Муся. Из воспоминаний кадета Морского кадетского корпуса

Еще одна постоянная тема воспоминаний бывших воспитанников Морского корпуса — розыгрыши преподавателей. Автор данного рассказа князь П.П. Ишеев, не закончив полного курса обучения, ушел в кавалерию. Он участвовал в Первой мировой и Гражданской войнах, дослужился до полковника и умер в эмиграции в США. Книга его мемуаров «Осколки прошлого», в которой немало места отведено описанию учебы в корпусе, была с интересом встречена бывшими офицерами флота. Печатается по публикации в журнале «Морские записки»¹.

¹ Ишеев П.П., кн. «Муся». Из кадетских воспоминаний // Морские записки. 1945. Т. III. № 1. С. 31-33.

Будучи воспитанником Морского кадетского корпуса, я брал дополнительные уроки у лейтенанта Ф.Е. Барыкова, или, попросту, Феди Барыкова, как прозвали его кадеты. Ежедневно по вечерам я бывал на квартире у Барыковых, а праздничные дни почти всегда проводил у них целиком.

Супруга Феди, Мария Николаевна Барыкова, урожденная Каразина, или кратко Муся, как величал ее муж и мы, кадеты, была красивая эффектная дама, с крупными чертами лица и круглой родинкой — бархоткой — в начале брови, как бы нарочно поставленной знаменитым художником, ее отцом. «Бархотка» эта давала ее лицу какую-то особую прелесть.

Ежегодно на балу корпуса Муся обычно была одета в платье, разрисованное акварелью Каразиным, что всегда отмечалось в газетах.

Николай Николаевич Каразин², благообразный старик, с большой патриархальной бородой, знаменитый акварелист и писатель, работавший в «Ниве» и во многих других журналах, зарабатывал большие деньги и все их проживал. Их дом был всегда полон народу.

Часто Барыковы брали меня с собой к Каразиным. Здесь я встречал известных художников: Писемского, Галкина, Соломко, Самокиша, старика Соколова³ — знаменитого рисовальщика животных, и многих других. В приемный день у них по пятницам, когда собиралась вся эта плеяда художников, каждый из них должен был нарисовать на кафельной печи на одной из кафелей одноцветной синей краской что-либо за своей подписью. Интересно, что стало с этой печкой, разрисованной знаменитыми художниками? Представьте себе, что она стоила?

Какое наслаждение было наблюдать, когда рисовал Каразин. Особенно было это интересно, когда Н.Н. рисовал акварелью. Он работал быстро. И я часто стоял за его креслом как прикованный и видел, как оживали под его кистью моря, поля и леса. Отсюда и начало моей любви к рисованию. И я, как имевший в корпусе двухзначный балл по рисованию, имел возможность посещать все художественные выставки.

Между прочим, набросок нагрудного знака корпуса в память 200-летнего юбилея сделал Каразин, а Федя, который, кажется, представил рисунок этого знака за свой, просил меня его вырисовать. Таким образом, и я приложил к нему свою руку⁴.

Но я уклонился от основной темы. Возвращаюсь к Мусе. Мы, молодежь, были тайно в нее влюблены, и казалось, что нет такой вещи, которую мы не согласились бы сделать для Муси. Надо сказать, что Мария Николаевна была очень остроумна и изобретательна. И вот она придумала и посоветовала нам такую «шутку». Говорю «нам», т. к., кроме меня, у Барыковых бывал еще один кадет, П-ний, принявший в исполнении ее плана также деятельное участие.

Надо ли говорить, что среди наших корпусных дежурных офицеров были личности достопримечательные. К одной из них принадлежал лейтенант Г-кий⁵, по прозвищу Обалдуй. Оно отлично подходило к нему, но кроме этого Обалдуй отличался еще большой грубостью и любил кричать своим громоподобным голосом. Над ним-то Муся и решила подшутить.

В те далекие невозвратимые времена в объявлениях «Нового Времени» были длинные столбцы лиц, искавших работу. Особенно кучера, лакеи и дворники. Им-то, повторяю, по совету Муси, мы и написали груду открыток, вызывая их в одно и то же время на квартиру Обалдуя. Жил он в том же этаже, недалеко от Барыковых, и мы могли отлично наблюдать за происшедшим.

