День 28 февраля 1917 года в Морском е.и.в. наследника цесаревича корпусе¹

В № 23 (11) «Морского журнала» в статью «Последние дни Корпуса» вкрались некоторые неточности, которые я не могу оставить без внимания, так как волею судеб мне пришлось быть одним из главных действующих лиц в период переживания Корпусом бурных дней революции.

Вообще, когда очевидец рассказывает о каком-нибудь событии, в котором действующей силой является значительная народная масса, он чаще всего может передать более или менее верно лишь то, что непосредственно входило в его поле зрения; все же остальное, особенно внутренний смысл совершавшегося события, может выяснить только история, основанная на фактах, тщательно и документально проверенных.

Вот почему, несмотря на неоднократные просьбы моих друзей издать мемуары о жизни корпуса в период революции, охватывающий 1917-1918 годы, я не считал для себя возможным приступить к этой работе, не имея под рукою документальных данных, но доверяя лишь своей памяти, личным впечатлениям и бесчисленному множеству носившихся слухов.

Поэтому и в данном случае, внося поправки, я буду говорить лишь о том, чему сам был свидетелем, сначала как лицо подчиненное, а затем как начальник Морского училища.

На странице 26 автор статьи пишет: «Около часу послышалась команда — “По ротам! Во фронт!” Инспектор классов, флота генерал-лейтенант Бригер, вступил в исполнение обязанностей начальника училища. Роты выстроились в своих помещениях, пулеметы были убраны, а бунтовщикам было сообщено, что они могут спокойно войти в Корпус и взять все, что им нужно...».

В действительности же произошло вот что: вечером, накануне нашествия черни на училище, начальник училища вызвал меня в аванзал, откуда он не уходил до утра 28 февраля, и приказал мне обходить караульные посты и иметь особенное наблюдение за младшими караульными, дабы они не применяли выданного им оружия без действительной и крайней надобности. В три часа утра я был отпущен домой и когда вошел в обычный час в инспекторскую канцелярию, то узнал, что после моего ухода, под утро, по приказанию начальника училища караул был снят, и патроны у караульных отобраны, так как стало ясно, что до утра ничего особенного не произойдет. Возможно, что некоторое значение имел еще и доклад двух штатных преподавателей корпуса, полковника Н. (Никитина Михаила Васильевича. — А.Е.) и флота генерал-майора Г. (Гросмана Леонида Александровича. — А.Е.), бывших в классах «отдельных гардемарин», которые днем 27 февраля, во время классных занятий, подверглись нашествию толпы, причем уроки не прерывались, а начальнику классов удалось уговорить толпу не мешать занятиям гардемарин, мирно сидевших в классах.

Это был, так сказать, авангард, внявший уговорам каперанга Ф. (Фролова Сергея Ивановича. — А.Е.), начальника гардемарин, что, однако, не избавило Отдельные гардемаринские классы, как впоследствии стало известно, от вторичного нашествия огромной толпы, отобравшей оружие и съестные припасы.

28 февраля, около 10 часов утра, огромная толпа народу вперемешку с солдатами, двигаясь с Большого проспекта, подошла к воротам 6-й роты и стала ломиться в них, требовать их открытия и выдачи пулеметов, которые будто бы находятся в саду. Начальник училища вместе с адъютантом Д. (Дорианом Виктором, мичманом. — А.Е.) направился через столовый зал в сад 6-й роты и, встретив меня, пригласил пойти с ним. Надо было отправить толпу к парадному подъезду корпуса, где адмирал намеревался ее встретить. Однако к железным воротам сада невозможно было подойти, так как толпа не только бушевала, требуя их открытия, но и раздавались выстрелы, причем пули, ударяясь о противоположную стену, разрывались.

Все же адъютант, оставаясь в мертвом пространстве, крикнул толпе идти на набережную, к парадной лестнице, где находится начальник училища, и отправился вслед за ним.

