от подобных скандалов. Число билетов будет ограничено и контроль на входе усилен. Надеюсь, что вами же выбранные распорядители, со своей стороны, окажут начальству всемерное содействие в этом отношении. К сожалению, приходится сделать еще одно замечание. Как и прежде, гостям будет предложено обильное даровое угощение. Конфеты, фрукты, лимонад... Ну, и, конечно, достаточное количество невской воды... — добавил адмирал уже в виде шутки. — Но вот что грустно: при выносе в зал подносов со сластями на них бросаются воспитанники младшей роты и нахрапом расхватывают угощение, приготовленное для гостей. И тут я надеюсь главным образом на участие и надзор распорядителей и вообще всех старших товарищей.

⁷ Сноска 7 отсутствует.

Училищный бал

Нашим училищным балом открывался столичный зимний сезон. Среди петербургской публики он пользовался известностью и популярностью. Заботливые маменьки вывозили на этот бал целые выводки своих дочек и родственниц, впервые выезжавших в свет. Морская молодежь умела придать своему празднику соответствующую обстановку. Гости веселились напропалую и танцевали до упаду.

Единственный в своем роде зал Морского училища (30x20 сажен)⁸ без колонн, освещался несколькими газовыми люстрами и многочисленными стеариновыми свечами, размещенными по карнизам и на круглых голландских печах. В глубине зала стояла разборная модель фрегата «Президент» и учебная модель брига «Наварин» в большом масштабе, предназначенная для наглядного обучения морской практике.

Танцевали больше всех, конечно, в этом зале, но даже здесь не хватало места для всех желающих. Приходилось устраиваться по соседству, в ротных помещениях, искусно украшенных декорациями работы собственных художников и мастеров. Народу бывало очень много, до шести тысяч человек и больше, так что являлось опасение за целость балок и приходилось принимать специальные меры для ограждения безопасности.

Часов в одиннадцать обыкновенно появлялся в зале генерал-адмирал в сопровождении нашего начальства и своей свиты. Он обходил все помещения, любуясь всеобщим весельем, выпивал стакан вина в отдельной для этого комнате и вскоре уезжал, стараясь не мешать увлекавшейся танцами и флиртом молодежи.

В этом же зале происходили у нас строевые учения и парады, под руководством начальника строевой части капитана 1-го ранга Степанова.

⁸ Сажень = 2,1336 м; 30x20 сажен ≈ 64x42,7 м.

Батальонный командир И.И. Степанов

Иван Иванович Степанов, человек среднего роста, с черными баками, любил корчить из себя настоящего строевика. Он кричал на весь зал зычным голосом и распекал воспитанников за плохую «стойку» и недостаток военной «выправки», но в сущности был человек добрый и мягкий. Да и сам во «фронтовой науке» не особенно был силен и нередко делал ошибки, осторожно исправляемые действительными знатоками дела, нашими инструкторами, унтер-офицерами Гвардейского экипажа.

Иван Иванович, человек не особенно далекий, имел небольшую слабость к произнесению перед фронтом речей, чем иногда ставил себя в не особенно ловкое положение. Так, например, однажды он обратился к нам со следующими словами: «Господа! Вчера я встретил нескольких воспитанников в таком месте, где ни один порядочный человек не бывает — в цирковой конюшне...»

Из этого всем стало очевидно, что сам Иван Иванович причислял себя к «непорядочным» людям. Эффект получился поразительный и только исключительные обстоятельства (строй) помешали взрыву душившего нас смеха!

Парады и разводы

Морские училища, наравне с другими военно-учебными заведениями, участвовали, конечно, в парадах, смотрах и так называемых «разводах с церемонией», происходивших в высочайшем присутствии каждое воскресенье в известном манеже Инженерного (Михайловского) замка.

Государь, несмотря на свою врожденную сердечность и доброту, был очень строг в своих требованиях к фронтовой службе и к соблюдению формы в одежде. На этой почве происходили нередко разные инциденты, оканчивающиеся наложением суровых взысканий на провинившихся. Помню, например, как однажды на разводе полурота Морского училища не расслышала, вследствие шума и музыки, приветствия Государя и не ответила на него.

