ВИЛЕНСКИЙ ПРАВОСЛАВНЫЙ НЕКРОПОЛЬ.
ВИЛЕНСКИЯ ПРАВОСЛАВНЫЯ КЛАДБИЩА.

Из дела Литовской Духовной Консистории, начавшегося в 1853 году и продолжавшегося до 1858 года (по архиву Консистории № 397 года 1853), явствует, что в городе Вильне, на форштате Лукишках, вблизи пивного завода Карасика, ныне Шопена, что у дороги, идущей с Лукишек в гору к Юнкерскому училищу, подле Торговой улицы, – в местности, заливаемой, в части, весной водой, с издавна было «Русское Православное, старое кладбище». От 7 мая 1853 года живший на Лукишках аудитор Тимофей Егоров вошел в Литовскую Духовную Консисторию запиской, в которой изложил, что «существовавшее прежде в г. Вильне на форштате Лукишках под названием „старое кладбище“, с устройством нового кладбища за Острыми воротами, оставлено без всякого надзора и как опустевшее представляет вид печальный. Смежно живущие с оным кладбищем люди, копая свою землю и паша, захватывают и кладбищную, – при чем нередко выбрасываются кости погребенных там Православных покойников, и озабоченные своими выгодами совсем не принимают во внимание то, что роют землю, на которой лишь с благоговением следует возносить молитвы Богу, как с места в свое время освященного и по содержанию на оном освященных прахов священного». И благочинный г. Вильны, от 1 июля 1855 года за № 174, доносил той же Консистории, что Лукишское Православное кладбище, называемое «старым», по уверению старожилых людей, было гораздо обширнее пространством, чем как в данное время оказывается, что оно самовольно запахивается больше и больше владельцами применяющихся к оному земель, что запашка та новая производится уже на самых могилах, что практикуется и отдача земли на самых гробах евреям под рытье глины, так что вырываются гробы и кости погребенных там Православных христиан, которые просто разбрасываются, – что на этом кладбище погребено много Православных служилых людей, чиновников, духовных и семейств их». При этом, и г. Федоров и о. благочинный ходатайствовали о наложении запрещения производить религиозное нарушение, происходящее со стороны разных лиц на сем кладбище, и о восстановлении границ сего кладбища и дороги к нему, совсем на месте несуществующей, – причем выражалось желание, чтобы это кладбище продолжало служить местом погребения Православных той части города, к которой принадлежит и которая кладбища для себя не имеет, так как «место, им занимаемое, представляется для сего удобным по удаленности от жилья и по горному, холмистому местоположению». Вследствие сношения епархиального начальства с начальством гражданским в 1857 г. произведено было надлежащее восстановление границ сего кладбища, за ненахождением давних и определенных планов г. Вильны, по показанию старожилов и по консенсам владельцев смежных земельных участков и по съемке топографов 1846 года, где это кладбище означено. Местность, при этом измерении и восстановлении, определена надлежащими межевыми знаками, по границе означена дорога к кладбищу, составлена межевая книга, снабженная полным числом подписей бывших при этом лиц, требующихся законом, и сделан надлежащий план всей местности. Всего, по надлежащем измерении и утверждении межевыми знаками, установлено в сем Лукишском кладбище земельного пространства 1 десятина 480 квадратных саженей. Межевая книга и план представлены тогда же в Литовскую Духовную Консисторию и, по журнальному определению 25 октября того же 1857 года, препровождены, через Виленского благочинного, в Виленскую Благовещенскую церковь для хранения. Копия этой межевой книги, с подробным и точным обозначением положения и пространства этого кладбища, имеется записанною в книге теперешней Виленской Благовещенской церкви, что на Благовещенской улице, данной в сию церковь Виленским благочинным 10 апреля 1852 года за № 128, по указу Консистории от 26 декабря 1850 года за № 12287 на запись объявляемых к исполнению указов и распоряжений начальства, на листах ее 48 и 44. Обозначенная местность оставлена за кладбищем законно и навпредь, как видно из дела по архиву Консистории 1860 года № 534. Вид сего кладбища обрисован, как и доселе представляется в натуре, многоугольный и неровный, а в иных местах кругловатый. Оно находится на холмистой, горной покатости, позади лютеранского кладбища, по направлению к Торговой улице, – вблизи последней, в той ее части, где сею Торговой улицей и соединяющимися с нею улицей Погулянской и переулком Непрозванным образуется квартал, имеющий вид усеченной трапеции. На нем лишь заросшие могилы и рытвины, без всякой ограды, – только две каменные плиты – одна большая, другая поменьше, в западной наиболее возвышенной части, с вырезными русскими на них словами и крестами, над группами могил, представляющих из себя маленькие холмики, обозначенные в этой нашей книге под № 341 при букве Е, дают пока ведать, что в сем месте когда-то погребались и покоятся тела Православных, – да вблизи стоит длинное дерево – остаток от былого креста, уже без поперечников, доживающее свое время и додерживающее память случайно зашедшему сюда лицу о безвестном покойнике, под ним почивающем. Сторожа никакого тут и около – нет, – под горою у Торговой улицы – деревянные домики Виленских граждан, – вверху между лютеранским, отлично благоустроенным с каменною стеной, кладбищем и сим Православным «Русским» – открытое пахотное поле. Вид сих холмистых взгорий этой местности несколько выше этого совсем заброшенного теперешнего кладбища на при-Вилейскую обширную долину – прелестный, это один из лучших пунктов Виленской местности, вообще весьма богатой прелестными видами, – весьма благодарный в отношении прекрасной панорамы, с него открывающейся. Вся местность, полная самой кипучей людской жизни и самой прелестной, спокойной – горной и лесной – природы, от вокзала железнодорожной станции и Евфросиниевской кладбищенской церкви до прелестного зверинецкого дворца с церковью при нем, вдали замыкаемая высящимся из-за лесной синевы Кальварийским костелом и лишь мало-мало выставляющимися из спокойной лесной зеленой чащи крестами Тринопольской церкви, включительно с живописными Антокольскими горами и лесами с далекою Иерусалимскою долиной с одной стороны и высокою Каролинкой с другой – пред вами как на ладони. Это – первое Виленское «Русское», общее Православное кладбище, какое оказывается пред нами в настоящее время из давнего прошлого города Вильны, – которое, как представляющее «поразительный вид безобразия», по выражению предложения г. Виленского военного губернатора Виленскому губернскому правлению от 22 августа 1860 г. за № 5921, определено было в 1860 г. «немедленно обнести оградой», – что потом подтверждено от 18 января 1861 года за № 1660 Виленскому полициймейстеру «о настоянии пред кем следует перевести таковое обнесение сего кладбища оградою в исполнение немедленно» (Дело по архиву Консистории 1860 года № 534); но которое и в настоящее время состоит в том же, если еще не в более «поразительном виде безобразия», имея на себе уже только два камня с крестами и надписями, да один высящийся ствол от бывшего над одним из многих могильных холмов деревянного, большого, восьмиконечного креста, до времени еще пока остающиеся на нем.

На погостах бывших в г. Вильне нескольких – свыше 20 (именование их и сведения о них – в нашей книге: «Островоротная или Остробрамская икона Богородицы в г. Вильне – второе издание, 1890 г.» – 140–149) – церквей и при самых сих церквах были в давнее время частные кладбища сих приходских церквей; но следы их исчезли вместе с самыми сими погостами и церквами. Разве в печатных или письменных документах, исторических сообщениях можно встречать известия о разных лицах, что тот и другой деятель времени, или гражданин места погребен здесь и там; а самого места покоища их, надгробий совсем и приблизительно не отыскать и не означить. Первая например супруга великого Литовского князя Ольгерда – Андрея Гедиминовича, великая княгиня Мария Ярославовна, отмечаемая в летописях, как «великая защитница христиан русской веры» в свое время, была погребена в Виленской Пятницкой церкви в 1346 году, ею устроенной (там же: 373) и конечно была отмечена определенно чем либо гробница ее; но, конечно, после того, как и самый храм этот долгое время был лишь местом «стоянки скота, своза и свалки всякого сора, дворных и домовых нечистот» – где искать в священных склепах сего храмового здания – этих самых первых в городе усыпальниц знатных православных христиан, начиная с благочестивых княгинь, надгробных их плит, эпитафий!? Все сгладилось и изгладилось судьбами времени, сохранясь лишь в книжных и письменных о них сообщениях. В Виленском Пречистенском митрополитальном соборе погребена, 1513 г., великая княгиня Елена Иоанновна, первая, из русского царствующего дома, польская королева, в свое время, по словам историков, «блиставшая полным блеском молодости, красоты и здоровья, как и высокими добродетелями дочери, жены, гражданки и христианки», «набожная, кроткая, благоразумная, твердая характером, посредница истины и мира между Московским и Литовским государствами, неизменно твердая во святой своей Православной вере, не смотря на всякие в том затруднения и противодействия», – в этом Пречистенском соборе над ее гробницей до 1810 года, чрез ряд веков, сохранялась большая, массивная, серебряная плита с тремя гербами и славянскою надписью; – и увы! и этот, по-видимому, вековечный памятник исчез и гнусно исчез: при обращении собора в скотолечебный анатомический театр эта драгоценная плита ректором тогдашнего Виленского университета, некиим Малевским, просто перелита в столовую посуду для личного употребления в ряду обыкновенной домашней утвари. И конечно, не одна эта гробница и таковая доска пропали так; если и таковая доска или плита пропала так, так уничтожена (там же: 343, 250–251), тем более иные и множество других там же бывших, как и в иных местах, – когда например в одном этом Пречистенском соборе были в свое, былое, знаменитое для него, время особые под зданием, в подвальном его отделении, погребальные, подземные галлереи, в которых сохранялись целыми долгое время – до 60-х годов текущего столетия, – деревянные и металлические гробы, иные окутаны были холстом по крайней мере раз 30–40 на подобие египетских мумий, а иные были выклеены, по словам очевидца, внутри толстым слоем просмоленной материи, – под некоторыми устроены были колодцы неопределенной глубины, а по центральной этой подземной галлерее с погребальными нишами у стен и колонн струился ручей чистой, кристаллической воды, так что трупного запаха, долженствующего быть там, совсем не было ощущаемо, так как оный уносился течением этого ручья, необычайно искусно устроенного под таким громадным зданием. А и эти – не только гробницы с их надгробиями и разными гербами и знаками в галлереях и нишах, а и самые сии галлереи и подземелья со всеми их гробницами, на глазах очевидца, и еще в недавнее время – в 1865 году, просто засыпались мусором и щебнем, доставляемыми в изобилии от уничтожаемых в это время внутренних и прилежащих к сему храмовому зданию пристроек и совершенно особых от него на площади построек (там же: 354–355), т. е. бесповоротно и навсегда таким образом засыпаны и нет их. На месте былой Михайловской церкви, при возведении фундаментов для домов, вырывалось в свое время, в 1619 году, «многое множество трупов тел умерлых похованых», огромное множество костей в глубине земли..., а «немец безбожный Балвер сей церкви место не ведать каким правом набыл себе и кгвалтит, не даючи телам людей в покою лежать», как доносил бывший в то время на месте Виленский возный Виленскому трибуналу (там же: 398). – Доподлинно, актуально известно, что были кладбища при былых других церквах Виленских: Петропавловской на Заречье, тянувшееся по протяжению большой Полоцкой улицы вверх, по обрывистому к речке Вилейке нагорью, где теперь Варфоломеевский костел с двором его и домами, поглотивший всю его местность (там же: 387), – при Георгиевской на Росе (там же: 404) и др. Было особое Свято-Духовское кладбище при Православной Свято-Духовской церкви, на которое производили в 1598 году наглое нападение с оружием и где били Православных людей противники Православия, – с которого в 1637 году 8 марта некто Стефан Томашевский с толпою товарищей и слуг стрелял из оружия в Православный Свято-Духовский храм, – где в 1747 году происходила гоньба за Духовскими иноками со стороны буйных студентов, посланных на Православный Свято-Духов монастырь некиим ксендзом Завадским (там же: 312, 448, 457). Где искать теперь покойное тело или драгоценную для Православных Русских гробницу знаменитого московского воеводы князя Данилы Евфимиевича Мыгаецкого – «типа умных, стойких, суровых, непреклонно честных русских людей, необычайно упорно отстаивавшего русскую власть в Вильне с 78 воинами от поляков, предпочетшего умереть честно из-за святой нерушимой верности крестному целованию своему великому русскому Царю, обезглавленного в г. Вильне на городской площади публично и торжественно 22 ноября 1661 года, – человека, подобных которому обыкновенно не только сберегают и охраняют прахи, а которым и воздвигают монументы и которому действительно еще недавно проектировалось сооружение в Вильне памятника (там же: 195, 481–485). Где гробница знатного московского боярина князя Голицына, вероломно захваченного в плен королем Сигизмундом под Смоленском, по Деулинскому договору освобожденного и в Вильне погребенного (там же: 196). – Но как вообще глубоко чувствительна, скажем словами хроникера, незаменимая утрата дорогих для Православных обитателей города и края прахов и гробниц Православных князей и княгинь, святителей и доблестных витязей и вообще благочестивых знатных особ, которые погребены в разных местах города в разное время их труженическими, почтенными телами. В римско-католическом например соборе города Вильны все положенные там тела князей, княгинь, бискупов и знатных панов – латынян – состоят в известности, отмечены надписями на досках гробниц их, как и на кладбищах сих римляно-католиков Росском, Зареченском, Стефановском, Антокольском... и в костелах, – чтятся поэтому как живая летопись города и края в известных отношениях. Православные же могилы и надгробия – давние – совсем сглажены и в конец уничтожены на веки, – совсем, между прочим, чрез грустную, позорную унию езуитством. И это не может не вселять глубоко скорбного, грустного чувства, – чувства самого тяжелого! И не только грустно, а и досадно, и даже стыдно за это, – особенно, когда видим и знаем, что ирепочтенными, благочестивыми деятелями давнего прошлого были прилагаемы, подлинно, образцовые, разнообразные и кажется все и всякие возможные средства, чтобы предохранить таковые гробницы и надгробия с различными их эпитафиями и просто data ми от возможных повреждений, даже со стороны земляной и водной стихий и обеспечить их существование навсегда, как это видим в устройстве усыпальниц при Пречистенском соборе например (там же: 362–363). – Свято-Духовские иноки с конца минувшего столетия погребались в церковном склепе своего Свято-Духовского храма, «в погребе, идеже прочих священноинок телеса обще почивают», как значится в донесении о погребении Свято-Духовского игумена Георгия Яновского, умершего 4 июня 1796 года и других. (Дела по архиву Консистории 1796 г. №№ 100, 110; 1797 г. № 116 и др.). Теперь иноки сей обители, как и других, хоронятся на общем городском кладбище, как и все вообще.

