Единый фронт

Одним из текущих вопросов нашей зарубежной жизни является выдвинутое Бурцевым предложение о создании единого фронта по борьбе с большевиками. С этой целью им же созывается в Париже «Национальный Съезд», к участию в котором он не допускает «реставраторов» и «крайних левых».

Как мы, монархисты, должны отнестись к этому, по внешней форме желательному, предложению о совместной борьбе в предлагаемой Бурцевым форме? Зная внутреннюю подоплеку съезда и понимая практическую неосуществимость предлагаемого «единения», можем высказаться только отрицательно, советуя нашим единомышленникам проявить сугубую осторожность к этому плану, задуманному враждебными нам силами.

Общая борьба с большевиками необходима. Но она без всяких соглашений и взаимных обязательств ведется уже давно, с тех пор, как монархические организации посылали своих сражаться в рядах республиканца генерала Корнилова. Возражая на решенное Бурцевым исключение от участия на съезде «реставраторов», проф. Т. Локоть в № 5 «Нового Времени» правильно говорит: «Кто первым взял и понес знамя борьбы с большевизмом? Кто в лице прежде всего офицеров старой царской армии — жизнью и кровью несет жертвы под этим знаменем? Кто смеет, не теряя политической и просто человеческой совести, сказать, что в среде добровольческих армий не было очень и очень многих непоколебимых сторонников монархической идеи, т. е. если хотите, говоря радикальным жаргоном, «реставрационных элементов». Что же это не были борцы за национальное дело?»

Конечно, и впредь эти «реставрационные элементы», составляющие, смею думать, основную и именно действительную массу зарубежных русских, станут, и вне зависимости от всяких противозаконных соглашений, бороться с большевиками. Но, как и раньше, они будут видеть в последних не отдельное самодовлеющее явление, а составную часть основного зла — революции.

И вот в этом взгляде на цель борьбы и заключается то крупное разномыслие, которое запрещает настоящим монархистам идти вместе с теми силами, которые руководят Бурцевым.

Нам, цель своей жизни видящим в восстановлении законной монархии, надо твердо усвоить, что задачей съезда и создаваемого единого фронта является «защита социальных и политических достижений» революции, как об этом и писал в одной из своих статей кн. П. Долгоруков и о чем не раз говорилось на страницах «Общего Дела». Говоря проще, цель вдохновителей этого дела — восстановление того революционного, в сущности, республиканского порядка, который прозябал до октябрьского переворота.

Нечего и доказывать, насколько эта задача далека от наших монархических желаний. В практическом отношении она также совершенно неосуществима. Искусственное соединение течений, преследующих одну ближайшую цель и резко расходящихся в понимании конечной цели, кончается лишь большим раздором и разгромом одной из входящих в соглашение групп. Лучший пример этому — созданный для общей борьбы с Турцией союз Сербии, Греции и Болгарии. Никогда вражда на Балканах не была так сильна, как тогда, когда по завершении общей задачи выявились отдельные желания каждой из держав.

Самый вопрос объединить фронт не нов. Во время японской войны существовал единый революционный фронт. Его составляли, наряду с эсерами — учителями большевиков по части убийств, и кадеты. Милюков заседал в Париже вместе с Черновым и Азефом (тогда виднейшим деятелем социалистическо-революционной партии) и совместно с ними разрабатывал план свержения «царизма». Во имя той же общей революционной идеи другой участник парижского съезда кн. П. Долгоруков, или его столь же «патриотический» брат, занимались во Франции противодействием заключавшемуся займу, столь нужному в тот момент России, истощенной войной. Нити этого фронта шли и дальше и доходили, конечно, до Ленина, проживавшего тогда в Швейцарии.

В то время кадеты делали ставку на «левых ослов», как цинично называл Милюков своих тогдашних союзников.