Государь рассердился и за такое невнимательное отношение к своим обязанностям приказал виновных оставить без отпуска на неопределенное время, вплоть до отмены. Впрочем, по докладу высшего морского начальства и представительству близких к Государю лиц, несколько дней спустя наказание было снято.

«Рыжий Спаситель»

Учебные занятия шли своим чередом, но несколько усиленным темпом, ввиду приближения выпускных экзаменов. Нужно было держать ухо востро, особенно на проверочных репетициях, чтобы не быть захваченным врасплох и не испортить себе годовых баллов. Самым верным и простым средством для этого являлась, конечно, добросовестная подготовка. Но, как водится, многие воспитанники по лени или малоспособности предпочитали ему более кривой и окольный путь. Они прибегали к подделке баллов при содействии рыжего писаря, ведавшего этим отделом в классной канцелярии. В кадетском мире он был известен под именем «Рыжего Спасителя».

Кажется, в конце концов начальство наше проникло в эту тайну и приняло свои меры. Да оно и не удивительно, если принять во внимание, каким примитивным и рискованным способом достигалось это «спасение». Вход в классную канцелярию воспитанникам был вообще запрещен. Исключение допускалось лишь в тех случаях, когда это вызывалось какими-нибудь поручениями учебного характера. Вот этими-то случаями или самовольными, весьма рискованными всегда побегами приходилось пользоваться для лаконических переговоров с «Рыжим Спасителем» и внесения ему вперед мзды за исправление неудовлетворительного балла, в виде 20–30 копеек, смотря по трудности операции и другим обстоятельствам.

Фиктивные заболевания

Другим способом «спасти положение» являлось фиктивное заболевание и бегство в лазарет, под крылышко добрейшего Ксенофонта Александровича. Кадеты устраивали себе искусственное «нервное сердцебиение», пробежав одним духом бесконечный классный коридор и являясь в лазарет в возбужденном состоянии. А то просто жаловались на головную боль, тошноту или другие тому подобные явления, не поддающиеся врачебному контролю, как совершенно субъективные. Сибиряков с лукавым видом выслушивал таких сомнительных пациентов и большей частью делал вид, что верит их показаниям. Но иногда и он терял терпение и, возмущенный явной симуляцией, налетал на мнимого больного и принимался распекать и стыдить его.

— Послушайте, мой милый! — кричал он на весь лазарет. — Что же вы меня за дурака считаете? У вас ведь ровно ничего не болит и вы все врете...

Тогда кадет менял тон и уже прямо переходил к мольбам оставить его только на один день в лазарете, иначе его сегодня обязательно вызовут по такому-то предмету и погубят всю его «будущность». Фельдшера и другие воспитанники, присутствовавшие на амбулаторном приеме, сочувственно улыбались и поддерживали такое ходатайство. И милейший Ксенофонт Александрович обыкновенно сдавался.

В лазарете

На другой день Епанчин, обходя лазарет, подходил к больным, выстроенным перед своими койками и, выслушав доклад сопровождавшего его Сибирякова, бесцеремонно спрашивал: «А вы чем болеете? Астрономией?»

— Никак нет, ваше превосходительство, у меня лихорадка, — возражал больной, сообразуясь с подписью на доске над кроватью.

Но старый педагог, сам прошедший огонь, воду и медные трубы, оставался очевидно при своем (увы! большей частью совершенно правильном) мнении и, смерив своим проницательным взором подозрительного больного с головы до ног, величественно удалялся из лазарета.

Кстати сказать, лазарет не представлялся уже для воспитанников таким раем. Правда, кормили там недурно, особенно когда назначали подходящую «слабую порцию» и даже вино. Но, в общем, было скучновато, а иногда и рискованно. Пьяные фельдшера, случалось, давали больным вместо прописанного полоскания примочку для ног и тому подобное.