Представляете ли вы себе, что делалось в назначенный час у двери квартиры Г-ого? Десятки обманутых людей обрывали звонок, кричали, ругались, не стесняясь в выражениях, требовали вернуть им за проезд. Обалдуй, как говорится, рвал и метал.

На другой день после этого события Г-кий, будучи дежурным и подозревая меня в этой проделке, говорил мне, между прочим: «Сознайтесь, что это сделали вы, ей Богу, я вам ничего не сделаю». Но на эту удочку я не поймался.

Вспоминается еще, как Муся подбила лично меня на одну проделку, которой я должен был показать перед ней свое «геройство».

На заседание ежегодной конференции, когда решалась наша судьба о переходе в следующий класс (роту), собралось все корпусное начальство. Все «от мала до велика» были в конференц-зале, а в верхнем этаже, где были офицерские квартиры, оставались только корпусные дамы, да горничные и кухарки. В этом-то этаже была веревка от церковного колокола, за которую я должен был дернуть во время конференции.

Заседание этой конференции всегда было окутано особой тайной. В это время в корпусе стояла какая-то гробовая тишина, и все ходили как бы на цыпочках.

В эту-то «торжественную минуту», зная, что на верхнем этаже никого из начальства не встречу, я храбро туда взобрался и ударил с силой два раза в колокол.

Стремглав спустившись на парадную лестницу, я видел, как многие из начальства «вылетали» из зала и не могли понять, что произошло. Бегали, волнуясь, думая, что где-нибудь горит. Я тоже сновал среди других, помогая разыскивать виновника.

Начальство так и не узнало, кто позвонил в колокол. И я был горд тем, что «тайну колокола» знали только я и Муся. Не знал ее даже никто из кадет.

Были и другие Мусины шалости, но всех их не вспомнишь. Шутка ли! Ведь прошло с тех пор почти 50 лет!

Прощай, молодость. Прощайте и вы, беззаботные дни нашей юности, проведенные когда-то нами в стенах родного корпуса.

² Каразин Николай Николаевич (13.10.1860 — 18.01.1944), известный русский и советский художник. С 1879 по 1884 г. учился в Императорской академии художеств. Автор ряда батальных полотен, посвященных войне 1812 г., рисунков коронации императоров Александра III и Николая II. В советское время создал ряд картин, прославляющих героизм Красной Армии.
³ Соколов Петр Петрович (1821–02.10.1899), известный художник-акварелист, академик. Сын художника-портретиста П.Ф. Соколова (1791–1847), племянник К. Брюллова. Создал много рисунков народного и солдатского быта, сцен охоты, животных. Автор иллюстраций к ряду книг, в т. ч. «Запискам охотника» И.С. Тургенева.
⁴ По мнению исследователей, автором знака являлся служивший в то время в Морском кадетском корпусе подполковник по Адмиралтейству Н.В. Мешков (Бойнович А.Д., Доценко В.Д., Живов В.Г., Купрюхин В.А. Получившим военно-морское образование // Морской альманах. СПб., 1992. Вып. 2. С. 66).
⁵ Вероятно, Геращеневский Зиновий Николаевич.

Учившийся в корпусе несколько лет спустя Гаральд Граф позднее так описывал того же отделенного начальника: «В той же третьей роте был замечательный дежурный офицер [под]полковник Г., мужчина уже за 40 лет, огромного роста, мощной фигуры, с длиннейшей черной с проседью бородой и при этом забавно картавивший. Он был добродушный человек, с весьма непосредственной натурой, но не отличался умом — совсем дитя природы. Мы, да и целый ряд наших предшественников, учли это качество и метко прозвали его Обалдуем. Его очень любили изводить, в особенности оттого, что он легко этому поддавался или, по-нашему, “травился”.

Однажды несколько сорванцов решили над ним особенно позабавиться. Когда все улеглись, около 12 часов ночи Г. тоже лег спать на диван в дежурной комнате и снял с себя виц-мундир и саблю, одел пальто и убавил свет. Тогда кадеты поставили ряд табуреток у двух дверей дежурной комнаты и из одной громким шепотом стали звать: “Обалдуй, Обалдуй, вставай, ротный командир идет”. Г. успел уже заснуть и со сна только и разобрал, что идет ротный командир. Живо вскочил, схватился за саблю и стал застегивать портупею. В этот момент из обеих дверей раздался громкий смех и крики: “Надули обалдуя”, — и шалуны врассыпную бросились бежать.