Давнее общее «Русское» в г. Вильне Православное, Лукишское кладбище, хотя и представляло из себя, в 1860 году, «поразительный вид безобразия», все-таки, как видно из журнального постановления Духовной Консистории 16 июня 1860-го же года, утвержденного 18 того же июня, признавалось еще удобным для погребения умерших и именно – умирающих в доме Человеколюбивого общества, в Тюремном замке и воинских чинов, умирающих в военном Госпитале Св. Иакова; так что в отведении особого места для кладбища в той части города, которое иметь признавало тогда нужным светское начальство, не предстояло надобности, по признанию начальства духовного. В результате возбужденной по сему делу переписки, это Лукишское кладбище, распоряжением военной и гражданской власти, с 1862 года, за существовавшем нового, за Острыми воротами, обширного, обустроенного кладбища, закрыто для дальнейшего погребения на нем покойников совсем. (Дело по архиву Консистории 1860 года № 534.)

В тоже время, в 1862 году, собственно для погребения умирающих в доме Человеколюбивого общества, в Тюремном замке и воинских нижних чинов в военном отделении Госпиталя св. Иакова, вновь отведено иное особое кладбищное место – за Тройскою заставой, на Закретской земле, подле уже бывшего там холерного кладбища, влево от почтовой дороги в г. Троки, вблизи ее, под лесом. Это кладбище существует там доселе, – на нем погребаются и Православные и инославные, зовется оно «кладбищем убогих», «сиротским», или «для бедных неимущих», так как места на нем бесплатны и хоронят там покойников, обыкновенно, именно бедных, неимущих, за погребение которых и заплатить нечем и некому. Какой либо сторожки и сторожа оно не имеет, – делений на отделения на нем нет, – могилы роются, как где считает наиболее удобным роющий. Вначале оно было обведено канавой; но эта канава, между прочим, благодаря песчаной почве, в иных местах, в настоящее время совсем исчезла, в иных же выровнилась до того, что ее едва заметить. Местность в значительной части ровная, к югу несколько возвышающаяся, – все кладбище поросло сосенками. Памятников на нем нет, – есть лишь несколько деревянных крестов и каменных могильных плит – или без надписей, или с начертаниями, в большинстве, на языке польском, – а какие есть на русском языке, то имена покойников не Православные. Каких либо знаков Православных, чтобы отметить их в «Православном Некрополе» таким образом не встретить там и не означить. Несколько осьмиконечных крестиков, очевидно Православные, надписи не имеют. Кладбище тут холерное оказывается теперь находящимся в средине всего этого занятого могилами места, – канава обрамляющая его едва заметна, – все оно почти совершенно заросло частым сосенником и ельником, – сохранились на нем лишь большие каменные ворота легкой, довольно красивой архитектуры, имеющие по сторонам две ниши углубления с северной стороны, совсем ничем незанятые, в штукатурке и кирпичах осыпающиеся и от времени и действий стихий разрушающиеся, – бывшие в них железные крюки выломаны. Вырезок на воротах нет, – есть только надпись желтою краской: «1831»; с южной стороны, сбоку, чрез кладбище это пролегает мало проезжая, проселочная дорога с Новгородской улицы города к перевозу на реке Вилии.

Есть в той же стороне города и другое «холерное кладбище» – над рекою Вилией и Лукишским при ней побережьем, против Зверинецкого леса, вблизи дороги, спускающейся от Юнкерского училища к пивоваренному заводу Шопена на Лукишки, при горном склоне с Погулянки к Лукишкам. И тут только несколько могильных холмов и один лишь камень значительной величины с вырезанными на нем польскими словами над некоей Генриетой, скончавшейся в 1831 году, да деревянный, небольшой, четырехконечный крест, покосившийся и поросший мохом; огорожи и тут никакой, – и сторожа тоже нет. Горный склон его глубоко изрыт имеющими надобность в песке, который здесь сыпучий и отличного качества. Часть кладбища к югу, у забора Маврикина, составляет особенный небольшой сравнительно со всею его местностью квадрат, когда то отделенный канавой, ныне заросшей и малозаметной, – видимо это составляло отделение для погребения или католиков или лютеран, так как здесь именно находится названный камень над некою Генриетою и 4-конечный крест. – Кладбище пересекается дорожкой для пешеходов, идущей от угла земельного участка Николая Маврикина к кожевенным и лесопильным заводам внизу у реки при Торговой улице, – дорожка торная и разделяет кладбище наискось на две половины.

Далее по течению р. Вилии, за Юнкерским училищем и лагерным его местом, вначале прекрасного соснового Закретского леса, между дорогой в прелестный Закрет и береговой крутизной, вправо от находящейся там большой Репнинской часовни, было Чумное кладбище. Тут, в 1710 году, во время губительной моровой язвы – чумы, свирепствовавшей в Вильне, хоронили мертвых большею частью массами, в общих больших могилах, ямах, отчего в этом месте имеются котловины, образовавшиеся от множества сгнивших в них тел и чувствуется тяжелый трупный запах, если например в вечернее время спуститься в сии низины. Здесь до 1796 года стоял большой крест с надписью, обозначавший место покоища масс людей. Сюда любила приезжать и приходить в свое время почтенная супруга первого Литовского генерал-губернатора (по образовании из Виленского воеводства Виленской губернии с Литовским генерал-губернаторством, в 1794 году) генерал-фельдмаршала князя Николая Васильевича Репнина княгиня Наталия Александровна. Она особенно любила эту местность и, часто посещая ее, горячо молилась о покоящихся на ней – и до того, что и при смерти завещала похоронить свое покойное тело именно тут. Здесь она и погребена в 1796 году. Каменная большая часовня, воздвигнутая над ее могилой, в 1800 году, обнесенная глухою каменною стеной с воротами, служит навсегдашним твердым знаком кладбищного здесь места, сменившим и благодарно заменившим бывший здесь до того времени крест. На поддержание этой часовни со всем ее устройством на все последующие времена в надлежащем виде, положен вполне достаточный для сего капитал 2500 рублей – в Виленском Свято-Духовском монастыре, на проценты с которого (половина % назначена в пользу братии, производящей поминовение, а половина на поддержку часовни) эта часовня ремонтируется и охраняется, имея для себя сторожа с определенным жалованьем. (Остров. ик. Богор. в г. Вильне, изд.: –516). Около этой часовни, в этой местности, погребались тела умерших Православных и в последующее по устройстве оной время, пока это не было положительно воспрещено подлежащею властью. Над некоторыми могилами воздвигались памятники, из которых некоторые внутри часовенной ограды сохранились и сохраняются в надлежащем виде до настоящего времени, – в большинстве же дело погребения там умерших шло беспорядочно, могилы изготовлялись и гробы в них клались просто как довелось, «без разбора и мимо ведома духовенства, без внимания к бывавшим относительно сего своеволия запрещениям», как доносил об этом, от 16 апреля 1808 года, Минскому и Виленскому Архиепископу Иову б. Литовско-Виленский гражданский губернатор Прокопий Лукич Багмевский, прося его высокопреосвященство обратить надлежащее кого следует внимание к сему месту покоища погребенных там особ. Впоследствие сего, вменено в непременную обязанность Свято-Духову Виленскому монастырю иметь за часовнею княгини Репниной и за всем кладбищным около нее местом надлежащее наблюдение чрез служителей своих и сторожу, – самую же часовню с оградою ее возобновить и надлежаще поддерживать. С сего времени хороненье покойных тел в этом месте прекращено, – кладбище окончательно закрыто и место его выровнено, – часовня с каменною оградою ее заново отделана, – при чем ограда сделана выше. (Дела по архиву Консистории 1808 г. № 820 и 1809 г. № 364). В разорительное нашествие французов 1812 года часовня Репниной весьма много потерпела «от неистовства неприятелей» внутри и снаружи и даже в самой своей ограде. Но как «все сие строение вверено в непосредственный присмотр начальников Свято-Духова монастыря и на содержание оного в исправном состоянии сделан достаточный фундушевый вклад», как писалось в донесении духовского архимандрита Иоиля Минской Духовной Консистории от 8-го июля 1815 года № 122: то все строение заново восстановлено по прежнему, с употреблением на это 235 рублей серебряною монетою, оказавшеюся в то время в монастыре в порядочном количестве. (Дело по арх. Конс. 1815 г. № 533). Эта Репнинская часовня внутри имеет 6 арш. длины, столько же ширины и тоже 6 аршин вышины от пола до каменного свода, – по средине ее каменный памятник в виде гроба длиною 3 аршина, – внутри и снаружи оштукатурена и выбелена, – по бокам ее два окна с железною сеткой, – крыша на ней железная, – каменная ограда до 3 аршин вышины тоже оштукатурена и выбелена вся внутри и снаружи, крыта черепицей. (Дело по арх. Конс. 1830 г. № 1377).