Командир 1-й роты Грундштрем

Выпускной ротой командовал капитан-лейтенант Грундштрем. Впрочем, может быть, я и ошибаюсь. Кажется, Грундштрем принял 2-ю роту после смерти Хвостова, а 1-й (выпускной) ротой командовал капитан 1-го ранга Гверинг. Но дела это, в сущности, нисколько не меняет. Швед или финляндец родом, небольшого роста, с толстым носом, раздвоенным посередине, он служил нередко мишенью для насмешек и шуток кадет. Нельзя сказать, чтобы его не любили, но авторитетом он у нас не пользовался. Одевался он не то что неряшливо, а скорее небрежно и своим комическим и рассеянным видом производил странное впечатление. Особенно на дежурстве, когда ему приходилось совмещать служебные обязанности с педагогическими.

Он преподавал нам начертательную геометрию и, если урок совпадал с дежурством по училищу, то являлся к нам в класс в «обыкновенной форме», то есть в виц-мундире, и оставлял классную дверь открытой в коридор, где стоял дежурный барабанщик. Сабля как-то нелепо болталась у него сбоку, нередко попадая между ног, шейный Станислав⁹ съезжал куда-то за спину, вместе с плохо пригнанным галстуком, штанины поднимались кверху и, зацепившись за ушки ботинок, открывали кальсоны... Взлохмаченные волосы и блуждающий по сторонам взор довершали картину.

Кадеты, конечно, учитывали все эти свойства своего преподавателя и злоупотребляли ими для своих целей. Вызванные к доске для ответа, они пользовались без зазрения совести шпаргалками, подсказками и, наконец, просто самими руководствами по начертательной геометрии, которые должны были будто бы служить для наглядного изображения пересекающихся плоскостей и тому подобное.

По окончании урока Грундштрем ковылял в коридор и, сделав комичное антраша своими короткими ножками, отчаянно как-то махал барабанщику своей треуголкой и кричал: «Бей!»

⁹ Орден Св. Станислава, носившийся на шее.

Один из товарищей, Григорович (младший брат последнего морского министра; скончался в молодых годах) по прозвищу Акула (прожорливость и какая-то рыбья «образина»), отправившись однажды вечером с рапортом на квартиру ротного командира, столкнулся в передней с его детьми и обозвал их «чертенятами». В этот момент туда же вошел Грундштрем и, приняв рапорт, с неудовольствием сказал Григоровичу: «Ну-с и не годится христианских детей чертенятами называть!» Акула, конечно, смутился и стал изворачиваться на все лады в свое оправдание. Впрочем, благодушный ротный и не думал его преследовать.

Благодушие это и, в сущности, симпатичный облик Грундштрема не избавляли, однако, его от разных каверз воспитанников. Последние не трогали лишь тех, кого боялись, и уважали только силу. Такие господа, как Зыбин или Изыльметьев, жесткие и бесстрастные, командовали кадетским стадом; другие же, как Медведка, Гаррисон или Грундштрем, служили для нас забавой.

Последнему на уроках ухитрялись замазывать стул мелом, а журнал чернилами. Более дерзкие изловчались даже пачкать фалды сюртука. Когда же Грундштрем проходил по коридору или ротному залу, то вслед ему неслись довольно громко и бесцеремонно различные прозвища: «Груша! Компот! Слива!» (по сходству с формой его носа) и так далее.

Впрочем, такие плоские кадетские выходки вряд ли особенно задевали Грундштрема. Он был выше всего этого. А может быть, просто и не замечал их по своей рассеянности, занятый своими мыслями.

Артельщики

Выпускная рота пользовалась привилегией иметь своих выборных артельщиков, на обязанности которых лежало наблюдение за изготовлением кушаний на кухне и в буфете. В сущности, это была одна фикция. Артельщики ничего не смыслили в продуктах и кулинарном искусстве, да, очутившись лицом к лицу с экономом, буфетчиками и поварами, и боялись выступить с претензиями. К тому же, заинтересованные лица всегда как-то успевали вовремя угостить артельщика чем-нибудь вкусным и таким образом «обезвредить» его.

Артельщики выбирались от каждого класса (их было несколько параллельных) и дежурили по очереди. Дежурство давало возможность на законном основании уйти иногда до окончания урока, а то и спастись от вызова по астрономии или другому важному предмету.