Сообразив, что его обманули, Г. страшно рассердился и как был, с саблей в руке, бросился за ними. В темноте наткнулся на заграждение из табуреток, которые с шумом попадали, что его еще больше рассердило, и он со страшным ревом и руганью бросился в спальню, где всех разбудил. Его же обидчики уже мирно лежали под одеялами и дружно храпели. Еще долго Г. в бешенстве метался по спальне и старался определить, кто устроил над ним такое издевательство.

В этот день дежурным по корпусу был наш ротный командир, и он как раз в это время случайно зашел в роту, и дежурный дневальный прибежал к Г. доложить. На этот раз сомнений не было, это действительно шел ротный командир, и Г. бросился в дежурную комнату, чтобы захватить треуголку и идти его встречать, но треуголки там не оказалось, так как она была запрятана, и ему пришлось подойти с рапортом с обнаженной головой» (Граф Г. Моряки. СПб., 1997. С. 14).

День 28 января 1904 года в Морском кадетском корпусе в Санкт-Петербурге

Русско-японская война 1904-1905 годов унесла жизни сотен офицеров и тысяч матросов. Кровью расплачивались за чужие ошибки и молоденькие мичманы «царского» выпуска. На второй день после начала боевых действий император Николай II приехал в корпус и досрочно произвел в офицеры старшую гардемаринскую роту — 128 человек. Десять лучших отправились в Порт-Артур. Многие оказались на эскадре вице-адмирала З.П. Рожественского, 23 погибли в огне Цусимского сражения. Спустя несколько лет новых жертв потребовали Первая мировая война, революция, бои Гражданской. Многие выпускники окончили свою жизнь на чужбине.

На торжестве по поводу пятидесятилетия выпуска, состоявшемся 14 февраля 1954 года в Париже, один из оставшихся в живых выпускников, А.Д. Кира-Динжан, горько заметил: «Судьба распорядилась нами по-разному: одним дала славный воинский венец, другим — терновый, мученический; нам же, застрявшим в жизни, оставила в удел одно лишь сожаление, что сегодня мы поминаем товарищей, а не нас поминают. Сегодня не праздник, а день, посвященный всем покинувшим нас друзьям... Их кровью наш “царский” выпуск оправдал оказанное ему государем и страной доверие, ибо по количеству жертв он стал первым из всех выпусков Морского корпуса»¹.

День нежданного, без экзаменов и за три месяца до срока производства в офицеры стал одним из ярчайших воспоминаний не только для выпускников 1904 года, но и для их младших товарищей, ставших очевидцами этого события. Мы приводим очерк старшего лейтенанта С.В. Гладкого, опубликованный в журнале «Морские записки» (1944. № 1. С. 22-27). Сергей Владимирович, окончивший корпус в 1907 году, был одним из самых активных членов Общества Российского императорского флота в Америке, состоял в его исторической комиссии, был редактором «Морских записок» (1943-1946).

¹ Бюллетень Общества офицеров Российского императорского флота в Америке. 1954. № 1. С. 2.

Начало войны с Японией застало меня кадетом 1-й роты (младший специальный класс)² Морского кадетского корпуса. Прошло всего около трех недель со времени возвращения воспитанников с рождественских каникул, но обычная, строго размеренная жизнь вошла уже в свою колею. Праздничные впечатления постепенно утрачивали яркость и свежесть, а привычная обстановка и кадетские интересы вполне поглотили наше внимание.

Слухи о политических недоразумениях на Дальнем Востоке слабо проникали за стены корпуса, поэтому известие о внезапном нападении японцев на нашу эскадру в Порт-Артуре произвело впечатление внезапно разорвавшейся бомбы.

Накануне, 27 января, в корпусе было торжественно объявлено о войне, и все в нем насторожилось. Поползли неведомо откуда появившиеся слухи, что государь, по-видимому, посетит корпус и, может быть, даже произведут старших гардемарин в мичмана. В общем же, ничего решительно не было известно определенно, а начальство, очевидно, что-то знало, но секрет хранило хорошо.

