Князья Долгорукие, потомство Рюрика.

Князь Долгоруков (Долгорукий), Яков Феодорович, генерал пленипотенциар-кригс-комиссар, родился в 1639 г. и был старшим из четырех сыновей окольничего Ф. Ф. Долгорукова.

Из Черниговских князей. (см. ст.: "Князья Долгорукие")

Свою службу Яков Феодорович начал при царе Алексее Михайловиче в 1672 г. стряпчим, в том же году он был пожалован в стольники, а через три года назначен комнатным стольником при Петре I.

В 1676 г. он получил назначение воеводы в Казанский разряд, и велено ему писаться наместником Симбирским. В этом звании он находился в Путивле (1676 г.), где было собрано русское войско, ввиду ожидавшегося нападения крымских татар и турок.

После смерти царя Феодора Алексеевича Яков Долгоруков с братьями примыкает к вельможам, решившимся провозгласить царем Петра, и, так как о движении партии Милославского, приготовлявшейся отстаивать права старшего царевича на престол, было известно и думали, что дело может дойти до ножей, то Голицыны, Борис и Иван, и братья Долгоруковы — Яков, Лука, Борис и Григорий, отправляясь во дворец на царское избрание, надели под платья панцыри. Но избрание обошлось без смуты.

Во время правления Софии Алексеевны в 1687 году князь Яков Долгоруков и кн. Мышецкий были отправлены послами во Францию и Испанию.

Во Франции для объявления о вступлении царей в священный союз против турок и для приглашения Людовика XIV последовать их примеру. После первых переговоров с министром иностранных дел, французский король велел сказать послам, что он понял, в чем дело, дальнейшие переговоры считает излишними и ответную грамоту пришлет им. Но Долгоруков объявил, что он, посол царский, не примет ответной грамоты иначе, как из рук короля, так как все государи отдают всегда ответную грамоту послам сами. Поведение Долгорукова вызвало сильный гнев Людовика, и он обещал учинить послам великое безчестье и указал их отпустить назад до французского рубежа. Долгоруков на это заявил, что не только королевский гнев, но и самая смерть не может их принудить взять грамоту у себя на дворе. Отказались послы принять и королевские подарки, хотя им грозили, в случае нежелания взять подарки добровольно, по повелению короля положить их им в возы силою.

Долгоруков стоял на своем: «королевский гнев страшен нам по вине», говорил он: «а без вины вовсе не страшен, должны мы прежде всего взирать на повеление государей своих». И французы уступили. Послам не удалось склонить Людовика вступить в союз против турок, они добились только обещания короля не мешать союзникам. При отпуске послов снова возникло затруднение: в грамоте царям было пропущено — «Великим Государям». Послы требовали, чтобы грамота была переписана. Им отказали; тогда послы не взяли грамоты и не хотели брать даров королевских. Мастера церемоний говорили, что королевскому величеству ни от кого таких досадительств не было, как от Долгорукова.

В Испании послы встретили почетный прием, и король Испании очень хорошо отзывался о благоразумном поведении Долгорукова.

Во втором Крымском походе (1689 г.) Яков Фёдорович принимал участие, состоя вместе с другими воеводами и боярами в товарищах главного начальника, Василия Васильевича Голицына, но, как и все воеводы и бояре, участвовавшие в походе, не имел голоса в принимаемых им решениях.

Будучи преданным сторонником Петра I, Долгоруков сочувствовал и его стремлению к просвещению и оказал даже некоторое влияние на ход занятий Петра.

В государственном архиве хранится собственноручно писанное Петром I в 1719 г. известие о начале морского дела в России, где Император пишет, как Яков Федорович заговорил с ним об астролябии и готовальне перед отъездом своим во Францию (1687 г.), сказав что у него был инструмент, да жаль украли, которым можно было, пе доходя до места, брать дистанции.

По просьбе Петра I, Долгоруков привез эти инструменты из Франции, но объяснить употребление их не мог, и, по желанию государя, немец доктор сыскал «голландца, именем Франца Тимермана, которому я выписанные инструменты показал», пишет Петр Великий, «который, увидев, сказал те же слова, что князь говорил о них, и что он употреблять их умеет, к чему я гораздо пристал с охотою учиться геометрии и фортификации». Вступая в управление государством, Петр Великий назначил новых правителей и судей по всем ведомствам, зависевшим до того от приверженцев сестры. Якову Долгорукову был поручен Московский судный приказ (14 октября 1689 г.).