Воспитанники относились к этой выборной обязанности довольно равнодушно и не предъявляли к своим артельщикам особых требований, но время от времени происходили на этой почве и различные инциденты.

Инцидент с «птицей Гагой»

В числе артельщиков был как-то хохол Дриженко, по прозванию Гага. Товарищи звали его «жирной, но глупой птицей» и выбрали его главным образом за его малороссийское происхождение, «дескать, там у них здорово и вкусно лопают, а потому, наверное, и он собаку съел на этом деле!» Да и сам он любил вкусно поесть и, кстати, смачно рассказывал о всяких кушаньях. Однако возложенные на него надежды не оправдались, и в один прекрасный день на третье блюдо нам подали хворост, приготовленный на вонючем сале. Кадеты сейчас же решили проучить своего покладистого представителя. До хвороста никто не смел дотронуться. Им только старались незаметно набить карманы, а частью попрятали его за пазуху, под голландку. Весь этот запас принесен был бережно в роту и высыпан в конторку Дриженко, конечно, в его отсутствие. Само собой, что за ним была установлена тщательная слежка и когда под вечер он сунулся было в конторку и оттуда с шумом посыпался на него вонючий хворост, то вся рота загоготала от восторга. Несчастный артельщик разразился, конечно, отборной бранью, обозвав всех нас скотами и мерзавцами. На это в ответ послышался всеобщий хор: «Гага, гага, гага! Жирная, но глупая птица! Лопай на здоровье!»

Обед

Обедали мы в большом зале, уставленном обычно двумя рядами столов. Пропев хором общую молитву, садились по расписанию на свои места. Обед состоял из трех блюд. Пили квас из общих серебряных стопок, расставленных по две на каждом столе, соответственно двум «концам» каждого. Воспитанники размещались по этим концам, середина же стола обыкновенно оставалась свободной. Дежурный по училищу офицер расхаживал все время по залу и наблюдал за порядком. Разглядывая как-то пустую стопку, я нечаянно пролил несколько капель квасу на скатерть, что было замечено дежурным офицером. Он подал на меня записку ротному командиру, и я остался без субботнего отпуска «за умышленную порчу кадетского имущества». Правда, это случилось еще в 4-й роте, у «Косушки».

По окончании обеда или завтрака все продолжали сидеть за столом, пока буфетчик не доложит дежурному офицеру, что все столовое серебро проверено и в целости. Только тогда раздавался сигнал на горне или барабане, все вставали, пели опять хором молитву и расходились фронтом по своим ротам. Иногда присутствовал на обеде Епанчин, а то и кто-нибудь из высшего морского начальства или иностранных флотских гостей. В таком случае им торжественно представлялась «проба».

В виде исключения выпускные воспитанники увольнялись в отпуск не только в субботу или накануне праздников, но и в другие будние дни на неделе. Конечно, после занятий и в зависимости от успехов и поведения.

Щекотливая тема

По поводу некоторого усиления среди воспитанников так называемых «секретных болезней» начальник училища обратился как-то к нам с особенно внушительной речью. Снисходительно относясь к «неизбежному злу», он предостерегал нас только от чрезмерного увлечения им и от обращения «заведений без древних языков» (выражение известного рассказчика И.Ф. Горбунова) в места развлечений и пьянства. Таким образом, очевидно, что Епанчин стоял в этом важнейшем вопросе нравственности на чисто формальной точке зрения, усвоенной издавна почти всеми правительствами, врачами и педагогами. Зло признавалось неизбежным, и о борьбе с ним не могло быть и речи. Вся мудрость житейская сводилась в данном случае лишь к тому, чтобы локализовать это зло и сделать его минимальным¹⁰.