Часть толпы хлынула на набережную, но подходили новые волны и пытались пробиться в сад, ломая ворота. Подойдя к углу дома 6-й роты, около ворот, я ждал момента прекращения стрельбы, чтобы направить толпу на набережную. Вдруг я увидел сквозь вторые ворота сада толпу, прорвавшуюся через деревянные, разбитые ею ворота около реального училища, бегущую по направлению к Сахарному двору. Стрельба прекратилась. Я подошел к воротам и стал уговаривать толпу не ломиться в сад и идти к парадной двери корпуса. Но толпа не переставала требовать открытия ворот, угрожая их сломать. Тогда я сказал, что пущу выборных, на что послышались возгласы согласия. Толпа утихла, дневальный открыл ворота, человек шесть вошли и, увидев пустой сад, смущенно вышли и громко сказали, обращаясь к толпе: «Тут никого нет и никаких пулеметов нет, пойдем на набережную!» Ворота сейчас же были закрыты, и я направился в аванзал. Когда я проходил по Столовому залу, ко мне подошел командир роты, помещавшейся около Столового зала, и просил меня успокоить гардемарин, которые, вопреки приказанию начальника училища не выходить из роты, разобрали ружья и собираются идти отражать толпу. Я вошел в роту; гардемарины стояли с ружьями во фронт. Мне удалось успокоить их примером «отдельных гардемарин», их дисциплинированностью, не позволившей им нарушить приказание своего начальника. Ружья были поставлены в пирамиды, и я направился на парадную лестницу. На набережной собралась толпа в несколько тысяч человек. Главную массу составляли солдаты лейб-гвардии Финляндского полка и 180-го пехотного запасного батальона, в котором, кстати сказать, числилось более 11000 человек. Многие из них были вооружены. Внизу, в вестибюле, у тамбура лестницы я увидел начальника училища, разговаривающего с группой вооруженных солдат, а за ними толпу, галдящую и жестикулирующую. Начальник училища был один, а потому, спустившись по лестнице, я подошел к нему и спросил, не будет ли каких приказаний. Начальник училища сказал мне, что ценою нескольких ружей (числа точно не помню) ему удастся избавить корпус от осквернения толпой, и приказал мне обойти роты и ускорить исполнение его приказания.

Когда, исполнив приказание, я вернулся на парадную лестницу, то увидел, что адмирал уже оттеснен на нижнюю площадку лестницы, а вестибюль и первый марш лестницы запружены солдатами; шум стоял невообразимый... Адмирал, подняв голос, крикнул толпе, что внутрь корпуса он не пустит, но пусть выберут несколько человек, которых проведут по помещениям корпуса, и они убедятся, что никаких пулеметов у нас нет. От толпы отделилось несколько человек, в числе коих был наглого вида вольноопределяющийся. Адмирал приказал мне провести их по корпусу. В числе выборных, к моему изумлению, оказалось два офицера лейб-гвардии Финляндского полка.

Я решил не вести выборных в ротные помещения, а идти через музей в Столовый зал и вывести на двор. Когда они по моему указанию вошли в помещение беспроволочного телеграфа, то один из упомянутых офицеров шепнул мне на ухо: «Ради бога, спасите нас, помогите нам скрыться»; я посоветовал им подняться по церковной лестнице, а там сами увидят, как им спасаться...

При входе в музей я просил выборных не трогать руками моделей судов, так как некоторые части их тонки и хрупки и легко ломаются. Впереди шел музейный служитель, старик Черепанов (кто его не знает?!..), а за ним группа выборных; я же замыкал кортеж, в видах охраны музейных предметов. К чести выборных надо сказать, что они шли осторожно, ничего не трогали, а вольноопределяющийся рассказывал мне, что гардемарины стреляли с крыши из пулемета и ранили солдата и бабу. При этом он добавил, что корпусу даром это не пройдет!

В артиллерийской комнате выборные подробно осмотрели старинные медные фальконетки² и признали, что для дела они не годятся.

Когда мы вошли в библиотеку, то из Столового зала несся страшный шум и гам. Черепанов нагнулся к замочной скважине и, посмотрев в нее, с испуганным лицом спросил меня, открывать ли дверь, так как зал наполнен людьми! Я приказал открыть и после нашего прохода сейчас же закрыть ее на ключ и не уходить из музея.

Столовый зал был набит вооруженными и невооруженными солдатами, уличной толпой, и было несколько женщин. Все громко говорили, некоторые кричали. Увидев меня, бросились ко мне, жестикулируя и что-то требуя.

За шумом разобрать было совершенно невозможно, а потому я крикнул: «Смирно!» Толпа затихла, и я сказал: «Вот ваши выборные; они ищут пулеметов, а их нет у нас».