Второй раз идея «единого» фронта выдвинута была во время последней войны. Использовав временные военные неудачи и обнаружившийся, по примеру наших союзников, недостаток снаряжения, кадеты, учитывая не угасший еще патриотический дух, выдвинули идею о создании во имя победы общего «прогрессивного блока». Несмотря на разумные предупреждения со стороны правых, многие националисты и октябристы вошли в это подрывавшее государственные устои учреждение и сделались в скором времени послушными исполнителями воли создателя блока — все того же Милюкова.

«Общественное мнение единодушно признало 1 ноября 1916 года (по ст.ст.) началом русской революции», — захлебываясь от восторга, пишет бежавший от содеянной им революции Милюков в только что появившейся его книге «История второй русской революции».

И он прав. В этот именно день прогрессивный блок дошел до высшей точки своего могущества и… государственной преступности. Бросая с кафедры клеветнические оскорбления Династии, Милюков с торжеством и злорадством любовался тем восторгом, с которым эти смертоносные для воевавшей России слова встречались огромным большинством Государственной Думы.

В то время кадеты гарцовали на «ослах» другой породы, более податливых, чем ослы 1904–1905 гг.

Будущий беспристрастный историк, кропотливо разбираясь в запутанных событиях нового смутного времени на Руси, с изумлением будет отмечать то противоестественное явление, когда люди, по существу своему признававшиеся порядочными, послушно и покорно работали во славу своего господина, протягивающего одну руку к английскому послу Бьюкенену, а другой пожимавшего дланки Чехидзе и Керенского.

Теперь намечено повторить историю позорного блока, который все еще не стушевавшийся «герой» бунта Родзянко недавно в Белграде называл «органическою необходимостью».

Неизбежность реакции, и притом здоровой, неподдельной, постепенно выдвигается все больше и больше… Монархическое движение, бедное средствами, но бодрое духом, почти не обладающее органами печати, все-таки завоевывает все новые и новые позиции, заставляя сильно беспокоиться зарубежный революционный лагерь. Бороться последнему трудно — дальше бульварных клеветнических выпадов дело не идет. Нужно поэтому попробовать смешать карты противника, раздробить его силы, направить его здоровое течение в другое русло. На эту работу снова выпущены кадеты, все еще живущие по катехизису Кизеветера. Для видимости производится раскол в кадетском лагере. Милюков и Винавер оказываются в левом лагере, учитывая свою личную неприемлемость в противоположных кругах. Князь П. Долгоруков превращается в патриота, недовольного, якобы, линией поведения Милюкова, и, благодаря этому, оказывается ближайшим сотрудником генерала Врангеля. Специалист по насаждению украинской «мовы», гетманский министр юстиции Чубинский занимает в Белграде среднюю позицию. В Берлине Гессен и Набоков держат тон оппозиционный Милюкову. Кстати, не забыты и большевистские круги, куда посажен один из крупнейших кадет — Гредескул. Либеральным газетам приказано писать о крупном расколе в кадетском лагере, и наивные люди, политические младенцы, этому верят. Но достаточно перечесть постановления съезда кадет в Париже год тому назад: о необходимости создания партией «надпартийных» союзов, с насаждением туда в роли руководителей своих членов, о неприкосновенности программы, изменяемой только для видимости, из тактических соображений, чтобы увидеть, что вся эта игра является лишь проведением в жизнь намеченных тогда задач.

И еще более понятным становится и идея «национального съезда» и «единого фронта», являющихся именно теми «надпартийными организациями», которые рекомендовано было кадетам всячески образовывать. В целях раздробления правых сил выдвижением заманчивой задачи — общей борьбы с большевиками, забыв на время все партийные перегородки (кадеты-то их не забудут), воссоздается новый «прогрессивный блок», на что и указывалось в одной из передовых статей «Общего дела».

В данный момент кадеты делают ставки на обоих «ослов». И неужели найдутся монархисты, которые снова захотят впречься в колесницу Милюкова и несознательно выполняющего его волю Бурцева?