Юная душа, несмотря, однако, на такую поощрительную снисходительность начальства, невольно возмущалась и сомневалась в истине подобного взгляда. Лучшая часть молодежи, получившая в семейном гнезде добрую закваску и не успевшая еще окунуться с головой в грязный омут большого города, сдавалась не сразу на такой компромисс со своею совестью. Она инстинктивно искала другого выхода. Но, нигде не встречая поддержки (семья далеко!), большей частью сворачивала на проторенный путь, особенно под тлетворным влиянием товарищей, не прощающих своим друзьям их нравственной чистоты и невинности. Впрочем, и тут более чистые и сильные натуры ухитрялись не менять своего курса и соблюсти себя в допустимых для человеческой природы пределах, о чем было уже упомянуто выше в настоящих записках. И как, в сущности, это было бы нетрудно, если бы начальство не рисовалось бы в таком исключительно важном вопросе своим официальным, мертвящим беспристрастием, а младшие воспитатели, и особенно священник, стояли бы духовно ближе к своим блуждающим в потемках овцам.

Здесь кстати будет упомянуть о нередко возникавших между нами горячих спорах о возможности так называемой платонической любви и о превосходстве ее над простым животным влечением. Я, помнится, принадлежал к «платоникам». Конечно, во всех этих прениях и рассуждениях было немало наивного, что легко объяснялось нашим возрастом и невежеством в физиологии и вообще «вопросах жизни», но все же они являлись ценным показателем искренних стремлений к чему-то лучшему, более высокому.

¹⁰ Сноска 10 отсутствует.

Спорт и танцы

В то время спорт еще не сделался модным фетишем, каким он стал теперь. Люди, очевидно, не могут обходиться без крайностей и без излюбленных коньков. Тогда сравнительно мало обращали внимания на физическое развитие, а больше налегли на духовную культуру; теперь наоборот: тело доминирует над духом, наблюдается сильное преклонение перед материальной культурой. На первом месте спорт и прикладное утилитарное знание. Но и в дни моей далекой молодости мы не прочь были потолковать о необходимости идеальной гармонии между телом и духом, в защиту которой приводилась обыкновенно известная латинская поговорка: «Mens sana in corpore sano» (В здоровом теле здоровый дух)¹¹.

На флоте обстановка более или менее благоприятствует такой гармонии. Парусное дело требовало постоянных гимнастических упражнений на чистом воздухе, подчас весьма смелых и рискованных. Купание, плавание, непрестанное движение, регулярный, суровый режим. Зимой в училище это до некоторой степени заменялось гимнастикой, танцами и строевыми учениями.

Нельзя сказать, чтобы нас изводили муштрой, но фронтовое дело было еще в большом почете, и от воспитанников все же требовалась молодцеватая военная выправка. Стоять нужно было во фронте, по классическому выражению одного гвардейского инструктора — «не как либо что, а что либо как», то есть подобрав живот и выпятив грудь. Да и смотреть весело начальству в глаза, чтобы «не наводить уныния на фронт». Ну что ж, дурного в этом еще ничего не было. Молодежь подтягивалась и бодрилась.

Такие же глубоко «штатские» по натуре люди, как уже упомянутый выше приятель мой Гуляницкий, тяготившийся отданием чести и вообще воинским артикулом, перекочевывали понемногу в гражданские учебные заведения. Впрочем, пан Гуляницкий оказался и в танцевальном искусстве весьма слабым. Это и не удивительно, так как успехам его мешала не только неуклюжая фигура и косолапость, но и принципиально презрительное отношение к хорошим манерам и ко всякого рода «салонности». Такой взгляд пользовался большой популярностью в те времена среди «развитой» в духе Писарева и К° (и компания) молодежи, претендовавшей на титул «реалистической».

Танцы происходили по вечерам в столовом зале, под руководством известного балетного артиста Гельцера. Одетый в безукоризненный фрак и белый галстук, гибкий, как каучук, он грациозно проделывал перед нашим «фронтом» разные па и пируэты, приглашая нас затем повторять все эти хитрые номера. Конечно, у нас все это выходило довольно карикатурно. Кроме десятка-двух прирожденных любителей, остальные кадеты относились к урокам танцев довольно недружелюбно, как к пустой и ненужной прихоти начальства; а в лучшем случае пользовались ими, чтобы лишний раз подурачиться и поблаганить, благо начальство не успевало следить за всеми многочисленными танцорами, разбросанными по всему огромному залу.

