Золотые дни. Воспоминания корабельного гардемарина

В предлагаемых воспоминаниях старшего лейтенанта Бориса Александровича Арского Морской корпус не упоминается. Мы сочли необходимым включить их в сборник, потому что автор описал мечту каждого воспитанника — производство в офицеры и первые дни «свободной», «взрослой» жизни. Рассказ был опубликован на страницах издававшегося в Париже журнала «Военная быль»¹.

Вернувшись в конце октября 1911 года корабельными гардемаринами из 6-месячного плавания на судах бригады крейсеров Балтийского моря и на линейных кораблях «Цесаревич» и «Слава», наш выпуск (за исключением первых, кажется, 10 человек, откомандированных в заграничное плавание на крейсере «Аврора»), был отпущен 1-го ноября в кратковременный отпуск и списан в распоряжение Главного морского штаба. В первых же числах декабря надлежало всем быть в Петербурге, в ожидании производства в мичманы.

В начале декабря получена была долгожданная повестка из Главного морского штаба с приказанием явиться вечером, 5 декабря, в полной парадной форме в Морское министерство, на квартиру министра². Как сейчас, помню волнения дома. Мои родители жили тогда на Б. Фонтанке, в Петербурге.

Подобно сборам невесты к венцу, мы с братом Воло́дей облачались в блестящую флотскую форму, с таким дивным сочетанием чёрного цвета с золотом мундира. Сколько было приложено любовных забот в пригонке и выборе всего обмундирования — ведь за целый год до производства, во время пребывания нашего в старшей гардемаринской роте Морского корпуса, закройщики и агенты множества различных обмундировочных мастерских и магазинов Петербурга каждый вечер заваливали наше ротное помещение различными образцами обмундирования и принадлежностями нашего сложного флотского туалета.

Мы толпились, как в маскараде, в различных вариантах зимней, летней, парадной и повседневной форм одежд флота (согласно Морскому уставу — 15 комбинаций), дожидаясь очереди у зеркала.

Но вот настал и вечер 5-го декабря, канун Тезоименитства Государя Императора, и день нашего производства³. Всё было готово, пригнано, и всё по праву теперь должно было принадлежать нам.

В назначенное время все собрались в аванзале квартиры морского министра, выстроившись по старшинству, имея в руках Высочайший приказ о производстве в мичманы и распределение по морям и экипажам.

Надо было видеть радостные лица молодых мичманов в шумном и возбуждённом говоре, шутках, любовавшихся друг другом. Все как будто мигом похорошели и возмужали. Хотя и слышались корпусные прозвища, вроде: «рыжий», «дворник», «заклёпка», «э-э-э-эр-минигельд», «верблюд», «Адашка», «Пей-Пейч», «индюк», «птица», «Мураевка» и много других, но они теперь уже не подходили к блестящим офицерам.

Торопились обсуждать предстоящие празднества, и так как общего обеда не предполагалось, то слышалось множество «рандеву» у Донона, Кюба, Медведя, «Вилла Родэ»⁴ и тому подобных злачных местах.

Но вдруг радостный говор стих и послышалась команда:— Господа офицеры!

В дверях показалась маститая фигура седовласого красавца морского министра вице-адмирала Григоровича в окружении директора Морского корпуса контр-адмирала Русина, начальника бригады крейсеров контр-адмирала Стеценко и чинов многочисленного штаба.

После обычного поздравления с производством и восторженных криков «Ура!» за здоровье государя императора мы все мигом вылетели, как птички из клетки, на Адмиралтейскую площадь, гремя палашами по каменной мостовой. Мы лихо рассаживались по «извозцам», стоявшим длинной вереницей у подъезда министерства.

В этот вечер и последующий день, 6-го декабря, мы были героями дня и покорителями всех женских сердец Петербурга. Всё, казалось, смотрели на нас, и все улыбались нам. Солдаты и городовые, и те, казалось, как-то особенно молодцевато отдавали нам честь.

Мичманы рассыпались, по способности и по вкусу, по всем увеселительным местам столицы. А как праздновали этот день, всем морякам, я думаю, известно. «Адски весело!» «Здорово шикарно!» Но мы ещё имели возможность до 17–20 декабря повеселиться и вдосталь пошикарить своими мундирами с лихо наброшенной николаевской шинелью, гарцуя на лихачах по улицам столицы.

20-го же декабря все должны были разъезжаться по местам службы.

Моя группа отправлялась в Либаву, в отряд новобранцев 1-й минной дивизии, которым командовал строевик того времени флигель-адъютант капитан 2-го ранга Фабрицкий. Помощником его и председателем кают-компаний был всем известный весельчак и рассказчик анекдотов капитан 2-го ранга фон дер Рааб-Тилен (в 1911 г. он был ещё старшим лейтенантом)⁵, который не раз ругал молодёжь из-за различных «пикантных мичманских историй».