Самое большое в настоящее время, благоустроенное и главное Православное кладбище в г. Вильне есть Евфросиниевское, соборное, – находящееся в южной стороне города, за Острыми воротами и железной дорогой, вправо от конной большой дороги из г. Вильны в города Ошмяны и Лиду – ныне, а в прежнее время в Москву и Варшаву. Евфросиниевским оно называется от церкви во имя преподобной Евфросинии, княжны Полоцкой, находящейся на нем; – соборным – потому, что оно есть приписное к Виленскому кафедральному собору и состоит в ведении Управления сего собора и соборян. Земля для сего кладбища, в количестве восьми десятин и 1701 квадратной сажени, отведена Виленскою городского думой из городских земель еще в 1796 году. Но как распланировки всему сему обширному кладбищному месту дано не было в то время, то тела покойников в разное время разными лицами полагались там без всякого установленного порядка; так что могилы были в разных местах, в значительных одна от другой расстояниях. Ограды не было никакой и оно служило отчасти местом погребения и для раскольников, которые хоронили тела своих единоверцев тут, как в месте соседнем с их кладбищем, лежащим вблизи, тоже не обустроенным. В 1815 году из этой «безформенной массы холмов, покрытых сорными травами», кладбищной земли выделена некоторая часть, именно по высокому холмистому нагорью, известному под названием «Кособутская гора», собственно под кладбище и Православное кладбище признано с сего времени формально здесь открытым и определенно существующим. Но все-таки долгое время оно не было надлежаще обустроено и даже огорожено, – в просторечии оно слыло просто под названием «Кособутская гора». Даже в 1826 году оно не имело «ни рва, ни других каких либо граничных знаков». (Дело по архиву Конс. 1826 г. № 1178). Наконец, на такое вопиюще печальное состояние его обратил внимание, в 1832 году, архимандрит – настоятель Свято-Духова монастыря в Вильне Платон. От 23 сентября 1832 года он формально, за № 257, вошел к Минскому и Литовскому преосвященному Евгению представлением, что это Православное кладбище в г. Вильне без сторожа и ограды, что по оному «бродит скот и разные непотребные люди бродят, безбожно похищая с могил и памятников на них, камни, жестяные и медные с надписями бляхи» и прочее и, радея о благоустроении сего кладбища, просил о выдаче просительной книги для сбора от «доброхотов» денежных пожертвований на сделание хотя какой либо ограды, или по крайней мере окопа около сего «священного места покоища Православных христиан», так как все оно не имеет «даже малейшего ограничения и все его межи везде от времени и соседних владельцев совсем изглажены». Впоследствие сего, архипастырскою резолюцией Его Преосвященства сряду, от 28 того же сентября за № 739, повелено Консистории «сборную просимую книгу, нисколько не замедляя, по надлежащему выдать и ограду вокруг Православного христианского кладбища на имеющую быть собранную по оной сумму устроить». В это время в г. Вильне жил и действовал замечательный, по благополезной деятельности в разных отношениях, русский купец Тихон Фролович Зайцев, в 1831 году избранный «обществом прихожан греко-российского исповедания» в церковного старосту единственной тогда в г. Вильне приходской Благовещенской церкви, помещавшейся притом не отдельно где либо в городе, а в том же Свято-Духове монастыре, тоже единственной в городе Православной обители. На имя сего почтенного «радетеля всяких добрых интересов и в частности именно Русских и Православных» таковая книга была выдана из Минской Консистории, – по ней дозволялось испрашивать «доброхотное подаяние» не в одном городе Вильне, а по всему краю – в губерниях Виленской, Минской, Гродненской и в Белостокской области. (Дело по архиву Консистории 1832 года № 34). По сей книге, на изъясненный предмет, староста Зайцев собрал в 1833 году свыше 1240 рублей, пожертвовав при этом от себя лично свыше 225 рублей, – в 1834 году до 2000 рублей и в 1835 г. более 1500 рублей. На сии то средства, при деятельном «великом усердии» сего почтенного купца Зайцева, который действовал, «не щадя не только иждивения своей собственности, но даже самого здоровья» во всем этом деле, кладбище это надлежаще прочно благоустроено и «столь хорошо и благоприлично, что уже ни в чем не оказывалось уступающим всем прочим Виленским кладбищам иноверческим», даже доведено было «до превосходного устройства», как свидетельствовал благочинный Виленский, Пожайский архимандрит Гедеон, в донесении Полоцкому и Виленскому преосвященному Исидору от 28 августа 1838 года за № 178. (Дело по архиву Конс. 1838 г. № 336). Первым делом было здесь точное определение границ кладбищной земли и закрепление этой земли за кладбищем навсегда актуально: произведено точное измерение всей кладбищной земли узаконенным порядком, написана межевая книга 1833 года апреля 20 дня и составлен межевой акт мая 17 того же года, надлежаще подписанные и закрепленные, – вместе с сим образована тогда же надлежащая граница, врыты везде межевые столбы и выкопаны ямы на всех угловых граничных местах, – вся местность положена на особый для кладбища план, на пергаминном листе, – что все представлено подлежащему начальству и ныне в подлиннике имеется в кафедральном соборе. Далее, все кладбище, в выделенной собственно для него части, обведено рвом, – а в северной его половине устроена стена: деревянный, высокий забор с большими, толстыми и высокими столбами, из которых три, на верхних пунктах горы в части северо-восточной, не разрушились все доселе, – а с южной стороны, на протяжении 62 погонных саженей – каменная, сплошная, прочная стена. От большой дороги сделана к кладбищным воротам насыпная дорога, а при воротах построен дом – каменный с подвалом, сторожевой и вместе богаделенный, в котором сделана особая палата для отдохновения приходящих на кладбище, для совершения некоторых богослужений по надобности, в случае непогоды, и при других обстоятельствах, а также и для заупокойных трапез. При доме устроен деревянный сарай и заведен фруктовый садик. Дом этот архитектуры простой, но красивой, – поместительный – тот самый, который стоит и ныне, влево от ворот, на взгорье. – Между тем сбор доброхотных на благоустройство кладбища пожертвований продолжался и в 1836 г., – пожертвования поступали и замечательно, чем дальше, тем в большем количестве, так что в 1836 году их собрано записанными в книгу 7174 рубля, – и кипучая, благотворная деятельность по кладбищу Тихона Фроловича и других почтенных лиц с ним ни мало не сокращалась. Достойным, прекрасным венцом всего этого благоустроительного по кладбищу дела было сооружение красивого, каменного храма на кладбище, в 1837–38 годах, существующего и теперь.

Дело о сооружении церкви на этом кладбище начали священнослужители Виленской Благовещенской церкви с своим церковным старостою, купцом Тихоном Зайцевым. От 16 февраля 1837 года они вошли к Виленскому благочинному архимандриту Платону представлением, в котором, донося, что по сборной книге на устройство церкви при Виленском греко-российском кладбище, тщанием и усердием церковного их старосты, собрано и имеется 9000 рублей, просили ходатайства об архипастырском утверждении представляемых плана и сметы на таковую церковь и о благословении на начало постройки оной в наступающую же весну. Об этом же, в целях ускорения дела построения храма, писал тогда же, от 7 марта, Высокопреосвященнейшему Полоцкому и Виленскому архиепископу Смарагду, и тогдашний Виленский губернатор Бутлер, что «участвуя по силам своим в богоугодном преднамерении устроения храма на кладбище и желая скорее видеть исполнение онаго, он усерднейше, с своей стороны, просит ускорить архипастырским благословением сего святого дела». Не замедлила последовать вскоре, 13 марта, и самая храмозданная архипастырская его Высокопреосвященства грамота на построение сей церкви таковая: «Божиею милостию по благодати, дару и власти Всесвятаго и Животворящаго Духа данной нам от самого Великого Архиерея Господа нашего Иисуса Христа чрез святыя и священныя Его апостолы и их наместники и преемники, благословили мы, епархии нашея при губернском городе Вильно, по донесению местного благочинного, Виленского первоклассного Свято-Духова монастыря архимандрита Платона и по желанию тамошних Православных жителей устроить, на собранную от доброхотных дателей сумму, каменную кладбищную греко-российскую церковь во имя преподобныя Евфросинии, княжны Полоцкой, по плану и фасаду нами утвержденному, – заповедуя притом церковное здание сие произвести под надзором архимандрита Платона и прочих Виленских священнослужителей с церковным старостою, благоговейным мужем Тихоном Зайцевым, по обычаю греко-российския церкви свято хранимому и по подобию прочих благоукрашенных храмов Божиих, с тем, дабы оная кладбищная церковь не была построена или безобразно, или с планом для сего составленным несоразмерно, или инако, нежели как обычай есть устраиваться храмом Божиим в Православной нашей церкви; а для того сим определяем: престол устроить по силе указа Святейшего Правительствующего Синода 13 сентября 1734 года в вышину аршин 6 вершков и с одекою, в длину аршин 8 вершков, в ширину аршин 4 вершка, а жертвенник в соразмерность алтарю; иконостас сделать и благоукрасив поставить порядочно, и в оном образа были бы писаны искусною работою, а не искусно писанных, также резных и отливных, кроме распятия Господня и то искусной работы, отнюдь не бывало бы поставляемо; церковную утварь и ризницу, также все книги принадлежащие к церковному кругу во дни отправления богослужений заимствовавать из Виленского новоучреждаемого собора, к коему сия кладбищенская церковь имеет быть навсегда приписанною; когда же оная церковь будет построена и украшена и когда все сие засвидетельствуется благочинным, тогда об освящении оной церкви следует Виленским священно-церковно-служителям с прихожанами просить от нас дозволения особо с приложением свидетельства благочинного. При сем пастырски молим и увещеваем, да о твердости и лепоте священного здания благочестивые и христолюбивые прихожане усердно потрудятся, – Бог же всеблагий не оставит за таковую жертву вознаградить их своим на земли и на небеси щедродательным благоволением. Дана сия храмозданная грамота за подписанием нашим и печатью нашея кафедры в богоспасаемом граде Полоцке в доме нашем архиерейском лета мироздания 7345, от рождества же Христова 1837 г. марта в 13 день с тем, чтобы оная находилась ныне в Виленском первоклассном всесвятаго и животворящаго Духа монастыре, а по совершенном учреждении градского собора передана была в собор сей для всегдашнего хранения с соборно-церковными документами». – План и смета по строению церкви были препровождены к епархиальному архитектору Порту, – им рассмотрены, одобрены и в чем оказывалось нужным (в иконостасе, который на представленном плане походил более на перегородку) исправлены. Разрешительная архипастырская резолюция производить работы «благоприлично по начертанию», как положено на плане и означено в смете, последовала 11 марта 1837 года. (Дело по арх. Конс. 1837 г. № 77). – Закладка церкви состоялась 9 мая 1837 года и в том же году она вся сооружена. К июлю же следующего 1838 года церковь кладбищенская изготовлена совсем как во вне, так и внутри, во всем ее устройстве и благолепии, с надлежащею прочностью, как доносил об этом Виленский благочинный Пожайский архимандрит Гедеон Преосвященному Полоцкому и Виленскому Исидору от 28 августа 1838 года за № 178, представлявший при этом церковного старосту купца Тихона Зайцева, трудившегося над сооружением и устройством церкви и вообще по благоустройству кладбища «с великим усердием и деятельностью», к Высочайшей награде орденом. (Дело по архиву Конс. 1838 г. № 336).

Было определено представить почтенного Тихона Фроловича к награде орденом Станислава 4 степени. Но пока происходили сношения духовного начальства с гражданским начальством о сем Зайцеве, по предмету удостоения его представлением к Высочайшей награде за его действительно важные и прочные заслуги, он «с 14 на 15 января 1839 года, после долговременной болезни, волею Божиею помре и погребен по обряду христианскому на своем кладбище соборне», как доносил Преосвященному Исидору от 26 января 1839 г. за № 94 тот же благочинный архимандрит Гедеон. Сей, по выражению Преосвященного Смарагда, «благоговейный муж», «не щадивший на благолепие церкви и благоустройство кладбища не только иждивения своей собственности, но даже самого здоровья», держал в своем попечении оное кладбище до самой своей смерти и оставил таковое за собою и по переселении в жизнь загробную, навсегда. По своему духовному завещанию, написанному им за 5 дней до блаженной его кончины, 9 января 1839 года, он предоставил, при распределении своих вещественных средств, имеющих остаться после него, между прочим, «десять тысяч рублей на построение в Вильне на греко-российском кладбище каменной богадельни, по правой стороне при входе, – да на содержание в оной изувеченных нищих двадцать тысяч рублей и на окончание при том же кладбище каменного забора пять тысяч рублей». Благодаря сему, имеется на сем кладбище хороший каменный дом – богадельня, где находят призрение несколько бедных Православных людей и кладбище обеспечено хорошею каменною около него стеною. По тому же завещанию, Тихон Фролович определил пять тысяч рублей на постройку малой часовни на месте «похоронить имеющем тело его, которая и для его родни служить имеет, и на содержание огня в лампаде при св. иконе в этой часовне», и «на ежегодное молебствие за него и родню его в сей часовне, при кладбище находящейся, две тысячи рублей, с тем, дабы сия сумма, 2000 рублей, отдана была на верный процент, каковой обращаться имеет ежегодно на поминовение». (Дело по арх. Конс. 1842 г. № 884). Замечательный склеп – грот – в холме, противоположном холму, на котором воздвигнута церковь, в виду и против церкви, составляющий «часовню» устроителя кладбища Зайцева, устроенный душеприкащиком его, помещиком Иваном Павловичем Ходолеем, достойно и почтенно хранит прах сего Тихона Фроловича с фамилией его и видно, едва ли даже когда либо сокрушимо по форме устроения сей оригинальной усыпальницы, навсегда для каждого сохраняет важно почтенную память о нем на месте благополезного подвига его.