Для последнего, как управляющего названным приказом, характерен отзыв о нем президента юстиц-коллегии, Матвеева.

В 1721 г. Матвеев писал, как бы в оправдание юстиц-коллегии: «когда при коллегии бываю, то работаю, сколько могу по малым силам моим я, и дела решаются; но хотя они решаются и настоящим образом, но и ангелу бесплотному на народ наш угодить и без упреков от него быть никак нельзя»... «в прошлых годах кн. Я. Е. Долгорукий, когда сидел в Московском судном приказе, то в один год с полтораста дел по челобитьям на его вершенье было перенесено в расправную палату: и тому судье угодить на наш народ было невозможно».

Находясь во главе Московского судного приказа, Долгоруков продолжает принимать участие во всех военных учениях, осадах, устраиваемых Петром I, затем участвует и в Азовских походах, а в ноябре 1696 г. Петр Великий назначает его начальником Белгородского разряда для содействия Таванскому воеводе, Бухвостову, и охранения вместе с Мазепой Украйны от нападения татар.

В марте следующего года государь повелел Якову Долгорукову писаться ближним стольником и воеводою с «вичем», а в июле он был пожалован в бояре. Уничтожая Иноземский и Рейтарский приказы (1700 г.), Петр I указал: «генералов, полковников и подполковников и иных нижних чинов людей сухого пути, судом и расправою ведать боярину Я. Ф. Долгорукому», а «писать его, Боярина, во всяких письмах, которые о полковых делах, Генералом Комиссаром». Не получая долго успокоительных известий из Константинополя и не видя возможности разорвать со Швецией (1700 г.), Петр намеревался отправить великое посольство в Швецию во главе с Як. Ф. Долгоруковым. Резидент Томас Книпер, благодаря Головина за уведомление о назначении великим послом в Швецию боярина Долгорукова, радовался, что такой «изрядный, разумный и прежде всего в таком же чину у высоких потентатов с похвалой бывший к тому избрав».

Это посольство не состоялось, так как 8 августа было получено известие о заключении мира е Турцией.

Под Нарвой (1700 г.) Долгоруков, находясь при русском войске, по указу, данному Петром I герцогу де-Кроа, заведовал всеми запасами.

В ноябре, после битвы под Нарвой, Я. Долгоруков был захвачен шведами в плен в числе 10 русских генералов. В плену участь русских генералов была очень тягостна. В 1701 г., когда пленники были перевезены из Ревеля в Стокгольм, Андрей Хилков писал: «лучше быть в плену у турок, чем у шведов. Здесь русских ставят ни во что, ругают безчестно и осмеивают».

Спустя 4 года всех пленников развезли из Стокгольма, по разным городам, никуда их не пускали и ни с кем видеться не дозволяли. Даже Имеретинский царевич Александр, с которым обращались лучше, писал неоднократно, что едва имеет насущный хлеб, и просил помощи, чтобы не умереть с голоду.

После Полтавского поражения с пленниками стали обращаться еще хуже. Все старания Петра об облегчении участи пленных были тщетны.

В 1711 г. Яков Долгоруков с 44 товарищами были привезены для размена на восточный берег Ботнического залива, но потом их повезли обратно на западную сторону в Умео.

Во время этого переезда Долгорукову вместе с товарищами удалось бежать из плена. Вот как описывает свое спасение сам Долгоруков: «Всемилосердный Бог, предстательством Богоматери, дал нам, юзникам (узникам), благой случай и бесстрашное дерзновение, что мы могли капитана и солдат, которые нас провожали, пометать в корабли под палубу и ружье их отнять, и, подняв якорь, июня 3 дня, пошли в свой путь и ехали тем морем 120 миль и, не доехав до Стокгольма 10 миль, поворотили на остров Даго. И шкипер, и штырман знали пути до Стокгольма, а от Стокгольма через Балтийское море ничего не знали и никогда там не бывали и карт морских с собою не имели, и то море переехали мы без всякого ведения, управляемые древним бедственно плавающим кормщиком великим отцем Николаем, и на который остров намерились на самое то место оный кормщик нас управил».