Один из немногих талантливых публицистов настоящего времени Григорий Ландау, разбирая в № 142 «Руля» в статье «Противорения Революций» упоминавшуюся книгу Милюкова, высказывает следующие интересные мысли: «Бессилие власти объективно устанавливает историк (Милюков) — чувствовалось уже при монархии. Оно и было причиной того, что умеренные элементы, понимавшие значение усиления власти для благополучного исхода войны, пошли на революционный переворот». «Я не оспариваю правильности указаний, — говорит Ландау, — я ужасаюсь ей. Ставить государственный максимализм целью изнемогающему от войны народу, когда нужна диктатура, бороться за парламентаризм, и идти на революционный переворот с целью усиления власти — во время небывалого военного напряжения, не терпящего ни передышки, ни отлагательства, — не безнадежная ли обреченность сказывается в этих противоречиях? Занявшийся заговорами генералитет, Дума, боровшаяся за парламентаризм, когда необходима диктатура, общество, стремившееся к революции для усиления власти — на фоне преутомленной страны и войска, недовольного и сознавшего недостижимость успеха. Революция, если так называть наступившее падение государства, было действительно делом национальным, именно национальным самоубийством».

И вот в деле контр-революции намечаются те же противоречия и готовность идти вновь на национальное самоубийство. Нужно бороться с высшим и логическим проявлением революции — большевизмом? И эту борьбу собираются производить во славу революции. Вместо необходимой как воздух диктатуры лица или законного учреждения, именно теперь, более чем когда-либо, плодятся какие-то самозванные, ничего реального за собою не имеющие ненужные советы, комитеты, только умеющие доедать последние крохи русской казны. Измученный четырехлетней смутой народ мечтает о Царе, который твердой, единоличной властью пресек бы все безначалие, а его хотят и впредь кормить революционной пищей, грядущего же монарха сделать безличным и бессильным. При такой острой неврастении в политике контр-революция близка к самоубийству.

Вместо выдвигаемого левыми единения нужно совсем другое объединение, а именно сплочение всех искренне монархических течений. Объединение это должно охватить всех монархистов, вспомнивших о данной ими присяге и, следовательно, исповедующих начала законной монархии. Под такой обще-монархический священный стяг должны придти и парламентарии, еще не изверившиеся в своем учении, и правомерные конституционалисты, думающие, что народ изстрадался в ожидании либеральных хартий, и мы на опыте лихолетия убедившиеся, насколько правы мы были, исповедуя необходимость для России Самодержавия. Споря друг с другом во многом не согласные, они в будущем будут говорить общим языком, думать общую думу о том, как воссоздать нашу дорогую, несчастную Россию. Пусть под этот стяг с очищенною испытаниями совестью и просветленным умом придут и прежние кадеты и социалисты, чистосердечно уверовавшие в спасительность для нашей Родины монархического образа правления.

Там, в этом объединении, не должно быть только места партиям «крови», начиная с эсеров и кончая их способными учениками, а также кадетам как партии республиканской и масонской. Кадетская партия, не отменившая постановления 7-го и 8-го конгрессов партии, имевших место в апреле и мае 1907 года (по ст.ст.), о том, что она является партией республиканскою, — определенно враждебна монархическому движению. О связях же ее с масонством проговорился недавно Гессен в своем некрологе, посвященном памяти давнишнего члена центрального комитета партии Кедрина, указывая на его крупную непрекращавшуюся до смерти работу в парижских ложах.

Час спасения, быть может, ближе, чем мы думаем. «Ибо еще немного, очень немного, и Грядущий придет и не умедлит. Праведный верою жив будет, а если кто поколеблется, не благоволит к тому душа моя.» (Аввак. 2, 3–4). «Мы же не из колеблющихся на погибель, но стоим в вере ко спасению души» (Посл. Св. Апостола Павла к Евреям, гл. II, ст. 37–39).

В этот двенадцатый час, не колеблясь, останемся при наших прежних верованиях, определенно размежуемся на два стана. В одном будем мы, монархисты всех толков, в другом — в приятном сообществе с большевиками пусть останутся все республиканцы и революционеры.

Для нас может быть только один единственный фронт — монархический.

Н. Тальберг.