Долг признательности вызывает здесь дать надлежащие документальные сведения о сем долженствующем быть памятном лице. Тихон Фролович Зайцев был уроженец Смоленской губернии, Вяземского уезда. Переселившись из г. Вязьмы в 1804 году с семейством в г. Вильну, как предприимчивый, сметливый и практический человек, завел здесь большую торговлю, устроив магазины и оптовые склады всякого рода русских товаров и, как честный, умный, с добрым и откровенным характером, составил значительный капитал, из которого постоянно и много употреблял на благотворительные цели. Имел дом в г. Вильне на Большой улице, где ныне Коммерческая гостиница, т. е. на углу Большой улицы и Миллионной с правой стороны при завороте к помещению дворянского клуба и женской гимназии. Был человеком образованным, общительным, – кроме лиц своего Православно-русского круга нередко принимал у себя в качестве домашних знакомых и гостей, между прочими знатными и видными лицами в городе, знаменитых в то время профессоров Виленского университета – Франка, Снядецкого и других. Состоял членом Виленского филантропического общества по опекунской части. По купеческому званию из Вяземского 3 гильдии купечества перемещен в Виленское в 1798 году, где, состоя на собственном капитале с 1809 года, поступил во 2 гильдию в 1825 году, а в 1832 году, при объявлении собственного капитала в 50000 рублей, вписан в 1 гильдию. Торговлю производил в собственном доме галантерейными и прочими российскими товарами. Причитающиеся с объявляемого капитала пошлины по казенным доходам, как и на земские и городские повинности уплачивал своевременно и аккуратно. Торговлею занимался беспрерывно. Под конкурсом не только не состоял, а и просто каких либо сделок по своей коммерции с кредиторами не делал, – напротив, ведя себя примерным образом, заслужил отличным поведением у Виленского общества кредит и доверие, а потому, кроме незначительных, даваемых ему от городского общества порученностей, был привлечен городским купечеством в городскую думу – для составления списков купеческих, для сбора и отправления куда нужно казенных пошлин и на земские и городские повинности причитающихся с объявляемых купцами капиталов сумм, для оценки конфискуемых товаров и прочих подвергаемых продаже с аукциона по казенным взысканиям вещей, с 1819 года. Был депутатом в особой торговой депутации для наблюдения за правильным производством торговли и промышленности, с 1825 года. В холерное время был смотрителем для наблюдения за чистотою и опрятностью в обывательских домах и жилищах и за соблюдением сохранения мер к охранению здоровья жителей от всякого рода заразы и имел поручение собирать по подписке складку деньгами и вещами для представления в комитет, в 1830 г. Исполняя беспрерывно разные должности и порученности, избран был «обществом благочестивых греко-российского исповедания прихожан» в должность церковного старосты, 20 ноября 1831 года. Движимый чувством человеколюбия, желая облегчить участь страждущих, представил от себя в холерный комитет 1000 рублей, для употребления по усмотрению начальства, – в госпитали на продовольствие, одежду и лечение больных – 1000 рублей, пожертвовал на мясную порцию нижних воинских чинов, постоянно квартирующих в Вильне, 1000 рублей, – столько же на нижних воинских чинов, получивших раны при поражении мятежников, за что удостоен выражения Высочайшего благоволения. За исполнение разных от Виленского купечества и городской думы порученностей с надлежащим прилежанием, ревностью и усердием в пользу казны и к благу общества свидетельствуема была определениями думы от имени Виленского купечества и думы благодарность несколько раз. Имея попечение по своему усердию о благолепии церкви Виленского Свято-Духова монастыря из собственного капитала жертвовал туда разные церковные вещи и производил в оной церкви починки, доходящие стоимостью свыше 1600 рублей, в 1818 году, – и по Благовещенской церкви, где состоял церковным старостою. Должность церковного старосты исправлял во все время с одинаким великим усердием и деятельностью, не щадя на благолепие храма, не только иждивения своей собственности, но даже самого здоровья. По его старанию для греко-российского кладбища отчислено на вечные времена столько земли, что излишек долго будет потом, который может отдаваться (и доселе отдается) в аренду на содержание при кладбище сторожа, на каковую землю его старанием учинен, имеется и хранится в церкви на законном основании совершенный документ. Его стараниями устроен при кладбище дом «для пристани к отдохновению прежде или после отправления богослужений родственников и знакомых при поминовении или погребении усопших и в ожидании других богослужений, для убежища от случающихся непогод и для предложения маленькой трапезы в память умерших, где в чистенькой и ничем не занимаемой комнате, совершенно отделенной сенями от помещения сторожа, имеют приличный приют и духовенство, отправляющее на кладбище богослужения, – для помещения сторожа нужного к охранению церкви и кладбища и для приготовителей могил для умерших, на сумму собранную им пожертвованиями не только от Православных жителей Вильны, но и вообще от христиан и даже от иноверцев – евреев и магометан – дом общественный. Особенно не щадил трудов своих и достояния на устройство кладбищенской церкви и самого кладбища, – чем приобрел полное и все право на особенную признательность единоверцев и местного начальства. С 1834 года был директором 2 отделения Виленского попечительного о тюрьмах комитета, – по каковой должности все порученности исполнял усердно «к полному удовольствию начальства» и при деланных ему разных поручениях, он не только стремился соблюсти всегда и во всем все выгоды вспомогательного капитала, но всегда был первым передовым в этом отношении исполнителем; а во время приглашения к пожертвованиям, где он иногда не отказывал помогать щедро своими приношениями, был примером для прочих. В 1836 году от епархиального начальства получил похвальный лист «за примерное старание по делам церкви». В 1833 году Всемилостивейше награжден золотою медалью на аннинской ленте с надписью «за усердие» для ношения на шее. Лет жизни имел 48. Дом у него был собственный, 2-этажный, благоприобретенный в 1820 году за 44000 рублей, каменный, на большой Островоротной улице под № 13, в коем он и производил торговлю на собственный капитал, объявляемый наличностью в 50000 рублей. По смерти его осталось одних св. икон в его помещении, по описи, на 1000 рублей. (Вил. Вести. 1890 г. № 94: 2. – Дело по арх. Конс. 1838 г. № 336).

Зайцевская богадельня на кладбище открыта 23 декабря 1854 года, т. е. почти чрез 16 лет по смерти завещателя сумм на учреждение ее. Душеприкащик Тихона Фроловича – Иван Ходолей – «дабы постройка этой богадельни произведена была надлежаще, под покровительством правительства», обратился по делу устройства ее к военному генерал-губернатору князю Николаю Андреевичу Долгорукову и к гражданскому губернатору князю Юрию Долгорукову, от 2 ноября 1839 года, т. е. еще в год смерти завещателя, с просьбою о «желаемом участии со стороны их сиятельств в наилучшем возведении постройки с весны следующего 1840 г.», а завещанные на богадельню суммы – 10000 на здание и 20000 на содержание призреваемых, представил в Приказ общественного призрения тоже с просьбою о соответственном надлежащем участии. Дело о сем отправлено было к министру внутренних дел. Чрез строительную комиссию поручено было архитектору составить план и смету. Дело затянулось. Наконец душеприкащик Ходолей сам обратился к Виленскому архитектору Гремпелю о составлении потребных плана и сметы, которые и представлены были в Приказ общественного призрения, откуда должны были выдаваться деньги на производство работ. Явилось решение Приказа общественного призрения перестроить существовавший уже на кладбище «общественный дом», сооруженный Зайцевым на жертвованные разными лицами разных сословий и вероисповеданий суммы, в сию Зайцевскую богадельню. Так как такое решение не согласовалось с волею завещателя, точно обозначившего в своем завещании, чтобы богадельня его устроена была особым зданием самостоятельным и именно на правой стороне от входа на кладбище и было вопреки существу дела сего и притом план такового богаделенного дома оказался богаделенному дому для увечных и убогих несоответствующим, – проектировалось устроить таковой дом с колоннами, «какие пригодны для жилищ богачей и украшений города и вовсе не нужные для жилища убогих и бедных, за городом, при месте гробов», как отзывался о нем Преосвященный Платон, тогдашний епископ Ковенский, Литовский викарий (ныне Киевский Митрополит) в своем представлении Виленскому вице-губернатору от 15 января 1845 года за № 26: то возбудились протесты по приведению утвержденного в Департаментах плана в исполнение и возобновилась переписка. Наконец определено: устроить богаделенный дом особый, каменный, с черепичною крышей, по прямой линии с существующим церковно-общественным домом на кладбище и в одинаковом расстоянии от ворот, как и тот – существующий и одинакового с оным фасада, – из 2 комнат, разделенных сенями, вместимостью на 6 кроватей в каждой комнате, – для жительства 6 мужчин и 6 женщин, – с русскою печью в каждой, где бы приготовлять пищу, – 2 кладовыми в сенях: одною для богаделенных, а другою для клажи вещей начальством богадельни, – с погребом под сенями, – со входом из внутри кладбища, без всяких украшений во вне и внутри, – с окнами на кладбище и на дорогу. Стройка дома происходила в 1847 г., с 15 апреля по 1 августа; а отделка в июле 1848 года; все строение совершено под надзором протоиерея Виленского кафедрального собора Василия Попова. Наконец от 26 сентября 1848 года за № 379 управление Виленского кафедрального собора донесло консистории, что дом богаделенный принят собором, по точной его описи, т. е. почти чрез 10 лет после смерти завещателя и приведения в силу его завещания. Это тот самый дом, который на этом месте в настоящее время, – прочный, благовидный, хотя и простой, вместе с другим подобным домом по другую сторону въездных главных ворот, по местоположению своему, притом на холме, весьма к себе располагающий, высматривающий скромно, но как то благодушно, привлекательно. Следующие 5–6 лет до открытия богадельни, как благотворительного учреждения, уже в готовом для нее доме, прошли в определении, между влияющими на дело разными лицами и местами, кого именно, как, при каких условиях и на каких кондициях принимать в богадельню и содержать в ней. После происходивших по сему предмету сношений и переписок, наконец, от 26 ноября 1853 года, Виленским Приказом общественного призрения, за № 10234, сообщено и по сему сообщению определено: прием в Зайцевскую сию богадельню нищих и изувеченных должен производиться настоятелем Виленского кафедрального собора и душеприкащиком завещателя купца Зайцева, – принимаются, по усмотрению сих лиц, люди нищие и изувеченные из всех сословий единственно Православного исповедания, кроме крестьян. Опись дома и вещей его хранить в кладбищенской церкви. Для приношений или денежных вкладов устроить при богадельне кружку за ключем церковного старосты кафедрального собора и ризничего сего же собора. Кружечные деньги записываются в книгу и расходуются только на ремонт богадельни и богаделенных вещей, а частью в добавок к выдаваемым на содержание богаделенных. Для сего должна быть особая шнуровая книга за скрепою и печатью консистории; сия книга, по окончании каждого года, в январе должна быть представляема в консисторию на ревизию духовным наблюдателем. В эту же книгу записывается и сумма, поступающая из Приказа общественного призрения, а равно и расход раздаваемых призреваемым в богадельне на пищу и употребляемых на ремонт по ней денег. Продовольствие принятых в богадельню производится, чрез духовного наблюдателя, еженедельною выдачею по четвергам наличных денег из процентов назначенного на то Зайцевым капитала, по 5 коп. в сутки, – проценты же получаются наблюдателем из Приказа по четвертям года всегда вперед. – Богаделенные должны содержаться таким образом, чтобы необходимая для них пища была изготовляема в том же доме, где они помещаются. На отопление и освещение богадельни, а равно и на обзаведение нужными вещами назначается остаток суммы от могущего быть некомплекта призреваемых, которых число, как мужского, так и женского пола должно зависеть от удобств в помещении. Один из призреваемых избирается в старосты, с обязанностью поддерживать порядок и чистоту в богадельне, сохранять в целости здание и вещи оному принадлежащие, смотреть за поведением призреваемых и о случаях какого либо происшествия, допущенного кем либо из призреваемых, соблазнительного или оскорбительного для других поступка, в возможной скорости доносить о том наблюдателю или настоятелю собора. Для возбуждения усердия в сем старосте и в награду за ревность и верность в прохождении возлагаемой на него обязанности, предоставить наблюдателю по временам и по усмотрению производить ему прибавку к назначенным суточным 5 копейкам из денег, какие останутся от некомплекта, или какие собраны будут из кружки. – Обязанности первого духовного наблюдателя по богадельне, по открытии ее 23 декабря 1854 года, предоставлены были собором священнику сего собора Антонию Пщолке, – при чем заведена была книга для прописывания в оной звания, имени, отчества, фамилии и лет принимаемых «из вольных сословий» нищих, документов их, времени поступления и выбытия. (Дело по архиву Конс. 1842 г. № 834).