День 28 января начался как обычно, но громкий авральный звонок, прозвучавший в 3-м часу дня, как бы воспламенил все многочисленное население старинных зданий корпуса³. Обычно при посещениях государем корпуса авральный звонок касался непосредственно только начальства и дежурств, а все гардемарины и кадеты оставались там, где их застал сигнал. Но на этот раз вслед за звонком, извещавшим о прибытии государя, был сыгран по всем помещениям «общий сбор», и в невероятно короткое время все шесть рот корпуса были выстроены в Столовом зале. В случаях парадов и встреч роты выстраивались лицом к окнам, на стороне зала, противоположной статуе Петра Великого, имея на правом фланге старшую гардемаринскую роту. Офицеры и преподаватели составляли группу на другой стороне, начиная от дверей музея.

Раздалась команда: «Смирно! Господа офицеры!» При наступившей мгновенно тишине государь появился из дверей музея и направился к середине зала, к памятнику Петру, сопровождаемый государыней Александрой Федоровной, великими князьями Алексеем Александровичем и Кириллом Владимировичем, морским дежурством и начальствующими лицами.

«Здравствуйте, господа!» — раздался твердый и ясный голос государя. Громкий и дружный ответ всех рот перешел в оглушительное, несмолкаемое «ура», поддержанное национальным гимном духового оркестра корпуса.

Когда музыка и клики наконец стихли, государь что-то приказал, и раздалась команда: «Старшие гардемарины, четыре шага вперед марш!» Старшая рота как один человек двинулась и замерла. Снова раздался голос государя: «Вам известно, господа, что третьего дня нам объявлена война. Дерзкий враг в темную ночь осмелился напасть на нашу спящую эскадру без всякого вызова с нашей стороны. В настоящее время Отечество нуждается в своих военных силах, как флота, так и армии, и я сам приехал сюда нарочно, чтобы видеть вас и сказать вам, что я произвожу вас сегодня в мичмана. Производя вас теперь, на три с половиной месяца раньше срока и без экзамена, я уверен, что вы приложите все свое рвение и все свое усердие для пополнения ваших знаний и будете служить, как служили ваши прадеды, деды и отцы и ныне адмиралы Ушаков, Лазарев, Нахимов, Корнилов и Истомин, на пользу и славу нашего дорогого Отечества. Я уверен, что вы посвятите все свои силы нашему флоту, осененному флагом с Андреевским крестом. Ура!» Я не помню, конечно, точных слов государя, но цитирую по отчету об этом событии, напечатанному в «Ниве» за 1904 г. на странице 113.

«Господи, что тут порядо́сь и что мы пережили! — пишет в своих воспоминаниях барон Н. Типольт. — Едва стоя́. От волнения получилось в глазах и в груди останавливалось дыхание. Прикажи нам тут государь повыкидываться из окон, мы, конечно, это бы сделали⁴. В роте, когда мы вступили, — полный хаос. Постоянный командир наш, капитан 2-го ранга Сергей Владимирович Мизько, Серга, как мы его звали между собою, суетился, поздравлял, с трудом собирал нас во фронт, снова распускал...»

Такой же хаос царил и во всем корпусе. «Надо проводить государя и государыню», — мелькнуло в голове у каждого. Не помню уже, как я добрался до вестибюля и увидел там государя, выходившего на подъезд. Мы выбежали вслед и очутились на улице и громким «ура» проводили удалявшуюся карету. Волнение и возбуждение у нас всех было таково, что мы, как были, в одних галстучках, без фуражек, все, кто был на улице, решили ехать вслед за государем.

[Запись в дневнике императора Николая II: «28 января 1904 г. Среда. В 3 часа поехали вдвоем в Морской корпус, где я произвел всех старших гардемарин в офицеры. Росписью владеет, уехали к себе в карете, облепленной кадетами».]

В числе четырех кадет моей роты я очутился в санях великого князя Кирилла Владимировича, бывшего в тот день безурным (?) глицеральбом-капотом (?). «Что вы делаете, господа? Ведь вы простудитесь!» — пробовал урезонить нас великий князь. «Никак нет, ваше высочество, не простудимся! Разрешите ехать с вами, мы хотим проводить государя!» — с жаром запротестовали мы. Великий князь улыбнулся нашему настроению и только махнул рукой.