Жить пришлось, как и всем холостякам, в казармах, вблизи ротных помещений, где молодёжь ютилась по 2–3 человека в немеблированных с каменным полом комнатах. Меблировали же комнаты по своему вкусу и, главное, на свой счёт. Конечно, нередко обитатели комнат обладали художественным вкусом, а потому комнаты декорировались в различных стилях, нисходя до обычного мичманского стиля — кровать, стул и чемодан.

Мы жили трое — я, Милашевский (вероятно, Николай Адамович Милевский)⁶ и Феодотьев. Милочка был художник и любитель всегда что-нибудь мастерить, а потому его затея — украсить комнату в египетском стиле — проводилась исключительно им самим, так как мы с Бурбуськой всё свободное время, с вечера до рассвета, были заняты балами, ужинами и усиленным ухаживанием.

Молодое мичманье как-то особенно напыщенно бравировало своим новым офицерским положением, а потому старалось во всех жизненных искушениях стоять наравне со старшими товарищами. Будь ли то карты, вино или женщины — молодой мичман старался показать свою лихость заправского «марсафлота», но и не раз с треском садился в галошу.

Помню, как в то же время пришёл в Либаву минный заградитель «Амур», где я числился вахтенным начальником, и как мне по этому случаю пришлось являться командиру его — флигель-адъютанту капитану 2-го ранга М. М. Весёлкину.

«Амур», как и вся 1-я минная дивизия, стоял ошвартовавшись у стенки в порту Императора Александра III около самых казарм отряда новобранцев. «Амур» блистал чистотой и надраенностью. Какое-то особенное чувство гордости вливалось в душу, когда я вступал на его палубу: это мой корабль, мой дом, моя святыня.

Но украшением корабля и символом его доблести был сам отец-командир — известный всему флоту чудо-богатырь Михаил Михайлович Весёлкин, любимец Государя.

Был воскресный день; офицеры все были в сборе после богослужения в кают-компании и ждали к обеду командира. Помню: только вошёл командир — прежде всего «влетело» судовому священнику о. Иову (монаху) за то, что он неправильно употребил какой-то тропарь во время службы. Михаил Михайлович идеально знал церковную службу.

Как обычно на «Амуре» обеденный стол ломился от всякого снадобья — всё было изысканно вкусно. А кто знает хлебосола с «душой нараспашку», Михаила Михайловича — тот знает: попав к нему на обед — живым не уйдёшь! Закормит, напоит и спать уложит.

Так и тогда: Михаил Михайлович стоял к кают-компании во весь свой богатырский рост с засученными рукавами сюртука держал в руках не то утку не то гуся готовился к священнодействию жарению на вертеле! В шутках с чисто русским добродушием обратился ко мне:— Ну а ты мичман водку пьёшь?

Вот тут-то надо было мигом смекнуть молодому мичману что более подходящее ответить командиру! Но я решил хвастнуть ответом: «Так точно пью». Но увы ответ оказался неудачным! Михаил Михайлович разразился своим громким сочным смехом полилась его безудержная разухабистая русская речь она переливалась такими свободными флотскими словечками что я готов был провалиться сквозь палубу!— Каков мичман! Ещё молоко на губах не обсохло а уж водку пьёт! Посадить его рядом с командиром!

На это все залились смехом зная что ждёт неопытного мичманишку действительно не знаю как уместилось в моей утробе всё чем потчевал меня отец-командир но я со страхом трепетом старался «держать марку» чтобы не «стравить канат до жвака-галса». Но как всякая флотская трапеза нелегко сходит новичкам так и тогда расходилася погодушка буйной молодой головушке загудело закружилось затуманило спесь мичманскую поубавило!

Б. А. Арский

Примечания:

¹ Военная быль. 1956. № 20. С. 10–12.

² Квартира морского министра находилась на втором этаже выходящего к Зимнему дворцу крыла Адмиралтейства (Адмиралтейская наб., д. 2).

³ Интересно, что приказ о производстве корабельных гардемарин в офицеры был отдан только на следующий день — 06.12.1911. Очевидно, император подписал представление морского министра накануне. Получился интересный вечер — молодые люди уже были офицерами («Государь подписал!»), но выслуга в чине начиналась лишь со следующего дня.

⁴ Один из самых популярных ресторанов Петербурга: «Медведь» — Б. Конюшенная д. 27; «Донон» — ул. Благовещенская д. 2 (было ещё товарищество «Донон Бетан и Татары», ресторан на Мойке 24); «Вилла Родэ» — Новая Деревня ул. Строгановская 2; ресторан Андрэ-Луи Матвеевича Кюба располагался на Каменном о-ве д. 24.

⁵ В 1911 г. фон дер Рааб-Тилен был ещё старшим лейтенантом.

⁶ Вероятно имеется в виду выпускник Морского корпуса 1911 г. Николай Адамович Милевский.