В том же году (1711) было учреждено военное комиссариатство, и во главе его поставлен князь Яков Федорович Долгоруков — «при Генерале Пленипонциаре-кригс-комиссаре господине князе Долгоруком определено полное комиссарство», а в 1712 г. Яков Феодорович был назначен в Сенат и вскоре занял среди Сенаторов первое место.

Современники его рассказывают, что Петр Великий однажды публично сказал Долгорукову : «Я знаю, что ты больше всех бранишь меня и так часто спорами своими досаждаешь, что я часто едва могу стерпеть, но как рассужу, то и вижу, что ты меня и государство верно любишь и правду говоришь, для того я тебя внутренно и благодарю».

Яков Долгоруков приобрел всеобщую известность, как правдивый и мудрый советник Петра Великого. До нас дошло от современников его много рассказов, характеризующих его личность, как человека и государственного деятеля. Так рассказывают, что однажды Петр повелел Сенату для работ, производимых в Петербурге и его окрестностях, но словам других для работ но устройству Ладожского канала, сделать, как это делалось уже раньше, наряд работников из Петербургской и Новгородской губ., Долгоруков нашел такое повеление противоречащим государственной пользе ибо оно должно было повести к истощению губерний, и так более других претерпевших от войны. Долгоруков говорил резко и будто даже разорвал определение, подписанное государем. Петр был очень разгневан его поведением, но, тем не менее, пожелал узнать, откуда Долгоруков считает возможным достать людей для указанных работ. Последний предложил взять для работ, в виду близкого окончания войны, свободных солдат и давать им сверх жалованья заработанные деньги; по словам других, он советовал употребить на работы военнопленных шведов или же жителей отдаленных губерний, менее пострадавших от войны.

Слова Долгорукова заставили задуматься государя, и он отменил свое определение и объявил Сенату: «Хотя я было сперва так и положил, однако-ж сие дело еще рассмотрю и дам Сенату мое последнее о том повеление».

В 1718 г. был дан Петром указ: «Понеже всем известно есть, какой убыток общенародный есть сему новому месту от Ладожского озера, чего для необходимая нужда требует, дабы канал от Волхова в Неву был учинен, которой работе, ежели даст Бог мир, намерение наше есть, чтобы оную всею армией исправить, но сие еще безызвестно, а нужда челобитчик неотступный, того ради надлежит резолюцию взять, хотя и не будет мира, дабы оную работу, яко последнюю главную нужду сего места, немедля начать; чего для надлежит мыслить и поставить на мере, каким образом сие учинить и именно не такими работниками, как до сего времени делали, из чего больше раззоренья нежели пользы было, к чему я свое мнение прилагаю и вам в рассуждение отдаю, но так или инако однако конечно надобно».

В 1714 г. голландский резидент, Деби, узнав о намерении Петра перенести торговлю из Архангельска в Петербург, стал настаивать на заключении нового, более выгодного трактата между Россией Голландией. Заключение трактата откладывалось. Русские, писал Деби своему правительству, боялись основания предлагаемого трактата, которое заключалось в том, что голландцы могли торговать свободно по всем областям России, возражали, что это разорит в конец русских купцов, которые не будут в состоянии соперничать с голландцами. По рассказам современников, голландские купцы заявили Петру, что они могут доставить ему без всякого отягощения для народа новый доход до миллиона и более рублей. Для осуществления своего намерения они просили Петра отдать им на откуп на 10 лет сбор внутренней пошлины, а они за это обязывались платить сверх той суммы, какая из трехгодичной сложности выйдет, по 30 к. на рубль, не прибавляя ни на какие вещи цены, и за это они требовали на 10 лет дать им право покупать самим из первых рук внутри всей России всякие продукты, произрастания и изделия, а ими привозимые всякие товары продавать гуртом всякому повальною ценою. По другой версии голландцы обязывались 10 лет ставить на всю армию сукно с уступкою против русского сукна на аршин по гривне. Государь предложил проект голландцев на обсуждение Сенату, который и признал его полезным для России. Но Долгоруков с этим мнением не согласился и заявил, что голландцы дадут и по 50 к. на рубль, только бы забрать в руки всю внутреннюю торговлю в России. Действительно, голландцы согласились дать 50 к. на рубль.