Ограду около кладбища на завещанные Тихоном Фроловичем Зайцевым 5000 рублей, положено было продолжать каменную, а не деревянную, как предполагали было в сметах, – и такую точно и в таком виде по доброте, толщине и вышине, в каком ограда умершим Зайцевым выстроенная, – на протяжении имеющихся для сего средств, – хотя и без штукатурки, но с крышею из черепицы, как выстроенная прежде, – что так и выполнялось. Недостающая на сию ограду сумма собиралась пожертвованиями по сборной книге, выданной из консистории, в декабре 1852 года. Сбором таковым занимался член цензурного комитета, статский советник Павел Васильевич Кукольник. Благодаря сему кладбище огорожено стало все и прочно, хорошо, красиво ограждено.

Усыпальница Зайцевых устроена душеприкащиком – помещиком Иваном Ходолеем – чрез 2 года по смерти покойного Тихона Фроловича, за сумму 4334 рубля 96 к., из 5000 рублей, завещанных на нее, так что 665 руб. 4 коп., оставшиеся, положены душеприкащиком в Приказ общественного призрения для употребления кафедральным собором процентов с них на горение лампады и на починки этой усыпальницы-часовни, или памятника. Дело по форме устроения этой усыпальницы, представлявшейся некоторым «в неблагопристойном виде, противном даже духу господствующей церкви», восходило на рассмотрение даже Св. Синода; так что сия усыпальница, сооруженная в 1843 году и долгое время остававшаяся без надзора, надлежащего наблюдения за целостью лепных на оной вычурных фигур и без поддержки, едва в 1849 году надлежаще принята соборным управлением в свое ведение, по описи, и, будучи принята, надлежаще отделана в тот вид, в каком представляется ныне. Это род грота, или пещеры в песчаной горе. Путь к сему гроту, где покоится прах Зайцева, идет из лощины, между двумя возвышениями, довольно углубленно, в нагорье, упираясь в большую каменную полукруглую арку, украшенную двумя кесонами. Над аркою изображены две летящие славы, держащие надпись с возвышенными буквами, из жженой глины. Вход из 4 ступеней кирпичный ребриком. Из-под арки каменною перегородкой со створчатою дверью и полукруглым стеклянным окном – вход в молельню. Молельня с двумя нишами, – в одной из них на право от входа, с восточной стороны, на гранитном постаменте литой крест с изображением Спасителя и пред ним лампада. Пол кирпичный в елку. Из молельни створчатая дверь в усыпальницу – погреб или подвал, где и есть место покоища фамилии Зайцевых, в заделанном на глухо склепе. Длина погреба 10 аршин, ширина 4½ аршина, вышина от земли ко своду 5 аршин, – фундамент его из булыжного камня, а стены из кирпича красного свойства. Весь грот покрыт железною крышей, окрашенною зеленою краской. На глухой стене склепа, прямо против входа, вделана литая плита с словами, означенными в своем месте в сем некрополе № 37%. (Дело по архиву Конс. 1842 г. № 834).

В 1865 году кладбищенская Евфросиниевская церковь была возобновлена, заново отделана, благодаря погребению в ней генерал-адъютанта, генерала от инфантерии, члена государственного совета, Феодора Алексеевича Панютина, «приснопамятного для России доблестного воина и гражданина». Сын сего покойного государственного мужа, тогдашний начальник Виленской губернии, Стефан Федорович Панютин с братьями потщился сделать этот храм, остававшийся со времени устройства его без ремонта и во многом требовавший необходимых поправок, «достойной, по изяществу отделки, усыпальницей драгоценных для него останков лучшего из родителей». Эта, «христолюбивая и отцелюбивая мысль, как написал хронивер, осуществилась великолепно». (Лит. Епар. Ведом. 1865 г. № 22: 887. – Вести. Зап. России 1865 г. кн. III, т. I: 264). В обновленном храме с редким искусством соединена простота с изяществом. Храм ласкает взор, восторгает ум, возвышает сердечные чувства молящихся. Иконостас устроен новый, по рисунку профессора Резанова, живопись исполнена академиком Васильевым в византийском вкусе, – иконостас белый, инде впадающий в один тон в желтоватый с золотыми орнаментами. Вся церковь в виде правильного круга, с большим на все здание глухим куполом поверху. В диаметре и в высоту стены, до места соединения с куполом, 14 аршин и 12 вершков. Во внутрь церкви проходят два света и скромно, но живительно, не разяще, но соразмерно тепло разливают ту в ней жизнь, ту радость, которая всего поучительнее, и благоплоднее, и нужнее в храме среди могил и общего тления. И внутренность как нельзя назидательнее, художественно применена к идее кладбищенского храма. На правой стене большое изображение Воскресения Христова победно гласит о нашем воскресении во Христе. На левой – икона Преображения Господня вещает о преображении и наших телес в жизни будущей. Изображение воскрешения праведного Лазаря Спасителем вверху иконостаса укрепляет надежду воскресения. А слова, окаймляющие вершину царских врат: «аще живем, аще умираем, Господни есмы» (Рим. 14: 8) объединяют смысл всей символики храма. Купол занимает большое прекрасное изображение Спасителя на облацех небесных, окруженного ангелами, трубным гласом призывающими человеческий род на суд, альфреско. – Храм освящен архиерейским служением 16 октября. При освящении, ректор семинарии архимандрит Иосиф, в произнесенном им слове, между прочим, говорил: «Святый тайно зритель Иоанн Богослов в своем Апокалипсисе пишет: «видех под алтарем души избиенных за слово Божие и за свидетельство, еже имеяху». Так на небеси. И здесь, в земном храме Божием мощи св. мучеников тоже под алтарем, под св. престолом Его. Если же место телесам святых почивать под самым алтарем св. храма: вполне соответственно, чтобы телеса верных вообще почивали окрест алтаря и храма, а останки потрудившихся паче других в делании для славы Божией, для пользы св. церкви, для блага людей – и в стенах самого храма. Примечай, душа христианская, священную и даже таинственную важность, что телеса усопших о Господе полагаются при храме и во храме Господни. Они достойны сего, поколику сами суть храмы Божии, члены тела Христова, жилища св. Духа». – В 1881 году сооружен при храме каменный притвор и в самом храме устроены две печи Давыдовской системы – одна четыреугольная кафельная, другая круглая в железном цилиндре, – на пожертвованные Виленским купцом Жмуркевичем 500 рублей и собранные им же, по подписке, 176 рублей. (Лит. Еп. Вед. 1865 г. № 22: 887–892. 1890 г. № 36: 296–297. – Вест. Зап. Рос. 1865 г. кн. III, т. I: 263–268).

На этом Евфросиниевском кладбище имеется замечательная часовня, составляющая памятник, долженствующий свидетельствовать о мужестве и геройских подвигах Русских при подавлении крамолы и умиротворении Западного края России в 1863 году. Еще в самый разгар польского мятежа, в 1863 году, когда печальный, заунывный звон колоколов сзывал, то в то, то в другое время Православных обитателей Вильны отдать последний христианский и патриотический долг храбрым русским воинам, самоотверженно геройскою смертью запечатлевшим свою любовь и преданность Православной Вере, Православному Царю и Православной России в окрестностях Вильны, привозимым сюда в Вильну для погребения и здесь погребаемым, возникла мысль воздвигнуть на Православном кладбище памятник над их могилами, достойный их великого святого подвига. Тогда же открыта была подписка на этот предмет, в которой приняли участие и Ея Величество Государыня Императрица Мария Александровна с своими Августейшими детьми, как только узнала, и главный тогдашний начальник края граф Михаил Николаевич Муравьев, ассигновавший на это, для наилучшего осуществления возникшего прекрасного предположения, из общих штрафных сумм 4000 рублей в дополнение к 900 рублям, собранным подпискою. Так возникла на кладбищном заднем холме, в северо-западном углу кладбища, где еще издавна отведено было место для погребения военных, умирающих в госпиталях (Дело по архиву Консистории 1845 года № 182), изящная Георгиевская часовня – прекрасный монумент времени. Сооружена она на гранитном пьедестале, в легком византийском стиле. На трех ее стенах, между колоннами, снаружи вделаны белые, мраморные, большие доски, длиною каждая в 3 аршина, шириною в 1½ аршина, цельные, – на них вырезаны золоченными буквами имена павших при усмирении мятежа 1863 года и здесь на этом же холме, на северной его покатости, погребенных Православных воинов. С четвертой стороны ажурная, чугунная дверь с золоченою бронзою. Внутри часовни помещен, в массивном киоте, образ св. Великомученика Георгия Победоносца и при нем изящной работы массивная лампада. К производству работ по сему драгоценному монументу привлечены были лучшие наличные силы. Постройка всей этой изящной часовни производилась академиком инженер-технологом Чагиным, в соучастии по художественной части профессора Императорской академии художеств Резанова. Образ св. Георгия писан академиком Тихобразовым. Дверь превосходно исполнена художником Соколовым. Все прочие части выполнены из отличных цементных масс известными мастерами Гутцлавом и Гмелиным. – Часовня бесспорно изящна и во всяком отношении превосходное произведение искусства, – жаль, только, что обращена она не на восток, как бы по Православному следовало, куда обращена и церковь кладбищенская, а на запад. – Освящение ее и открытие было 29 августа 1865 года торжественное, Преосвященным Александром с собором духовенства, в присутствии главного начальника края, начальника губернии, господ генералов, военных и гражданских чинов, дворянства и купечества, депутатов от гвардейских и армейских частей, во время усмирения мятежа в здешних губерниях находившихся, – при чем все могилы павших в боях и умерших от ран, находящиеся вблизи часовни – монумента им, окроплены были Преосвященным освященною водою, а бывшими при сем воинскими чинами увенчаны дубовыми венками. Бывший при этом ректор духовной семинарии, архимандрит Иосиф, произнес трогательное слово, соответствующее важности события, – таковое: «Более сея любве никтоже имать, да кто душу свою положит за други своя» (Иоан. 15: 12.) И вот светлое осуществление этой заповеди Господа, лежащие здесь могилы Православных воинов, за Веру, Царя и Отечество живот свой положивших при усмирении всем памятного, безумного, свирепого польского мятежа. Тела их погребены в мире и почиют с честию и славою в этом святом месте, в том граде, страну которого они способствовали очистить своим самопожертвованием от нечестивых скопищ крамольников, а бессмертные души витают у Бога мира, правды и побед. И вот столб веры на могилах страдальцев за веру, сооруженный благодарностью спасенных соотечественников, – он на веки будет неумолчно и славно возвещать самым своим стоянием здесь о их братолюбивой смерти, претерпенной по внушению Спасителева завещания. Да и для кого более сродна, естественна, близка заповедь Господня: «Более сия любве никтоже имать, да кто душу свою положит за други своя» – по долгу службы, как не для воинства Христолюбивого нашего. Жребий его по преимуществу тяжелый, возводящий подвиг к любви ближним на самую высшую степень самоотвержения, – для общего спокойствия и счастья благородный, христолюбивый воин столько жертвует своими телесными и душевными силами, тем паче самою жизнью, как никакое из сословий отечества прочих. За то ему и дается право на особенную почесть от людей, на преимущественные молитвы и благословения св. Церкви, на преизобильное благоволение и мздовоздаятеля всех – Бога.