Как-то раз, раздосадованные многократными неудачными попытками воспроизвести показанные учителем упражнения и порядком утомленные ими, некоторые воспитанники довольно громко крикнули из задних рядов: «Пошел ты к черту!» Но Гельцер нисколько не смутился и очень находчиво, отступая назад и сделав грациозный пригласительный жест правой рукой, ответил: «Пожалуйте за мной, господа!» Вышло очень остроумно и комично, а вместе с тем и для всех безобидно. Я любил потанцевать и танцевал, по отзыву других, весьма недурно.

¹¹ Латинское изречение из Ювенала (Sat. X, 356).

«Золотая рота»

Среди нас были, однако, и такие не способные к танцам субъекты, которых почти невозможно было «уломить». Они совсем не поддавались обработке и, становясь в «позицию», представляли из себя каких-то деревянных истуканов. И как ни бились с ними, ничего не выходило. Пришлось выделить их в особую команду и заниматься с ними отдельно. Команда эта получила у нас насмешливое название «Золотой роты». Одно из первых мест в ней занял по праву Гуляницкий.

Танцы происходили обыкновенно под скрипку. Но в выпускной роте дело обстояло иначе. Раз в неделю нам предоставляли приемный, так называемый аванзал и давали музыкантский хор. Тут уже воспитанники отплясывали с большим азартом все модные танцы, до непристойного кафе-шантанного канкана включительно. Конечно, в те моменты, когда дежурный офицер смотрел в другую сторону или выходил ненадолго из зала.

В ожидании выпуска

Время быстро шло. День за днем аккуратно вымарывался в наших календарях и исчезал в бездне... а нам все еще казалось, что оно слишком медленно ползет, и мы с нетерпением ждали выпуска, волнуясь и опасаясь, как бы чего-нибудь не случилось такого, что вдруг могло бы помешать этому великому событию. Занятия шли своим чередом, конечно, но нельзя сказать, чтобы особенно успешно или хоть настолько интенсивно, как это требовалось приближением выпускных экзаменов. Внимание наше постоянно отвлекалось в сторону, мечты опережали события и увлекали нас неудержимо вперед, в неизвестное, но, конечно, счастливое и интересное будущее... А главное — предстояла самостоятельная жизнь, со всеми ее волнениями и искушениями!

Чаепитие

В свободное от занятий время мы часто собирались в ротном арсенале, где распивали свой собственный чай и давали волю грезам и языкам. Посылали дневальных за ситным, чайной колбасой и неизбежными «машинными» или «собачьими» пряниками и устраивали пир горой. Такое общее чаепитие разрешалось во всех ротах, а для выпускных воспитанников допускались и всякие льготы в этом отношении. Вообще, по установившимся издавна традициям, на выпускных начальство смотрело уже как на будущих офицеров и относилось к ним значительно снисходительнее, чем к прочим воспитанникам.

Прибытие черноморских юнкеров

В марте месяце прибыли в училище из Николаева черноморские юнкера для совместного с нами участия в выпускных экзаменах. Черноморский флот не имел своего училища. Взамен его в Николаеве учреждены были особые «Классы» с двухлетним курсом, куда принимали юнкеров флота¹². В видах, однако, контроля они должны были держать выпускные экзамены в Морском училище. В этом году их прибыло 20, да выпускников было 67. А всего в выпуске 1876 г. числилось 87 человек. Они равномерно распределены были по группам, на которые всех их разбили для этой цели. В их числе были Н.М. Яковлев и В.А. Лебединцев¹³, с которыми я впоследствии сошелся поближе. Впрочем, с Лебединцевым я вместе учился еще в Ришельевской гимназии, а по выпуску в гардемарины он на год от нас почему-то отстал.

Подготовка к экзаменам отнимала у нас очень много времени, но это ничуть не мешало нам уделять достаточно внимания и заботам об экипировке. На человека полагалось, если не ошибаюсь, по 225 рублей. На эту сумму каждый воспитанник приобретал: сюртучную пару с аксельбантами и погонами, пальто, треугольку, фуражку, саблю, кортик, белый жилет, сапоги и две крахмальные сорочки. Платье шили у корпуса, на Малой Морской, а офицерские вещи заказывали Горюнову, в Гостином дворе. Цены тогда были сравнительно недорогие, да и оптовый заказ давал значительную скидку. Только при таких условиях и мыслимо было прилично одеться на столь скромную сумму. Само собой, что вся эта экипировка годилась только для выхода из училища и затем сейчас же потребовала дополнений, смотря уже по средствам каждого.