По совету Долгорукова тогда было спрошено мнение об этом проекте лучших русских купцов, которые и признали проект разорительным для русской торговли. Голландцам в их просьбе было отказано.

В другой раз Долгоруков противится исполнению повеления Петра о новом наборе рекрут, назначенном раньше времени, указывая государю на горе, причиняемое каждым набором крестьянским семьям, и на то обстоятельство, что рекрутские наборы всегда отрывают много рук от земледелия. Он просит государя вместо нового набора простить рекрутов, находящихся в бегах, из которых многие вдались в воровство и разбои, назначив им явиться через известный срок.

В те времена рекрут содержали, как преступников, следствием чего явились постоянные побеги их в разбойничьи шайки. Если же случалось поступать неправильно самому Долгорукову, он открыто сознавался в том, как и в истинных побуждениях своего поступка, о чем можно найти много свидетельств в тех же рассказах современников.

Когда учреждались коллегии (1717 г.), то в одном из предложений об устройстве ревизион-комиссиона, который «во всем государстве навесь год все приходы и расходы свыше всех приказов считать мог», сказано: «и надлежит в таких делах президентом знатному и весьма верному быть», и президентом ревизион- коллегии назначается прославившийся своею честностью Яков Долгоруков. В 1719 г. ревизион-коллегия вступила в действие.

В 1720 г. она занималась исключительно поверкою отдельных сумм. Общей же отчетности коллегия не могла вести по неимению нужных сведений.

1720 год был последним в жизни Якова Феодоровича Долгорукова: 24 июня этого года он † и был, по преданию, похоронен на Васильевском Острове в Петербурге, в ограде собора Св. Андрея Первозванного.

Яков Долгоруков, вместе с другими Сенаторами, участвовал в суде над царевичем Алексеем Петровичем и, когда в деле царевича оказался замешанным родственник его, Василий Долгоруков, Яков Фёдорович, стремясь отвратить страшное бесчестье, угрожавшее его роду, обратился к Петру с письмом, в котором умолял государя, напоминая о всегдашней непоколебимой верности ему своего рода, помиловать Василия Долгорукова, «да не снидем в старости нашей в гроб с именем злодейского рода, которое может не только отнять доброе имя, но и безвременно вервь живота пресечь». Благодаря заступничеству своего родственника, Василий Долгоруков подвергся только ссылке.

Яков Фёдорович был женат два раза. Первый раз на Улиане Наумовой и второй на княжне Ирине Черкасской.

От первого брака имел дочь, княжну Анну, бывшую замужем за А. П. Шереметевым, и от второго брака дочь, умершуюшую 5 лет от роду.

Рассказ про князя Якова Фёдоровича, переданный от сына повара его, Кузьмы Афонасьева, князю Алексею Александровичу, от него — князю Владимиру Ивановичу; а от последнего — князю Алексею Владимировичу.

На князя Якова донесли из Синода Петру I, что он тайно держится раскола; в доказательство чего поставили на вид то, что князь крестится древним крестом — двуперстным сложением.

На этот донос царь дал следующий, поистине мудрый, ответ: «Пусть все так крестились бы, только б служили мне и Руси так, как он, и были бы такие же христиане, как он!..»

II.

Князь Алексей, между различными фамильными рукописями, нашёл «стихи» — как должно полагать по письму — петровского времени, с подписью: «Князь Яков Долгорукой».

Приводим эти стихи здесь:

Два перста поднимем
К небу, на небо...
Как Бог един! В небе един!
Три затем сложим,
К земле преклоним,
Как во святой Троице — на земле чтим.

Комментарий: стихи, приписываемые князю Якову, отражают символику двуперстия и троеперстия.

III.

К личности князя Якова относились с сочувствием лица всех партий — как консерваторы, так и либералы. Благородная, светлая натура князя — невольно привлекала к нему даже людей совершенно противоположных с ним убеждений. И действительно, вся жизнь этого человека была основана, так сказать, на правде: ни в одном из его действий — нет ничего, что не согласовалось бы с его заветными понятиями; он всегда прямо высказывал, что думал, открыто осуждал, что ему казалось худым — и не страшился делать замечаний в глаза самому Петру I.