Тут выступил вольноопределяющийся из группы выборных и заявил, что он своими глазами видел через окно пушки и пулемет. Дело, очевидно, шло об учебно-артиллерийской батарее; поэтому я ответил, что это учебный пулемет, который гардемарины, изучая его устройство, разбирают и собирают, и что для стрельбы он не пригоден.

Вольноопределяющийся возразил, что пулемет вовсе не учебный, а самый «настоящинский». Я рассмеялся и пояснил, что изучают пулемет всегда настоящий, а не модель его, и что поэтому, если из него сейчас стрелять, то он, скорее всего, обманет ожидания стрелка.

Тут произошло нечто неожиданное: вблизи меня стоял огромного роста унтер-офицер лейб-гвардии Финляндского полка. Он вступил в диспут. Презрительно взглянув на вольноопределяющегося, он сказал ему: «Эй ты, голова! Где ты видал, чтобы на игрушечном пулемете обучались солдаты? Сам-то ты, видно, пулемета и не нюхал! Генерал правду сказал — учатся всегда на настоящих». Затем, обратившись к толпе, зычным голосом крикнул: «Нечего нам тут в столовке делать! Выходи все на улицу, да на двор; там у нас больше дела будет!» И начал подгонять толпу к выходам. Нашлись помощники и стали выпроваживать толпу. Исход ее продолжался, вероятно, полчаса. С недовольным видом уходил и вольноопределяющийся. Присмотревшись к нему, я заметил, что у него не было военной выправки и, скорее всего, он походил на переодетого штатского.

Как только зал опустел и выходные двери были закрыты, я направился на парадную лестницу к начальнику училища.

Там была мертвая тишина; уже не было ни души, даже швейцара. Только на верхней площадке стоял кто-то из лазаретных санитаров в белом халате и задумчиво смотрел вниз. Я спросил его: «Куда же девалась толпа? Где начальник училища?» Он вкратце рассказал мне, что вооруженные солдаты, а за ними и другие, становились все наглее и наглее, наконец, директор не стерпел, видимо, что-то сказал повелительно, а что именно, он за шумом не расслышал. Его вдруг обступили, арестовали и в автомобиле увезли в Думу.

Я был поражен и сейчас же пошел в комнату дежурного по корпусу офицера, где узнал, что пока я возился с толпой в Столовом зале, другая часть толпы бросилась по квартирам офицеров отбирать оружие и разыскивать двух скрывшихся офицеров лейб-гвардии Финляндского полка, которым удалось бежать. Ружья большей частью забраны, и сейчас грабят арсенал. Я направился в арсенал через Столовый зал; тут я увидел начальника хозяйственной части с двумя хозяйками училища, которые сообщили мне, что гардемарин и кадет кормить нечем, так как вся провизия съедена, даже мука. Как голодные звери, набросилась толпа на продукты, причем некоторые говорили, что они уже трое суток на улице и ничего не ели.

В арсенале шел грабеж оружия. С трудом начальнику строевой части, адъютанту и мне удалось отстоять часть палашей как оружие скорей декоративное, чем боевое, и часть ружей и револьверов.

Когда и эта толпа убралась, я, как старший в чине, сейчас же соединился по телефону с начальником Главного морского штаба адмиралом Стеценко и доложил ему известные мне подробности случившегося нашествия на училище и об аресте начальника училища.

Адмирал Стеценко приказал мне подождать у телефона, пока он доложит морскому министру. Вернувшись к телефону, адмирал передал мне словесное приказание морского министра вступить в исполнение обязанностей начальника Морского училища. Я задал вопрос, не будет ли еще каких-нибудь приказаний и в случае повторного нашествия (о чем слухи уже дошли до меня) могу ли я надеяться на помощь? На это я получил почти дословно следующий ответ: «Вам предоставляется управляться по способности, так как мы теперь не в таком положении, чтобы оказать вам помощь. Сделайте все возможное, чтобы сохранить вверенные вам молодые жизни и имущество его величества. Я знаю, что для вас наступило трудное время. Помоги вам Бог!»

Таким образом, я вступил в командование уже почти совсем обезоруженным училищем, причем в нем состояло 173 человека нижних чинов инструкторской команды и музыкантов, уже распропагандированных и настроенных враждебно к гардемаринам и кадетам, не говоря уже об офицерских чинах (как это всем известно). Кроме того, они были вооружены с головы до ног.