По дороге к Зимнему дворцу мы без устали засыпали великого князя вопросами, в числе которых, уж извините, самым интересующим для нас был — правда ли, что убирают нашего директора, грозного адмирала Чухнина на другую должность, и кого именно мы получим взамен — было уже не важно: кто бы ни был, но будет легче⁵.

С мягкой, добродушной улыбкой слушал великий князь нашу болтовню и по возможности удовлетворял наше любопытство. «Прибавь ходу», — приказал он кучеру, и мы понеслись по снежному пути, по набережной, через Николаевский мост и Сенатскую площадь; наконец разгоряченные лошади остановились у собственного его величества подъезда Зимнего дворца.

«Бегите скорей», — приказал великий князь и быстрыми шагами последовал за нами в гостеприимно открытые уже двери дворца.

Очутившись в вестибюле, мы застали там прибывших ранее гардемарин и кадет. Великий князь пожелал проститься с нами, а так как по дороге мы узнали, что он собирается в Порт-Артур, то мы, перебивая друг друга, торопились пожелать ему благополучия и успеха. У кого-то нашлась записная книжка. Моментально листки бумаги очутились в руках великого князя, и он, смеясь, наскоро их подписывал «Кирилл» и раздавал нам. Я тут же обратился к великому князю с просьбой: «Ваше высочество, дайте мне, пожалуйста, платок на память!» Не долго думая он вынул из заднего кармана сюртука прекрасный, совершенно чистый шелковый носовой платок, чудного светло-зеленого цвета с большой, вышитой буквой «К» и с короной над ней. «О, покорно благодарю, ваше высочество», — произнес я в восхищении и поторопился сейчас же его спрятать, справедливо опасаясь за его целость. Но, к счастью, окружающие не заметили у меня этого ценного подарка, и я благополучно увез его в корпус. Чтобы больше не возвращаться к этому эпизоду, я скажу теперь же, что этот платок и листок бумаги с подписью великого князя я бережно хранил в продолжении 16 лет и только уже в 1920 году, в Константинополе, они пропали, в числе многих других вещей.

В конце концов во дворце собралось до 60 гардемарин и кадет, а может быть, и больше. Тут же нам сказали, что государь и государыня беспокоятся, что мы простудимся, и что приказано нас сейчас же накормить горячим и послать в корпус за шинелями, башлыками и фуражками. Действительно, не прошло и 30 минут, как нас повели в какой-то зал, довольно узкий, и там были уже приготовлены горы разных бутербродов и горячий чай. Тем временем по телефону потребовали из корпуса для нас шинели и прочее, и мы в скором времени, радостные и довольные, благополучно возвратились в корпус.

Я до сих пор не могу понять, как случилось, что никто из нас не заболел после такой поездки. Я думаю, что сильное волнение и возбужденные нервы спасли нас всех от возможных последствий этой более чем неосторожной выходки. Корпусное же начальство ни словом не обмолвилось по поводу самовольного оставления корпуса.

Я не помню, были ли мы на этот раз уволены в обычный 3-дневный отпуск, как всегда это бывало при посещении корпуса государем. У меня осталось впечатление, что на следующий день жизнь корпуса протекала нормально. Но я помню отлично, что в первый же день классных занятий в нашем классе был урок русского языка, который преподавал нам милейший Петр Алексеевич Конский. Нам он очень нравился, и, несмотря на то, что он был штатский, на его уроках всегда вели себя прекрасно. Так вот, на этом первом же уроке мы его спросили — как ему понравилась речь государя, которую он также выслушал, находясь в Столовом зале в группе офицеров и преподавателей. «Прекрасно сказанная речь и отличный, безупречный русский язык», — заявил П.А. Конский, широко улыбаясь.

Мне кажется вполне уместным здесь привести сведения о судьбе этого «царского» выпуска со слов одного из них:

«Наш выпуск (128 человек) начал свою службу под знаком войны. И с другой войной и революцией ее кончили. Немудрено, что потери в людях оказались велики. Уже в Артуре погибли двое наших: Кондратьев на крейсере “Диана” и Воронцов-Вельяминов на береговых укреплениях, причем Воронцов уже тогда, когда крепость была готова к сдаче, и приказано было прекратить огонь. Это была последняя пуля, прилетевшая с японской стороны⁶. И погиб юноша большой доблести и богатейших, еще не развернувшихся способностей.