Мы здесь приводим отрывок из думы К. Рылеева «Волынский», в котором он выставляет князя Якова идеалом гражданской честности.

«Не тот, кто отчизны верный сын,
Не тот, в страстях самодержавья,
Царю полезный гражданин,
Кто раб презренного тщеславья;
Пусть будет — муж совета он,
Иль мученик позорной казни, —
Стоять за правду и законы,
Как Долгорукой, без боязни!»

Комментарий: цитата из стихотворения К.Ф. Рылеева «Волынский».

IV.

Князь Алексей Владимирович доставил нам для прибавления, между прочим, стихи, — будто бы принадлежащие перу князя Даниила Долгорукого, писанные в 1605 году. Эти стихи, которые я и привожу здесь, писаны метрическим размером (хотя не совсем гладким); — но в то время, т. е. в 1605 г., у нас в России не только не имели понятия о метрическом размере, даже и силлабическим никто не писал. В то время поэтов, вообще, у нас не было, — кроме разве составителей народных песен, а в последних, как известно, употребляется так называемый тонический размер.

Вероятно, что эти стихи писаны кем-нибудь из Долгоруких в конце прошлого столетия, или, что вернее, сообразуясь со слогом стихов, в начале нынешнего. Мы их, всё-таки, помещаем — по желанию князя Алексея, — не касаясь проводимых в них убеждений.

«Даю тебе я честно слово
Всегда царя земного чтить;
Наследникам его короны
По правде, верно век служить!
Где наш народ, где Русь святая,
Где гордого боярства нет, —
Там Долгоруких правда святая
Святая кровь всегда кипит!
За народ и за отчизну
Дружно вместе мы умрём:
Не услышим укоризны,
А мы вечность обретём».
«Там отчизна наша, в небе:
Здесь нет правды меж людей;
Там, в господнем светлом доме,
Встретим праведных князей!»

Комментарий: стихи, предположительно более позднего происхождения, приведённые по желанию князя Алексея.

V.

Князь Алексей Владимирович передал нам следующий рассказ, касающийся событий 1812 г. и затронувший известного патриота С. Н. Глинку. Насколько этот рассказ, сообщённый князю Алексею его отцом, князем Владимиром Ивановичем, достоверен, — мы не можем сказать; трудно предположить, чтобы С. Глинка решился на такой поступок, и, тем более, граф Ростопчин, эта — одна из бывалых деяний и замечательных личностей в начале нынешнего столетия, — служившая украшением царствования Александра I.

Вот этот рассказ:

Будучи редактором «Московских ведомостей», князь Владимир Иванович оставался в Москве до входа в неё французов. За несколько дней до этого Сергей Николаевич Глинка принёс к нему, подписанную графом Ростопчиным, прокламацию о возведении, с согласия Наполеона, на престол русский Екатерины Павловны, под именем Екатерины III. Князь В. И. задержал её, отправившись за объяснением к самому графу. Последний (будто) всю вину свалил на какого-то Верещагина, которого вытащил на балкон, ударил шпагой и отдал народу, что он изменник. Народ растерзал его, привязав к хвосту лошади и пустив её. Сам же граф, в это время, уехал из Москвы с заднего крыльца.

Комментарий: рассказ о событиях 1812 года, связанных с С.Н. Глинкой и графом Ф.В. Ростопчиным. Историчность этого эпизода сомнительна.

VI.

Князь Владимир Иванович был, в продолжении нескольких лет, редактором «Московских ведомостей», — в которых помещалась и его стихи. Вот для примера одно из его стихотворений, поднесённое им императору Николаю Павловичу в день коронации.

«Корону ты наденешь златую
Для счастья народов сиять!
Веселья: они мольбу такую
Несут к стопам твоим опять!
Что царствовать над ними станешь,
Как добрый истинный отец,
И тень к себе ты их привяжешь!
Знай: в счастье их — тебя венец!
Горя любовью ко славе,
Не будь рабом страстей своих!
Тот прав, тот чист, тот честь возьмёт,
Кто свергнет лесть оков чуждых!
А ты царей царём явися:
Блаженством, счастьем нас покрой!
О, Боже! Творче безначальный,
Любовью дышащий одной,
Простри к царю ты взор свой дальний,
Коснись его рукой десной!
Лучи чтоб света возродились
На доблестной главе его,
Народы б Руси им гордились
И кровь пролили за него!»