Можно сказать, все дни служащего в воинстве, от первого до последнего шага служебного, составляют историю пожертвования собою для блага других.

Молодой человек, возросший под крылом своих родителей, только лишь начавший понимать сладость жизни, волею закона, выбором общества, указанием своих родных, обрекается на воинскую службу Царю, Отечеству и св. Церкви, отрывается от родной семьи, и как овца, ведомое на заколение, как агнец пред стригущим его безгласный, безропотно идет в страну неизвестную, к людям незнакомым, – среди горьких слез расставанья, на долго, а то и на всегда покидая отеческий кров, иногда жену и осиротелых малюток – детей, заветные могилы отцов и дедов, свой храм приходской, свою страну и знакомых, расставаясь со всем, что дорогого и милого взлелеял в своем сердце. Таким образом, самое вступление в военную службу требует такого пожертвования собою за других, какого другое звание не представляет, и которое ясно запечатлевает собою заповедь Господа: «Любве никтоже имат, да кто душу свою положит за други своя».

А вот дни и служебной жизни воина. В свои дни все мы трудимся, с надеждою, что наше добро не будет похищено злодейской рукою, – ночью спим безопасно. Но чье око недремлемо надзирает за злодейскими намерениями, для охраны общей и личной собственности и безопасности? Кто бодрствует для этого спокойствия и безопасности? Воины и воин. Подвиги их таковые незримы для каждого, занятого обычными собственными делами, погруженного в свой покой; но они чувствительны и подчас тяжко переживаются теми, кто несет их для блага общего. Мало того, отдавая в распоряжение других и для других свой покой и свою безопасность, воин жертвует при этом даже и своим умом, своею волею и своим чувством, будучи обязан и долженствуя исполнять веления других беспрекословно... А ежели усмотреть, с какою детскою радостью получает воин, в чужой стране, письмо или просто известие с родимой стороны, – с какою любовью пишет свою граматку на родину: значит, что на чужбине он чувствует и не имеет полной душевной радости, отчего служение его тяжелее для него. А преданность семейным добродетелям, хранение чистоты целомудрия, верность супружеской жизни, требующие постоянной и неутомимой борьбы с прелестями мира иного, с врагами домашнего очага! И когда сердце не пленяется окружающими его обольщениями и разнообразными прелестями, для него чуждыми, дух воина живет твердо в области именно для него заветной, за которую он и служит, – уносясь при этом в часы особенные, в часы Богослужений, во времена праздничные, от земли своего пришествия в свой родной храм, к своей родной святыне и в небо... Странник, во многом сам нуждающийся, бережливо, между тем, откладывает свою солдатскую копейку и несет ее, при возможности, на свечку пред св. иконой в молитвенную жертву Богу – и не столько за себя, сколько и больше за Царя своего Православного, своих начальников и семью свою родную. Притом и подвиги их самопожертвования и благочестия в местах их служения Царю, Отечеству и Церкви оставляют всюду глубокий след и заметный плод распространением света св. Веры нашей и нравственного могущества любвеобильного русского народа, так как в этих подвигах исполняется св. заповедь Спасителя Христа и имеющая неотразимую силу собирать всех воедино, – заповедь: «Более сея любве никтоже имат, да кто душу свою положит за други своя».

Нечего и говорить много о том, какую великую жертву для своих собратий приносит Христолюбивый воин во время брани со врагами отечества. Что было бы с обществом, с государством, с нами, при нашествии неприятелей, если бы не было нарочитого воинства? Не чувствуется ли еще и теперь трепет при одном воспоминании, как замирали сердца от страха в ожидании вторжения буйных и зверонравных исчадий восстания, крамолы и мятежа, при слухах об угрозах на нашу жизнь и достояние, и как сердца наши оживали, играли радостию, когда появлялись в нужное, острое время там и здесь вожделенные отряды воинов – спасителей, или даже когда проносилась весть о их торжествах над мятежниками!!! Что было бы, если бы не было нарочитого воинства? не был ли бы каждый в необходимости лично предстать врагу, сразиться с ним, пролить собственную кровь, а то и пасть от руки неприятеля? И таковой необходимости нет, так как есть люди избранные и умелые, которые прямо идут проливать свою кровь за всех нас, за наши жизни отдают свою жизнь, принося собою в нашу пользу сладчайший, драгоценнейший Божий дар жизни, – ратники избранные, обрекшие себя в жертву за святое дело защиты отечества. А сколько еще благочестивые Христолюбивые воины должны еще выдержать борьбы другой внутренней в себе самих, например, победить в себе запрещаемое Евангелием чувство мщения врагу, умиротворить совесть, по благочестиво настроенному чувству запрещающую употребление неизбежной на войне пищи, несогласной с уставом Церкви в иное время и под. Нестановится ли благочестивый воин Христовым мучеником, на самом деле исполняющим великое завещание Христово: «Никтоже имат, да кто душу свою положит за друга своя».

Что же может служить утешением и ободрением в таком высоком и многотруднейшем подвиге? Какое воздаяние за такие бесценные жертвы? – Благодарные соотчичи со всею искренностью и признательностью приносят трудящемуся за них воинскому сословию дань вполне глубокого внимания и высокого благоуважения. Сам Благочестивейший Государь особенно благоволительным взирает оком на своих вернейших слуг и исполнителей державного попечения об ограждении Богом врученного ему царства от врагов внутренних и внешних; преимущественно пред другими приближает к своему престолу и удостоивает царственного доверия, почестей и награды. Но здесь – только начатки воздаяний, соответственных подвигу. Их дополняет св. Церковь и венчает сам Бог. Она, непорочная невеста Христова и святая мать наша, может ли не чувствовать преизобильной благодарности и любви к своим сынам, которые с пожертвованием спокойствия, здоровья, самой жизни своей, защищают целость, благоденствие и славу? И вот, по полномочию от Иисуса Христа и по научению св. Духа, наставляющего ее на всяку истину, она усвоила воинству наименование Христолюбивого, в знамение того, что оно и любит Христа и любезно Христу. На всех своих богослужениях денно-нощно возсылает материнские молитвы Господу Богу о спасении Христолюбивого воинства; а в 29 день августа, совершая память страдальческой кончины Предтечи и Крестителя Господня Иоанна, и как бы сопоставляя самоотверженные подвиги своих защитников с подвигом сего великого свидетеля и защитника истины, потерпевшего за нее мученическую кончину, благочестно творит молитвенное поминовение о Православных воинах за Веру и Отечество, на брани живот свой положивших. Какая отрада и сердечное успокоение и подкрепление для несущих тяжелое бремя военной службы!

И сам Господь Иисус Христос, положивший душу свою за род человеческий, чтобы избавить его от власти диавола, неоднократно уверяет, что Он увенчивает особенно светлыми венцами доблестно и до крове подвизавшихся за святое дело правды. «Аз возлюбих тя, возлюбил еси слово терпения моего, глаголет Святый и Истинный; побеждающаго сотворю столпом в Церкви Бога моего, и напишу на нем имя Бога моего и имя Мое новое; побеждающему дам сести со мною на престоле Моем, якоже и Аз победих и седох со Отцем Моим на престоле Его». Апок. 3: 9,12, 21....

Союзом любви и благодарения связуемии соотчичи, у сего священного памятника, у этих незабвенных мест упокоения павших на брани доблестных братий за Русь нашу, – за ее Веру, неразрушимость и нераздельность, за ее благоденствие и славу, как самые лучшие, дорогие для них жертвы, за бесценные ихние жертвы, приносят капли слез любви своей и братские искренние о них молитвы...» (Лит. Еп. Вед. 1865 г. № 16: 604–607, 614–621. 1890 г. № 36: 297. Вест. Зап. Рос. 1865 г. кн. I, т. I: 58–60.). В лето 1874 года эта часовня – монумент была реставрирована, после разных оказавшихся в ней к этому времени повреждений, и передана Кафедральному Собору, заведующему кладбищем. (Дело по арх. Конс. 1873 г. № 612).

Евфросиниевское кладбище представляется вообще благоустроенным. Все оно состоит из двух обширных частей: кладбища старого, давнего – в пределах существования его до 1880 года, и нового, присоединенного к старому в 1880 году и обведенного кирпично-каменною стеной. Все оно вообще, во всей его совокупности, занимает обширное холмистое пространство – 7 холмов, из коих три большие, – разделено на отделения: в старом кладбище 10, в новом 8. Вся давняя часть кладбища усажена, почти всплошь, разными деревьями: сосны, ели, тополи, березы, каштаны, рябина, липы, дуб – почти всюду, – кустистые растения в большинстве – сирень, жасмины, акации – везде. Дороги и дорожки в разных направлениях – то широкие, расчищенные и торные, то узкие извилистые – на всем пространстве. Новая часть кладбища разделена линиями прямыми, – в площади правильные, между каждым отделением широкие аллеи, инде уже существующие из высоких тополей, а в большинстве всюду насажденные по сторонам акации стремятся представить собою сии прекрасные аллеи в возможно скором будущем времени. В средине всего кладбища, на главном холме названный красивый, круглый храм, видный издалека, с разных пунктов города и из-за города. К нему от большой дороги ведет широкий путь, хорошо утрамбованный камнем, а на кладбище постоянно усыпаемый желтым песком, с растениями по сторонам. Каменные ворота с красивыми, фигурными, железными затворами и калиткой среди белой, каменной оштукатуренной стены, представляют с дороги вид красивый. Вблизи ворот, на равном от них расстоянии, в обе стороны, два красивые дома: кладбищный – общественный с жилищем блюстителя кладбища и рабочих при нем и Зайцевский богаделенный – придают надлежащую полноту всему месту со всем, что есть на нем. Богаделенные – в большинстве благочестивые старушки, обыкновенно мирно сидят у своей богадельни и могил, за какою нибудь мелкою женскою работой и с метелками для чистки памятников, дорожек, могильных возвышенностей, наблюдая вообще возможную для них по кладбищу опрятность, пользуясь за то даяниями посетителей кладбища. Вообще кладбище – в приборе, особенно в последние годы. Все оно и по его местоположению, и по расположению, и по содержанию – есть прелестное, прекрасное между кладбищами, не только Виленскими, а и существующими всюду, – притом же оно и невдалеке от города. На нем, едва ли не всегда, даже и в дурную погоду, можно встречать довольно число посетителей, – а в хорошее, погожее время и весьма много, по разным его направлениям. Весною, когда сирень цветет, каштаны нарядны, душистый жасмин и липы благоухают, – и осенью, когда на деревьях листья желты и устлали собою прогалины и покрыли холмы и холмики – кладбище это особенно прелестно, поэтически прекрасно. Оно же величественно и внушительно-привлекательно и в бурное время, ветреное, когда высокие деревья его шумят и сильно гнутся туда и сюда своими ветвистыми сучьями и высокими вершинами; а внизу, у корней их тихое, спокойное безмолвие могил, с множеством крестов на них и непосредственно и над возвышающимися над ними, охраняющими их памятниками. А и летом запах цветов – полевых и луговых по лужайкам его, и цветниковых, саженых в горшках по разным могилам, составляет великую прелесть. Масса могил с разнообразнейшими памятниками и крестами по разнообразнейшей, холмистой, извилистой, необозримой местности, из которых многие и красивы, и особенны, и богаты, важны – всюду. При многих памятниках, крестах, в разных местах лавочки, инде уютные, со спинками, инде и со столиками, – и довольно их везде, во всех отделениях. Холмистая, возвышенная, а то и овражистая местность всего кладбища вообще тоже составляет драгоценную особенность его, – и не по одной лишь живописности видов, а и по уютности своего такого местоположения для посетителей, соответственно характеру сих посещений по существу священного дела посещения, при разных чувствах и настроениях разных лиц в разные времена. Несколько ровных мест – частью совсем ровных (в отделениях 1, 2, 5, 6, 7, 9 давнего кладбища и 2, 3, 5, 7 и 8 нового), частью покатых (в отделениях 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8 и 9 давнего и 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7 и 8 нового) и на них высокие ветвистые деревья и густые кусты (в отделениях 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9 и 10 давнего кладбища) по местам всплошь покрывающие покой почиющих и охраняющие спокойствие приходящих сюда посетителей, которые, благодаря сему, вполне могут ненарушимо ничем внешним отдаваться тут своим задушевным, вековечным думам, тут во множестве, – и все это обособлено разными наклонами и извилинами местности, разделено лощинами, инде затенено высокими и частыми памятниками и оградками могил с плющами по ним. Тут же и овраги с высокими в них соснами и елями, березами и тополями, и от сего постоянною тенью (отделения 9, 10 и половина 6 давнего кладбища), и в них могилы и могилы, с крестами и надписями, с дорожками и тропинками по разным направлениям, а по ним лавочки и маленькие, кругленькие столики, инде густой, прегустой малинник (отделения 9, 10 и по нагорью 6 в давнем кладбище), инде мягкий, премягкий, массовый мох, по нагорью и внизу (особенно в северной части отделения 6 и в западной отделений 7 и 9, а также и в 10 давнего кладбища) – как бы в глуши лесной. Есть и как бы садик – вишневый, оазисом выставляющийся среди луговой низины 2 отделения нового кладбища. Есть и совершенно открытые места к солнцу, к полю и к закладбищному населению, живописно раскинутому во все стороны на далекое пространство по горам, пригоркам и лощинам, – и много таких совершенно открытых, холмистых и ровных мест (в отделениях 1, 5 и частью 7 давней части кладбища и вся новая часть). Тут же и лужайки, весною и летом цветущие мелкими, полевыми и луговыми цветами (в отделении 5 давнего кладбища, 2, 3, 4, 5, 7 и 8 нового). Есть и совершенно ровный, луговой угол (во 2 отделении нового кладбища), где еще нет могил, где косится трава и где можно наслаждаться запахом душистого сена в копнах, в летнее время сенокоса, и где подчас свободно резвятся дети, еще не причастные печали и воздыханиям житейского моря, – для которых тут же песчаные холмы сыпучего песка (в отделении 4, 6 и 8 нового кладбища) – тоже прекрасное полезное приволье. Аллеи для взрослых (между отделениями 3, 4, 5 и 1, 1 и 2 нового кладбища, а на давней части – дорожки в отделениях 1, 2, между 2 и 8, 2 и 3, 7 и 9), правильно расположенные, чтобы пройтись с удобством и приятностью. Имеются и обрывы под ветвистым сосенником (в отделениях 6 и 7 давнего, 4 и 5 нового кладбища). Грунт земли вообще песчаный и песок его чистый: желтый, инде белый. План кладбища, прилагаемый при сем, представляет всю местность наглядно, как она в натуре, с разделением на №№ по отделениям: 10 в старой, или давней части его, и 8 в новой, в 1880 году включенной в общий его состав, как уже означено, и скрепленной с первою частью общею кирпично-каменною, глухою стеною, с особыми для нее воротами у самой проезжей большой дороги.