На 2-й эскадре наших пошло 50 человек. Из них 25 погибли и 23 попали в плен или были интернированы. И только двоим посчастливилось тогда сразу вернуться в Россию. Это были Бодиско, шедший на угольном транспорте “Анадырь”, и автор этих строк (барон Н. Типольт), находившийся на вспомогательном крейсере “Рион”. Впрочем, “Рион” не попал даже в Цусиму. За два дня до боя он сигналом командующего был отделен для крейсерства в Желтом море.

В Цусиме погибли: на “Суворове” — Головнин, Жуковский, Краевский, Флоров, Фомин и Шишкин. На “Александре III” — Адлерберг, Баранов, Всеволожский Петр и Князев Ю. На “Бородино” — Жолкевич, Кочуков, Прикот, Протасьев и Цывинский. На “Наварине” — Верховцев, Леман, Макаров и Эновский⁷. На “Ослябя” — Майков и Шиповалов. На “Светлане” — граф Нирод. На “Жемчуге” — Тавастшерна и на транспорте-мастерской “Камчатка” — Самойлов.

В Великую войну погибли: Измайлов и Коринфский на крейсере “Паллада”; Князев Валерий — на тральщике “Проводник”; Кротков в Дикой дивизии и Кульнев — в гидроавиации⁸.

В революцию погибли, убитые большевиками: Билибин, Житков, Каллистов, Кузнецов, Погорельский, Тевяшев, Цвингман и Чайковский⁹.

Застрелились, еще молодыми: Абрамович, Бартенев, барон Буксгевден, Малютин и Нюман. Убит в ссоре с товарищем — Дубенко.

Умерли в разное время: Андросов, Богданов (1920), Бурачек¹⁰, Витгефт, Гире, Дитман, Дуров (1936), Казаринов Эм.¹¹, Колечицкий (1921), Купреянов, Львов Лев¹², Нордштейн (1936), Петров¹³, Потемкин (1938), Ренгартен (1920), Шульгин и Щербачев (1930). Сведения по 1 января 1939 года».

«Ушла из жизни уже половина выпуска, — заканчивает барон Н. Типольт свои воспоминания, — вероятно, даже большая половина, так как мы здесь не могли зарегистрировать умерших в советской России. Пожелаем же теперь ныне здравствующим представителям нашего славного выпуска энергии и сил для работы по завету государя, данному при самом нашем выпуске: “Под сенью родного Андреевского флага служить престолу и Отечеству так, как служили наши отцы и деды”».

От составителей. Позволим себе привести еще один фрагмент цитированных в статье С.В. Гладкого воспоминаний барона Н.А. Типольта о том, что было после производства в офицеры.

«...Не сбросившие еще свою кадетскую скорлупку мичманы сделались теперь героями комических столкновений с сухопутными офицерами. Надо сказать, что в то время обер-офицеры не были обязаны отданием чести друг другу, а только штаб-офицерам и генералам. Мы и согласились, продолжая страшно шикарно козырять “своим” (т. е. морским офицерам), совершенно игнорируя корнетов и поручиков. Эти последние, пораженные удивлением и негодующие, на нас, конечно, наскакивали, но, получив в ответ, что его величество государь сегодня в 2 ч. 30 мин. дня и т. д. и т. д., рассыпались в поздравлениях или извинениях.

Через день в корпусе состоялось распределение выпускных вакансий. Первые по старшинству, в нашем выпуске человек 40, имели право выбора, остальные должны были тянуть жребий. Вакансий было: 10 в Квантунский флотский экипаж (Артур), 2 — в Сибирский (Владивосток), 75 (примерно) — в балтийские флотские экипажи, 40 (примерно) — в черноморские, и 1 — в Каспийское море. Все наши фельдфебели и первенцы, не раздумывая ни секунды, выбрали, конечно, Артур, двое следующих — Владивосток, другие выбиравшие — балтийские экипажи по преимуществу, чтобы потом легче попасть отсюда на тот же Восток. Тянувшие жребий опасались Черного моря (кроме природных черноморцев), но пуще всего — страшной вакансии в Каспий. Шанс вытащить ее был, правда, невелик, 1 на 80 приблизительно. Меня Бог миловал. Угробился сюда бедный И.И. Голенищев-Кутузов, большой наш любимец и вообще “пистолет”, но после этой неудачи, кажется, немножко упавший духом.