Это стихотворение князь Алексей знал на память, — так как в то время, по желанию отца, заучил его. Очень легко, что память князю изменила и некоторые места он передал не совсем верно: что, полагаю, причиной негладкости стиха и даже отсутствия правильных рифм, особенно во 2-й и 5-й строфах.

Комментарий: стихотворение князя В.И. Долгорукого, редактора «Московских ведомостей», посвящённое коронации Николая I.

Кроме князя Владимира Ивановича, занимались литературой многие из Долгоруких. Так, князь Дмитрий Иванович Долгорукой, недавно скончавшийся, писал стихотворения и издавал их отдельными книгами два раза, под названием «Звуки»; некоторые из них он помещал в «Новостях литературы» и «Литературных прибавлениях», издаваемых известным автором «Дома сумасшедших», А. Ф. Воейковым, в 20—30 годах. Но стихотворения эти слабы и не заслуживают внимания; — по большей части, похожи на подражания Лермонтову и Пушкину. Брат Дмитрия Ивановича, князь Александр Иванович, издал свои стихотворения и рассказы в четырёх частях, с своим портретом. Иные из его стихотворений довольно удачны, особенно то, в котором автор остроумно смеётся над русским народом, который каждому случаю в жизни придаёт особое значение... Но, впрочем, как рассказы его, так и стихи — прошли не замеченными публикой. Князь Алексей Владимирович, занимающийся магнетизмом, издал несколько сочинений по своей специальности. Все они имеют, конечно, настолько значения — насколько кто признаёт магнетизм как силу врачебную. Из них более других заслуживает внимание «Органы магнетизма», изд. в С. Петербурге, в 1862 году, в 12 дол. листа; в нём, несмотря на весьма небрежный слог, затемняющий иногда смысл того, что хотел выразить автор, — можно найти немало оригинальных мыслей. Полагаю, что он памятен большинству читающей публики по остроумным карикатурам на него Н. А. Степанова, помещённым в издававшемся, в то время, последним, вместе с В. Курочкиным, сатирическом журнале: «Искра». Кроме того, князь Алексей Владимирович издал в 1860 г. небольшую книжку своих стихотворений, под заглавием: «Поэзия Алексея Москвитянина» (32 д. л. Спб.). Но более других из Долгоруких приобрели известность в литературе три лица: княгиня Наталья Борисовна, князь Иван Михайлович и князь Петр Владимирович.

Комментарий: обзор литературной деятельности представителей рода Долгоруких.

С личностью Натальи Борисовны, с её многолетними страданиями и её записками — мы познакомили уже читателей. Её записки для нас дороги, как исторический материал, по которому мы можем судить о развитии женщин высших классов в ту эпоху, когда жила Наталья Борисовна. Кроме того, они много интересны и чисто — литературный (конечно, незначительный). Читая её записки, — перед нами проносятся картины страданий, какие вынесла эта женщина, и мужественная её борьба с ними... перед нами возникает образ русской женщины, исконно угнетаемой, исконно принуждённой занимать в жизни страдальческую роль; но не падающей, в то же время, под гнётом этих неблагоприятных для неё обстоятельств, а мужественно боровшейся с ними... «Мы сами столько страдали, что нам отрадно внимать страданиям другого» — как справедливо сказал наш лучший современный поэт; поэтому и теперь ещё многие прочтут с охотою записки Натальи Борисовны...

Князь Иван Михайлович приобрёл известность своими стихотворениями, и, по справедливости, может быть назван одним из даровитейших русских поэтов конца XVIII столетия и начала нынешнего... Стих его тяжеловат, но прост, проникнут благородным, честным юмором — что, бесспорно, составляет главное достоинство его стихотворений. Лучшими из них считаются следующие три: «Авось», «Камин» и «Завещанье». Всем, кто интересуется сочинениями наших писателей прошлых годов, они, конечно, знакомы; поэтому мы приводим здесь одно из менее известных стихотворений князя, в котором он, весьма остроумно, охарактеризовал себя...