За места для погребения умерших на сем Евфросиниевском, соборном кладбище, издавна взималось и взимается плата, – только не во всех отделениях его. В 10 отделении давнего кладбища и в 8 нового – места бесплатны. В прочих же отделениях плата различная: одно место – длиною в 3 аршина и шириною в 1½ аршина – в отделении 1 старой части, с восточной стороны церкви, ценилось и ценится 100 рублей, так как свободной земли здесь немного, местность открытая и при входе на кладбище, где вообще желательно, чтобы эта частичка была по возможности свободнее от могил, – а с трех прочих сторон церкви места в том же 1 отделении – вблизи церкви 50 рублей, а далее от церкви 30 руб. – каждое место означенной меры; – во 2 отделении одно место 15 рублей; в 3-м 6 рублей; в 4-м 4; в 5-м 3; в 6-м 2; в 7-м 3; в 8-м – 2; в 9-м рубль. На новом кладбище: одно место в 1 отделении 15 руб.; во 2-м 8; в 3-м 3; в 4 и 5-м 2; в 6-м рубль; в 7-м – 50 к. Таковая плата взималась и взимается по необходимости, как доносил Консистории ключарь кафедрального собора от 24 ноября 1884 года, так как на кладбище и кладбищенскую церковь добровольных пожертвований почти никаких не бывает, а между тем потребны на кладбище постоянные немалые расходы: содержание сторожа, ремонт, отопление и освещение церкви и часовни, исправление ограды и зданий, очистка кладбища и проч. 13 марта 1886 года Консисториею Литовскою определено и Его Высокопреосвященством Архиепископом Литовским и Виленским Алексием 18 марта за № 761 утверждено: «во внимание, что находящееся в ведении Кафедрального Собора кладбище, как на свое в приличном виде содержание, так и на содержание своей церкви и своей прислуги, требует постоянно значительной суммы, источником которой может служить, при незначительном доходе церковном, плата за места, отводимые под могилы покойников и что назначенная прежде с давнего времени и взимаемая за эти места плата, по их разрядам есть умеренная, то размер сей платы утвердить и предложить собору указом список кладбищенских мест по разрядам с указанием платы за оные напечатать и хранить при делах Собора и в кладбищенской церкви, а в кладбищенской сторожке – вместе с планом кладбища, чтобы каждый наглядно мог видеть и знать и разряд места и плату за оное, – причем должна быть талонная квитанционная книга, в которую всякое получение за место на кладбище должно вписываться и отрезанная из оной квитанция выдаваться внесшим плату. (Дело по архиву Консистории 1884 г. № 276).

Вполне бы, кажется, благоустроенным следовало считать это кладбище, как оно и представляется само в себе; но есть для него один весьма чувствительный и весьма важный недостаток: это отсутствие на оном и неимение для него особого священника. Всегда, когда желательно кому либо и нужно совершить – в церкви ли то кладбищенской, или просто на могиле кладбищной – какое-либо богослужение, необходимо обращаться с особым приглашением к какому-либо священнику из города, что и затруднительно и обременительно. Хотя при Соборе 4 священно-служителя, два протоиерея и два иерея, но все они лица должностные и каждый состоит при нескольких должностях, обязательно требующих нахождения в известные времена в известном месте, при определенном занятии должностью, каково например законоучительство в учебных заведениях, членство в Консистории, так что не всегда поэтому возможно найти соборного иерея и протоиерея, чтобы отправиться с ним на кладбище для совершения там панихиды, а и нашедши, оказаться сподряд может, что он не возможен отделить на эту поездку на кладбище 1½–2 часа в известное данное время дня. Тоже следует сказать и о прочих духовных сановниках Православного в Вильне духовенства, которого вообще здесь и немного и которые тоже все заняты служебными по разным должностям обязанностями и делами. Да если бы и иные свободными представлялись от своих обязанностей таковых, как например иеромонахи монастырские, но одно уже то, что надобно нарочито для поездки на кладбище просить желающему совершить там панихиду таковое лицо, оплатить путь – и затруднительно, и убыточно, – далеко не каждый сочтет для себя даже и просто деликатным влечь священника на кладбище по своему хотению из-за одной своей частной «малой панихидки – литийки», как говорят. И остаются люди Православные без законного удовлетворения, долженствующего для них здесь быть и долженствующего бы даже быть упрощенным, до возможности крайне облегченным. Вильна – при железном пути, город, в котором люди, пожив, более или менее продолжительное время пожив, уезжают доживать свой век в другие места: не редко, проезжая чрез Вильну потом, останавливаются во время остановки поездов, между прочим, ради посещения дорогих на кладбище могил, – и вот, когда на кладбище не живет священник, чувство религиозного Православного человека остается более чем неудовлетворенным, что он не может помолиться на дорогой могиле Православно-Русским панихидным молением в предстоятельстве своего духовенства, за ненахождением, за неимением такового там на месте и неудовлетворясь грустит, – тяжело чувствуется ему здесь, как в стране еще не вполне и не совсем оправославленной, – особенно когда на вопрос: «нет ли на кладбище священника», скажут ему на кладбище, что за священником надобно ехать в город, оттуда приглашать какого придется найти, и при этом укажут, что вот на католическом кладбище, невдалеке от Православного находящемся – Росском, постоянно есть ксендз, там же при воротах видно и живущий. Во время наших занятий на кладбище, при переписи могил для сего «Некрополя», в 1884 и 1885 г. и при составлении сего «Некрополя» в 1890 году, множество раз приходилось отрываться от своего дела для совершения панихид на могилах, по просьбе случайных посетителей кладбища, которые, увидя там священно-служителя в лице нашем, радостно устремлялись к нам с просьбою о совершении панихиды, выражая при этом кровное жаление, что нет на кладбище постоянного священника, и мы бодро и с готовностью всегда не обинуяся удовлетворяли таковые священные просьбы, на страх быть в ответе пред соборянами, что-де как бы в их правовую область вчинились совершением подобающего священно-церковнослужения в области к их церковному ведению подлежащей, подчас ревниво ими по принадлежности надлежаще и охраняемой. Да и не при сих лишь, многочасных, трудовых пребываниях наших на кладбище происходили случаи сии, а нередко и при простых посещениях сего кладбища – обстоятельства увеличивающие и утверждающие выражаемую нами потребность. При существовании особого кладбищного причта с жительством его на кладбище при кладбищенской церкви, в церкви сей на самых гробах погребенных постоянно могла бы возноситься бескровная великая Заветная Жертва о лежащих там с прочими всеми богослужениями дня, а не изредка лишь по требованию особых обстоятельств частных и желанию особенных лиц с привлечением туда кого-либо из городского духовенства нарочитым. Могли бы совершаться и отпевания покойников, приносимых на кладбище без сопровождения священнического для погребения, и здесь так погребаемых, – по надлежащему. Конечно, имение причта на кладбище таки будет когда-либо; но вопиюще желательно состояться сему как только возможно в ближайшем времени, как потребности насущной. При этом и церковь кладбищенская, ныне бездоходная, малая и во всяком отношении не богатая, в обстановке весьма скромная, имела бы свой собственный доход, достаток и, нельзя не полагать, доход и достаток – от одних даже свечей – немалый, а отсюда и свое в разных отношениях расширение и благоукрашение, подобно как это в кладбищенских храмах губернских и уездных городов внутренних епархий Православной России. А совершение литургий в этой церкви в определенные обще для покойников времена (9, 40 дни по смерти, годичный, дни рождений, именин) при самых их могилах, по добрым желаниям родственников их и знакомых, с панихидами на сих могилах по литургии не было бы так дорого (3–7 рублей minimum), а потому для многих недоступно и весьма затруднительно вообще, как это теперь при неимении собственно кладбищенского причта на кладбище. Имеется, притом, место для устройства дома для священника и причетника, отдаваемое ныне в аренду, которое когда-то едва неотобрала городская дума обратно в собственность города, как для кладбища неоказывающееся нужным, что изложено выше. Да и существующий дом, занимаемый кладбищным служителем, есть довольно вместительный, чтобы в оном до времени помещаться по меньшей мере псаломщику, если не и одинокому священнику.

Другою насущной потребностью, ожидающей для себя, как только возможно, в ближайшем будущем надлежащего удовлетворения, это то, что напечатано в нашей книге «Островоротная или Остробрамская икона Богородицы в Вильне, историческое исследование, 1890 года», на стр. 514, именно: «Идя к месту покоища умерших Православных людей в г. Вильне, невольно проникаешься грустью и глубоким прискорбием, что путь к сим местам как-то доселе не таков, как к местам покоища умерших иных в г. Вильне вероисповеданий. Ни на одно из Православных кладбищ, даже и на сие соборное, главное городское прекрасное кладбище, нет мостовой. А путь к главному Евфросиниевскому кладбищу – по месту песчаному, песком сыпучим; так что в сердцах носящих гробы и следующих при оных невольно возбуждаются чувства скорби и негодования, – с уст, едва ли не всегда, при следовании погребальных процессий, невольно срываются слова ропота и недовольства от трудности пути, особенно летом сухим и глубокою мокрою осенью. Особенно это грустно и тяжело, что на иные кладбища города путь вымощен».