К месту службы по экипажам мы должны были явиться уже к 10 февраля (кроме дальневосточников, конечно), а до того спешили познакомиться с “Аквариумом” и другими подобными заведениями, где нередко делались предметом овации со стороны публики. В начале японской войны моряки были вообще очень в моде, зато потом, после Цусимы, мы сделались для некоторых кругов “самотопами”»¹⁴.

² Вероятно, опечатка. Воспитанники младшего специального класса состояли в 3-й роте.
³ Г.К. Граф, произведенный в этот день в офицеры, вспоминал, что о предстоящем приезде императора им было объявлено вечером 27 января (Граф Г. Моряки. СПб., 1997. С. 70). Гардемарин Б.П. Страхов в своем дневнике отметил, что о приезде императора все были уведомлены заранее. Приведем его свидетельство полностью, тем более что автор отметил ряд важных деталей.
«28 янв. Утром дежурный офицер объявил нам, что сегодня приедет государь; приказано было к часу переодеться в мундиры. Уроки прошли как во сне; никто из преподавателей не спрашивал; везде разговоры о войне. После завтрака оделись в мундиры и были выведены в Столовый зал... Половина второго пришел директор, поздоровался, осмотрел нас, дал инструкции ротным командирам, и нас распустили. В 3 ч. по тревоге нас опять собрали в Столовом зале и через полчаса из музея вышли государь, государыня, Алексей Александрович (великий князь, генерал-адмирал. — А.Е.), Кирилл Владимирович (великий князь. — А.Е.), Авелан, Чухнин и свита. У государя вид был грустный, но вместе с тем строгий, решительный; он ни разу не улыбнулся; государыня была бледна как полотно, и вид у нее прямо придавленный. Их императорские величества обошли фронт кадет, здоровались каждый раз отдельно; царь был в морском мундире, государыня же в темно-красном бархатном платье, отделанном, кажется, мехом. Обойдя кадет, царь остановился около 4-й роты; Чухнин скомандовал: “Старшие гардемарины, 5 шагов вперед”; когда гардемарины подошли, государь обратился к ним со следующей речью: “Вы знаете, конечно, что японцы открыли против нас военные действия; как армия наша, так и флот нуждаются теперь в офицерах; я сам приехал сегодня сюда, чтобы произвести вас в мичмана; экзамена вам не будет, но я надеюсь, что вы оправдаете мое к вам доверие и приложите все силы, чтобы послужить отечеству”» (РГАВМФ. Ф. 1147. Оп. 1. Д. 6. Л. 19 об.-20).
⁴ Интересно, что в цитируемой статье Н. Типольта эта фраза менее категорична: «Прикажи тут государь нам повыкидываться из окон, и мы бы наверно это сделали» (Н.Т[ипольт] О выпуске 1904 года // Морской журнал. 1939. № 1 (133). С. 12).
⁵ Деятельности Г.П. Чухнина на должности директора Морского корпуса посвящено немало страниц в воспоминаниях Г.К. Графа.
«Адмирал Ч. был грозой флота, и его назначили с определенной целью — подтянуть. Он всегда славился суровостью и требовательностью, недаром за ним установилось прозвище “Гришка-каторжный”. Его очень боялись, начиная с матросов и кончая командирами кораблей, так как он никому не давал поблажки и был неумолим. Наш флот особенно нуждался в таком адмирале, но жаль, что он был исключением и оттого зачастую возбуждал недовольство подчиненных, которые невольно его сравнивали с другими. <...> Вице-адмирал Ч. был выше среднего роста, с бесцветным серым лицом, маленькими глазками, жиденькой бородкой. Всегда мрачный. Говорили, что он не только суровый начальник, но и суровый муж и отец. Да, дождались мы настоящего начальника, который, очевидно, сумеет с нами справиться. Прошли вольные денечки.