Я был в этом отношении счастливее многих других. Отец¹⁴ мой получал в то время уже солидное жалование и мог уделить мне достаточные средства на первое обзаведение, что и сделал с большим вниманием и любовью ко мне.

¹² Сноска 12 отсутствует.
¹³ Сноска 13 отсутствует.
¹⁴ Сноска 14 отсутствует.

Мое приданое

Еще в последнюю побывку мою на святках в Одессе мать приступила к изготовлению для меня настоящего «приданого». Шили белье, стегали одеяло, закупали вещи первой необходимости. Во время неизбежных примерок при участии белошвейки произошел, между прочим, следующий эпизод, отлично иллюстрирующий мое глубокое невежество тогдашнее в делах подобного рода. Я все время настаивал на том, чтобы рубашки мне шили потолще, а не из тонкого полотна, чтобы грудь была твердой, не соображая, что все дело в крахмалении. Выведенная, наконец, из терпения моим упрямством и непониманием, мать с сердцем назвала меня «ослом». Отец купил мне отличные серебряные часы, настолько прочно и красиво вызолоченные или даже обтянутые золотом (argent plaque — серебряные с позолотой), что их все принимали за золотые. Они стоили 40 рублей и служили мне много лет верою и правдою, несмотря на то, что во время турецкой кампании выкупались со мной в Дунае. Уже будучи капитаном 2-го ранга, в 90-х годах, я подарил их своему вестовому Маркушину, с приличной надписью, перед уходом его в запас. Отец подарил мне также складной бинокль и шикарный нессесер (несессер) с полным набором туалетных принадлежностей. Но, очевидно, я мало проникся наставлениями о необходимости заниматься уходом за своей особой, хотя бы даже для того, чтобы выиграть в женском обществе, и в самом непродолжительном времени разорил весь несессер, обратив его в обыкновенный саквояж. Это, конечно, немало огорчило моего милого отца, но в конце концов он махнул на меня рукой.

Приезд отца с сестрой

Он вместе с сестрой Наташей приехал в Петербург в апреле, вскоре после Пасхи, специально к моему выпуску, и остановился, кажется, в отеле «Англетер» (Angleterre), на Исаакиевской площади. Мать же с бабушкой и братом остались в Одессе, поджидая меня к себе на время отпуска. Встреча с отцом и сестрой была самая радостная, но я не мог вполне насладиться их обществом, так как экзамены тогда еще не были закончены и приходилось порядком надрываться, тем более что я не грешил особенным прилежанием в течение года. Да и отец, по своему обыкновению, при первом же свидании напомнил мне о необходимости напрячь все силы для достижения успеха.

Выпускной акт

Наконец наступили и желанные дни. 30 апреля нам объявили о результатах экзаменов, а 1 мая 1876 года состоялся и выпускной акт, на котором присутствовали и мои дорогие гости, отец и сестра.

После прочтения А.П. Епанчиным отчета о прохождении нашим выпуском полного курса училища состоялась раздача аттестатов. Нас вызывали по списку к столу, за которым заседало высшее начальство, и мы получали аттестаты и награды (преимущественно морские книги) из рук управляющего Морским министерством или его заместителя, сейчас не помню. Затем — наш торжественный и величественный гимн и благодарственный молебен в училищной церкви, закончившийся прочувствованным напутствием отца Белявского.

Обед в «Малоярославце»

В тот же день состоялся дружеский обед в ресторане «Малоярославец» на Большой Морской, за которым собрались все родные и близкие мне люди, жившие тогда в столице, чтобы сердечно и торжественно отпраздновать вступление в жизнь новоиспеченного гардемарина. Много было выпито по этому случаю всякого вина и особенно шампанского, но суть была не в них, а в том дружеском внимании и в тех задушевных чувствах, с которыми был приветствован «герой дня», совсем юный еще тогда автор настоящих «Заметок».