Впрочем, пример Владимирского юнкерского училища показал, что, будучи хорошо вооруженными и более подготовленными к сухопутному бою, чем гардемарины и малолетние кадеты Морского корпуса, они все же не могли отстоять своего училища, а многие молодые жизни, которые пригодились бы еще России в момент ее восстановления, потеряны безвозвратно.

Адмирал Виктор Андреевич Карцов геройски своею грудью отстаивал корпус от осквернения толпы; но он сберег и жизни вверенных ему государством и родителями молодых людей и детей, впоследствии послуживших России в боевом флоте в организованных белых армиях, и будущих ее слуг. И это достигнуто только потому, что по его приказу не был сделан ни один выстрел в обезумевшую, остервеневшую толпу. И за это ни один зрелый и вдумчивый человек, уже вышедший из сферы юношеских представлений и кадетских легенд, не может сделать ему никакого упрека!

Перейдя к дальнейшим рассказам статьи, побудившей меня взяться за перо, я не могу не испытать чувства удивления: как могло случиться, что никто из подчиненных мне офицерских чинов, старших и младших, с которыми я неоднократно обсуждал все данные свершившихся в знаменательный день 28 февраля 1917 г. событий, никто из нижних чинов ни разу не обмолвился об атаках гардемарин, да еще с участием части конных лихих юнкеров кавалерийского училища. Не менее странно, что делегации от Финляндского полка и от 180-го пехотного запасного батальона, а впоследствии милиция — инкриминировали гардемаринам лишь стрельбу с чердака и упоминали о нанесенном ранении одной женщине и одному солдату. Этого только уже было достаточно, чтобы корпусу и его обитателям угрожало уничтожение в двух случаях, о которых не буду упоминать, так как это завлекло бы меня далеко.

И ни разу в этих жалобах не упоминались лихие конные атаки гардемарин. Вероятно, они все же были; но, надо помнить, что они были совершенно бескровные для обеих сторон, так как никто из гардемарин и кадет не был ни убит, ни ранен. Это факт всем известный!

Ротные комитеты были в училище введены по приказу военно-морского министра Временного правительства, и значение их гардемаринам могло казаться большим, как это и изображено в статье «Последние дни корпуса», потому что внутренняя жизнь корпуса, несмотря на захлестывания революционных волн, шла почти в прежнем порядке, что потребовало немало усилий со стороны воспитательного состава корпуса. Но, к чести гардемарин и кадет, я должен сказать, что в большей части своего состава они сами шли навстречу начальству в этих их усилиях, так как они отлично понимали (особенно после захвата власти большевиками), что дни корпуса сочтены и надо успеть извлечь из него те познания, без которых нельзя стать офицером флота.

В действительности ротные комитеты имели значение скорее внешнее, для отвода ударов по корпусу, которые могли прекратить его существование и до окончания курса гардемаринами обеих старших рот, и до получения ими соответственных аттестатов. К обладанию этими последними они очень стремились, доказательством чему служит следующее обстоятельство. По водворении большевиков я намеревался покинуть службу. Слух об этом быстро дошел до гардемарин, и на собрании своем они постановили просить меня не покидать корпус и довести их до выпуска. Это постановление было сформулировано и напечатано на машинке; были выбраны делегаты, явившиеся ко мне, которые подтвердили, что просьба эта исходит от всех наличных гардемарин. Конечно, я отложил приведение в исполнение своего намерения до конца их курса.

Плавание гардемарин на судах боевых флотов было вызвано вот какими обстоятельствами: шла война, и выпустить гардемарина с одной теоретической подготовкой (да и то по ускоренному курсу, пройденному в трудных условиях революционных переживаний) было нельзя. Нужно было во что бы то ни стало создать ему практическое применение, дать практическую подготовку будущему офицеру флота, сейчас же со скамьи корпуса попадающему на боевую службу.

После долгих стараний сформировать хотя бы подобие обычного отряда судов корпуса для крайне ограниченного района плавания оказалось, по условиям военного времени, абсолютно невозможным.