Грозный адмирал спокойно прошел вдоль фронта вытянувшейся в струнку роты, мрачно оглядел нас и монотонным отрывистым голосом обратился приблизительно со следующими словами: “Государь император назначил меня на пост начальника ввиду важности дела и необходимости корпус подтянуть. Я уже стар для этой должности и никогда воспитанием молодых людей не занимался, но раз этого пожелал государь, то я приложу все старания, чтобы оправдать его доверие. Я много слышал о вашей распущенности и сам знаю, какие плохие офицеры выходят из корпуса, но я сумею настоять на своем и заставить всех подтянуться и исполнять свой долг, а кто этому подчиниться не захочет, тому придется уйти. Плохие офицеры флоту не нужны...”» (Граф Г. Моряки. С. 54-55).
Описывая 1903/04 учебный год, Г. Граф признает, что претензии нового директора к воспитанникам корпуса были справедливы, но рисует достаточно отталкивающий портрет адмирала, нагонявшего ужас даже на преподавателей. Складывается впечатление, что понимание смысла введенных строгостей пришло много позднее, а тогда они рассматривались как «кара божья».
Справедливости ради следует заметить, что часть воспитанников положительно оценивала деятельность Г.П. Чухнина непосредственно в период обучения. Приведем несколько отрывков из писем к родным П.А. Панаева, окончившего корпус через год после Г.К. Графа.
Из письма брату Льву (02.06.1903): «Однако, несмотря на массу работы, я очень доволен плаванием. Чухнин командует отрядом дельнее Абазы и Доможирова. Он сделал положение кадет вполне определенным, и мы стоим на вахте; между прочим, обязаны стоять и за вахтенных начальников, только под наблюдением офицера, а не при вахтенном начальнике (т. е. на побегушках), как было прежде» (РГАВМФ. Ф. 1276. Оп. 1. Д. 3. Л. 6 об.-7).
Из письма матери с крейсера «Адмирал Корнилов» (23.05.1904): «Плавание не веселое, или, правильнее, не живое. Все движется только по инерции после Чухнина; адмирал (Н.А. Римский-Корсаков, новый директор Морского корпуса. — А.Е.) ни во что не входит, редко показывается наверху и до сих пор не сделал ни одного замечания. Очень жаль, что не Чухнин плавает с нами. Программа, составленная им, дельная и интересная, принесла бы много пользы, а теперь не знаю, как ее выполним» (Там же. Д. 4. Л. 3 об.).
Из письма братьям из Котки (28.07.1904): «Первая половина плавания прошла спокойно, но, конечно, с Чухниным было лучше. Новый адмирал очень симпатичный и добрый, но далеко не такой моряк, как Чухнин» (Там же. Л. 15-15 об.).
⁶ Почему-то при описании войн часто встречаются замечания о том, что тот-то или этот-то убит последней пулей (снарядом). Непременно отмечается, что в Цусиме эскадренный броненосец «Бородино» погиб от последнего снаряда, выпущенного с «Фудзи». О С.И. Воронцове-Вельяминове даже после сдачи Порт-Артура говорили, что он погиб от случайно выпущенного по нашим позициям японского снаряда. На деле мичман погиб 18 декабря, крепость была сдана вечером 19-го.
⁷ Офицер с такой фамилией не значится ни в выпуске 1904 г., ни в экипаже ЭБР «Наварин». Возможно, здесь по ошибке указан В.А. Яновский, убитый матросами 03.03.1917 на линкоре «Император Павел I».
⁸ В перечне пропущен Б. Акимов, погибший в 1916 г. в боях под Двинском.
⁹ По сведениям, собранным эмигрантами к 50-летнему юбилею выпуска, во время революции и Гражданской войны также погибли: В.А. Яновский (убит матросами), П.К. Столица (время не установлено), Н.С. Андреев (1918), Б.Д. Коссаковский и И.И. Фесенко (зима 1918/1919 гг.) (Бюллетень Общества офицеров Российского императорского флота в Америке. 1954. № 1. С. 2-3).
¹⁰ Покончил жизнь самоубийством.
¹¹ Неясно, кто имеется в виду. В числе выпускников 1904 г. был Николай Михайлович Казаринов, который умер в Австралии в 1963 г., т. е. много позже написания данной статьи. Ни одного человека, чье имя начиналось бы на «Эм» среди окончивших в том году корпус не значится.
¹² По сведениям эмигрантов, погиб в годы Гражданской войны.
¹³ Расстрелян после Кронштадтского восстания.
¹⁴ Н.Т[ипольт]. О выпуске 1904 года // Морской журнал. 1939. № 1 (133). С. 12-13.