«Ты хочешь знать меня? — Изволь, мой друг, скажу,
И с радостью тебе портрет свой покажу;
Со всем, что Бог ни дал, на сцену я представлю;
Пороков золотых моих отнюдь не убавлю.
Так слушай же теперь, кто я, чей сын, чей внук,
И в нраве слов моих поверь мне без порук.
Я отрасль древняя князей тех громких, славных,
Из коих на Руси один во днях недавних
Великому царю велику правду рёк.
Не мне чета был князь и громкий человек!
Всю жизнь свою провёл в обычае угрюмом,
Отечества был столп, отцу его был другом.
Внук этого — мой дед — полгал, как говорят,
Что в правду близ царя — близ смерти всё стоят.
Монарх его любил, вельможи величали;
Там сослан и казнён — и поминай как звали!
Жена его с ним всё делила, так как друг,
Милей самой себя ей был её супруг;
Лишаяся всего, в монахинях спасалась,
И схиму восприяв, средь Киева скончалась.
Отец мой (и того уж к себе взял Бог)
Душею был богат, а счастием убог.
Моя старушка мать тяжкий крест свой носит,
В недугах изнывая, вседневно смерти просит;
А я — Jeannot-tout court, и гол, как сокол, право,
Служа 18 лет, в четвёртый класс вошёл.
Жена моя добра, люблю её как душу,
Люблю — но и подчас трясу её как грушу.
По мере лет моих прошёл я все науки,
На разных языках твёржу я азы, буки;
Латынь, одну латынь — по складам, по толчкам,
Твердил семь битых лет — и всё по пустякам;
Что денег Бог пошлёт, в минуту сосчитаю,
А математики совсем, мой друг, не знаю,
И сколько мастеров ни мучил я за ней,
Дошёл до деления — и в пень стал у дробей.
Учился фехтовать за дорогую цену,
И вечно попадал не в цель, а прямо в стену;
Бил вечно в барабан бой до одного,
А ныне, хоть убей, не помню ничего.
В манеж за этим же меня ж муштровали,
Кой-как на лошадях гарцевать приучали;
Но всё затеряно, чего нет на роду:
Не только что с коня, с коляски упаду.
Ты видишь, что я льстить нимало не намерен,
И так в моих словах, мой друг, ты будь уверен.
Учился я всему, но был успех в том плох;
Наука в стороне, а я стал скоморох:
Пляшу, пою, ряжусь, комедии играю,
И этим в людях тем по нужде промышляю.
Спасибо, что хотя на что-нибудь гожусь!
До сих пор мой портрет со мною очень схож...
Слыхал я от жены, что, будто, я умён;
Быть может, что и впрямь я в этом смысле твёрд.
Да в этом вслух нельзя признаться мне никак:
А то ведь скажут все: какой-ста он дурак!
Пусть буду я таков, я, право, не сержуся
За то, что в список ваш, людей умных, не гожусь...
Я дик, тяжел и груб; но можно ль быть иначе
С презренными людьми, с такими наипаче,
Которым, говоря о правде каждый час,
Всё ищут, как бы им не трафить камнем в глаз?
Что хочешь говори, волнуется вся кровь,
Когда иной наглец поднимет гордо бровь,
Когда сам о себе и Бог весть что мечтает,
А ты, когда пред ним, как подлый раб, стоишь,
Внутри своей души гроша его не ценишь.
Я гибкости в себе ни мало не ищу,
В клубок ни перед кем свернуться не умею;
Иду своим путём как должность мне велит,
И — где споткнётся ум, там совесть подкрепит.
Так, господин Е... , хоть он — детина незадорный,
Но ... лучше нежели иной пресмыкающийся».

Комментарий: автобиографическое стихотворение князя Ивана Михайловича Долгорукого, написанное много лет назад.

Князь Петр Владимирович, современный русский писатель, составил «Российский Родословный Сборник» — труд весьма почтенный, заслуживающий полного внимания всех образованных людей; также издал «Сказание» (?) о роде Долгоруких, первый раз напечатанное в 1840 г. Кроме того, в одной из книжек журнала «Русская Беседа» помещена им биография Волынского... так несчастно окончившего свою судьбу при Бироне...

Князь Петр Владимирович последние годы своей жизни провёл за границей, где и умер в прошлом, 1868 году, — в городе Берне, в Швейцарии...