Тогда явилась мысль, может быть, и смелая, но единственно возможная, — распределить гардемарин и старших кадет (желающих) по судам Балтийского и Черноморского флотов. Одновременно было выражено пожелание по примеру прежних лет отправить старших кадет (вместо гардемарин) в плавание на Дальний Восток, за исключением тех, которые, получив аттестат об окончании среднего учебного заведения, не пожелали бы продолжать дальнейшее специально морское образование (имелась в виду возможность внезапного закрытия корпуса). Этот план был рассмотрен высшим начальством и одобрен, но не сразу, а после сношений с обоими командующими флотами, которые, в свою очередь, обсуждали этот вопрос с командирами судов.

Гардемаринам было предложено расписаться по флотам и их судам на присланные вакансии. Кадеты были отправлены на Дальний Восток. История их плавания известна. Гардемарины, наверно, помнят мое напутствие перед отправлением их на боевые эскадры и отряды.

Я говорил им приблизительно следующее: «Не предъявляйте никаких требований в содержании вас на судах флота, которые выделяли бы вас из среды команды. Не гнушайтесь никакой работы, какая бы черная она ни была, а наоборот, старайтесь сделать ее лучше, чем делают матросы; этим заслужите их уважение.

Не вступайте с ними ни в какие беседы на политические темы, но не избегайте общения с ними, не относитесь к ним свысока.

Матросы любят учиться. И вот этих-то обращающихся к вам с просьбой научить их чему-нибудь постарайтесь заинтересовать и старательно научить; став, таким образом, их добровольными учителями, вы еще в большей мере заслужите уважение и почтение, и я уверен, что они сумеют выразить вам эти чувства. Учитель, особенно добровольный, всегда выше ученика, в духовном, конечно, смысле. В этом выгодность вашей позиции.

Однако избегайте амикошонства; держите себя с тактом как по отношению к матросам, так и к офицерам, которыми вы сами станете вскоре.

Весьма возможно, что в этом плавании вам придется исполнять младшие офицерские обязанности».

Вскоре из плаваний я получил от нескольких гардемарин письма, в которых они сообщали, что не забыли моих наставлений, в точности исполняли их и результаты превзошли их ожидания. На некоторых судах уже через несколько недель гардемарины оказались председателями матросских комитетов и влияние их было признано благотворным.

На некоторых судах матросы сами ходатайствовали о лучшей обстановке жизни гардемарин; но в большинстве случаев гардемарины благоразумно отказывались от резкого выделения их в этом отношении из среды команды. Об этом мне тоже писали гардемарины.

Когда пришло время возвращения гардемарин в корпус, то на некоторых судах матросы старались их задержать, а при расставании говорили: «Кончайте ваши занятия и возвращайтесь к нам, вы будете нашими любимыми офицерами». Это я слышал от нескольких гардемарин.

Опыт удался вполне; его, однако, нельзя было бы повторять, когда водворился большевизм. Матросы из людей обратились в зверей, с которыми уже нельзя было иметь человеческого общения.

Но опыт этот не новый: в английском флоте молодые midshipmen (мичманы) шли в бой нередко 16-летнего возраста. В данном же случае он оригинален лишь в том отношении, что был произведен не только в военное, но и в революционное время. Инициатива его возникла из условий военного времени и ни в малой мере не принадлежит «дневальным» корпуса; возможно, конечно, что, узнав о предполагаемом проекте распределения гардемарин по судам флотов, кое-кто из низших чинов мог поспорить на эту тему, но и только.

Я не буду следовать дальше за героической частью рассказа о мучительно умиравшем корпусе. Думаю только, что сверхдвухсотлетняя доблестная служба его царю, Отечеству и родному флоту заслуживает деликатного отношения к его страданиям, предшествовавшим его концу, конечно, временному, так как воскреснет он физически в день воскресения России; дух же его жив и поныне, пока живы его питомцы, любящие его, одухотворяемые его идеалами и жалеющие его в трудные минуты его страданий.

Многое нужно было бы написать о тех трудностях, характерных для революционного времени, которые начальнику и офицерам училища пришлось преодолевать в бурный период двойной революции, но ведь в данный момент я писал лишь по поводу статьи «Последние дни корпуса», а потому ограничусь этими строками.

А.М. БРИГЕР

Примечание:

¹ Статья впервые опубликована: Морской журнал. 1930. № 1. С. 9-17.
² Фальконет — небольшое чугунное дульнозарядное орудие; обычно вес ядра не превышал 0,5-1,5 кг.