От 7 марта 1885 года г. Полициймейстер г. Вильны за № 2199 обращался в Литовскую духовную Консисторию запросом: имеются ли на Православных кладбищах Вильны даровые места для погребения бедных. На этот запрос Консистория уведомила Виленского Полициймейстера, от 9 того же марта за № 2374, что на Православных Виленских кладбищах имеются бесплатные места для погребения умерших не от заразительных болезней: на соборном кладбище в двух его участках (целые отделения № 10 в давней части сего кладбища и № 8 в новой) и на окраинах Вильны в кладбищах Сиротском за Погулянкою (о котором была у нас здесь речь выше), Росском – за римско-католическим Росским кладбищем и Антокольском за госпиталем, на которых «никакой платы за места совсем не положено». Впоследствие сего г. Полициймейстер осматривал сии кладбища, на окраинах города находящиеся – Сиротское, Росское и Антокольское и в своем отзыве в Консисторию, от 19 того же марта за № 2707, сообщил, что по осмотре им названных кладбищ для бедных, он пришел к заключению, что места эти, называемые кладбищами, «никак не могут называться кладбищами», так как находятся вне всякого контроля, не имеют ни ограды, ни определенного земельного участка, даже сторожа, который присматривал бы за способом зарытия в землю покойников, почему и просил озаботиться привести указанные кладбищными называемые места в порядок, отграничив определенный в них участок для погребения лиц Православных, приставить сторожа и учредить наблюдение, чтобы погребение допускалось не иначе, как на общем основании, т. е. по предъявлении погребательного билета. Но Консистория отклонила от себя это попечительное о месте покоища Православных лиц дело, ответив, от 19 апреля того же 1885 года за № 3221, г. Полициймейстеру, что приведение Православных кладбищ за Погулянкою, на Россе и на Антоколе в надлежащий порядок, хотя весьма желательно, но, на основании ст. 914 Устава Медицинского, эта обязанность относится «не к духовному ведомству, а к городскому обществу», – присовокупив при этом, что «самовольные погребения без приглашения священника и без погребательного билета могут быть приостановлены только мерами полиции». Возбужденное или возбудившееся было дело о благоустроении кладбищ для бедных тем в то время и закончилось. (Дело по архиву Конс. 1884 г. № 276).

Кладбище Православное Росское находится за Росским римско-католическим кладбищем, за дорогою, идущей чрез мост, перекинутый над железною дорогой и окаймляющею крепкие стены латинского кладбища с костелом и двухэтажным домом кладбищенского ксендза на нем, по направлению к дачным домам и домикам Железной Хатки и прелестной местности Вифлеема. Оно подле дороги, идущей по низине, – было окопано когда-то валом или канавой, ныне частью затянутыми илом и сором в низкой его местности, частью осыпавшимися в местности нагорной. На нем довольно могил с крестами и камнями; но существующие на крестах надписи и вырезки на камнях – польские; так что признать бы это кладбище католическим кладбищем, тем более, что чрез дорогу от него, за высокою каменною стеною, обширное католическое Росское кладбище – тут же, всплошь усеянное множеством памятников, выставляющихся по нагорной его местности всюду; но несколько осьмиконечных деревянных крестов в разных местах сего кладбищного места, по нагорью его и низине, дают определенно ведать, что здесь место упокоения многих, «бедных», смиренных земли, нищих телом и духом Православных людей Вильны. Видимо, последние здесь принижены, – и так, что кладбище сие готовится стать прямо кладбищем католическим, продолжением Росского соседнего с ним, заполоняющего и уже почти заполонившего собою Православное в этом глухом месте. Большинство могил и множество их – без крестов, а давние едва заметны, – все кладбище, довольно немалое, заросло сосенником и уже порядочными соснами. Присмотра за собою, видимо, не имеет никакого. Сзади его – поле, с боку – два-три домика, скорее – лачужки. Ни на одном из восьмиконечных крестов и на четырехконечных, как и на каменных плитах, ни одной надписи на русском языке мы не обрели; – или не было таковых, что весьма не вероятно, или нарочно кто либо оные изглаждает, снимая с крестов с таковыми надписями дощечки, а то и самые кресты унося оттуда совсем. Вообще кладбище это безпризорно и безнадзорно.

Антокольское Православное кладбище – при приходской военно-госпитальной Михайловской церкви, – в отдалении от нее, против нее и ввиду ее за полем, в лесу. Оно занимает обширное пространство по горам и лощинам, покрыто большими сосновыми и еловыми деревьями и разною мелкою растительностью, – обведеноглубокою канавой, – пересекается в нескольких местах тропинками и одною конной дорогой, идущей от Михайловской Антокольской церкви к железнодорожной станции Вилейке. При въезде имеет деревянные ворота и сторожевой домик деревянный, занимаемый причетником Михайловской церкви и вместе сторожем и смотрителем кладбища. Неизвестно, с какого именно времени и при каких обстоятельствах открыто это кладбище. Но что оно существует сравнительно с недавнего времени, по всей вероятности со времени учреждения в Вильне военных, временных лазаретов, на это может указывать отсутствие на нем каких либо давних, старинных памятников и вообще могильных знаков, – какие же существуют не восходят по времени дальше 1841 г. и старейшие из них суть над могилами лиц именно военных и мужеского пола; а каких либо давних могильных знаков над могилами лиц сторонних – не военных – нет. О благоустройстве этого кладбища, как видно, до последнего времени вообще заботы было мало, или заботы не были достаточно успешны. Умершие погребались по всему обширному пространству его, по разным нагорьям и лощинам, видимо, без малейшего соблюдения какого либо порядка, в разных направлениях, как, где, кому вздумалось и пожелалось, отчего могилы по всему разнообразному месту, занимаемому по горам и лощинам, в густой древесной чаще и на прогалинах единично – всюду. Известно уже документально, что с открытием в Вильне на Антоколе значительного и постоянного военного госпиталя в зданиях бывшего Александровского кадетского корпуса в 1864 году, место для погребения умерших, существовавшее для сего прежде на Антоколе на городской земле в лесу, было обведено окопом, на пространстве 512 сажен вокруг. Но как ров был не глубок и в непродолжительном времени от деревьев засорился, при песчаной почве осыпался: то по сему кладбищу беспрепятственно ходил и даже пасся на нем всякого рода скот и оно само собою представлялось в виде весьма неприглядном: скот засаривал его, могилы топтались, кресты и памятники ломались, остатки крестов расхищались. С поступлением в настоятеля военно-госпитальной Михайловской церкви священника, ныне протоиерея, о. Михаила Губчевского, в конце 1882 года, приняты были настойчивые меры к возможному и постепенному благоустройству кладбища сей церкви: введен порядок погребения нижних воинских чинов именно в определенных, отдельных для сего местах, а не как прежде бывало, – рядами, лицом к востоку; так что могилы с крестами на них представляют в настоящее время целые стройные фаланги строгого военного строя, – некоторые места расчищены от густых зарослей кустарников, – проложено несколько дорожек, – устроено несколько при цих скамей. После нескольких словесных и письменных ходатайств сего о. Михаила Губчевского пред военным начальством об ограждении кладбища сего забором и по меньшей мере о возобновлении и углублении канавы его, в 1884 году, по распоряжению г. Командующего войсками Виленского военного округа, генерала от инфантерии Николая Степановича Гонецкого, средствами войск квартирующих в Вильне возобновлен прежний ров около всего кладбища, а в 1887 году, на средства г. Жирмунского, при главном входе на кладбище, с дороги от церкви, построен деревянный, на каменном фундаменте, сторожевой красивый домик и при нем деревянные с частоколом ворота. Для наблюдения же за целостию и опрятностию на кладбище назначен из нижних воинских чинов госпитальной команды казенный сторож. В 1888 году, во исполнение Высочайшей воли и согласно распоряжению г. Командующего войсками, того же генерала Гонецкого, для благоустройства сего военно-госпитального кладбища, по примеру устройства кладбища в Петербургском военном округе, составлена была особая специальная для сего комиссия, под председательством бывшего начальника госпиталя, генерал-майора Максимова, задачею которой было выработать правила по устройству военных кладбищ вообще и упорядочению погребений на оных воинских чинов по Виленскому военному округу. Эта комиссия, относительно своего ближайшего Виленского, этого Михайловского кладбища, пришла к заключению, что для благоустройства его необходимо, между прочим, прежде всего расширить его прирезкою к нему земли и потому отнеслась в Виленскую городскую Управу о добавлении таковой земли в количестве 2–3 десятин. Городская Управа, по обязательному сообщению нам названного о. протоиерея М. Губчевского от 1 марта 1891 года, изъявила на это свое согласие. С установлением надлежащих границ при надлежащих окопах и огороже в потребных местах в расширенном положении этого кладбища, представляющемся на отдаленное будущее вполне для него достаточном, предположено приступить уже к совершенному благоустроению его и внутри, и надлежащему обеспечению такого надлежаще благоустроенного его положения, – при чем всю его площадь разделить на 9 участков или отделений, по количеству отдельных частей войск, в Вильне обыкновенно квартирующих, для каждой части по особому участку. Вообще же это кладбище, по своему местоположению и виду, представляется столько же прекрасным, как Евфросиниевское. Нагорная местность инде с отлогими, инде с крутыми, но везде разнообразными возвышенностями, – ущелья, долинки, овраги с разнообразною по ним растительностью, – всюду могилы с крестами старыми и новыми, а то и довольно красивыми памятниками каменными и чугунными, то группами, то рядами, то одиночно, то на горе между высокими деревьями и кустами, в чаще дерев, в глуши их, то в глубине между горными проходами – придают вид месту прелестный, как нельзя более пригодный к спокойным, уединенным и возвышенным размышлениям и молитвенным настроениям, – и все это почти всплошь – лес с деревьями высокими, стройными, строевыми, издающими душистый, смолистый, хвойный запах, с орешником, малинником...; – по местам – глушь лесная, трудно проходимая, едва пролазная, и тут же в этой самой глуши там и сям могилы с крестом, то на взгорье высоком, то в углублении овражном, – много земляники летом, всюду мох мягкий, папоротник высокий, – почва песчаная, по дорожкам всегда сухо. Вид к северо-востоку с вершин его за военное поле, к отдаленному Тринополю – превосходный. Церкви хоть нет на кладбище, нет пока и часовни, но храм Михайловский с приделом Страстей Господних в нем – не вдалеке и ввиду, – высокий, большой зеленый купол его само собою останавливает на себе успокоительно глаз и сердце, и прекрасный храм сей действительно соединен, по меньшей мере в настоящее время, с кладбищем таким союзом, какого пожелать бы и для каждой церкви. Обозревая его, мы встретили на св. жертвеннике его, между прочим, «Церковную поминальницу», в которой рукою почтенного о. предстоятеля его, вписаны и видимо аккуратно вписываются имена всех погребенных на кладбище – хронологически, с отметкою числа и месяца смерти каждого лица, которых сей достойный священнослужитель видимо и поминает при своих в сем храме священнослужениях, так как на этой «поминальнице» очевидны знаки постоянного ее употребления. Притом, мы слышали, что каждого умершего – а большинство совершенно неимущие, воины служащие и отставные, сей священнослужитель по отпевании в храме обыкновенно всегда сопровождает с положенным песнопением до самой могилы чрез все поле, во всякую погоду и во всякое время года, так что все суть действительно погребаются им, т. е. и в землю опущены, земле преданы вполне Церковно-Православно. Всех каменных памятников и плит на Антокольском кладбище имеется до 50, чугунных плит и крестов до 7, – погребенных, значащихся по метрикам Михайловской церкви за 27 лет, с 1864 года по 1891 год, мужеского и женского пола 2429 лиц возрастных, не младенцев.

Кладбище Тринопольское. От 9 июня 1850 года Архиепископ Литовский и Виленский, впоследствии приснопамятный Митрополит Иосиф, в предложении Литовской Духовной Консистории за № 2146, написал: «на земле, отведенной в число угодий Архиерейскому дому и Виленскому Свято-Духову монастырю, находилась в запустении без всякого употребления, не в дальнем расстоянии от упраздненного Тринопольского монастыря (около 200 сажен) каменная часовня. По моему приказанию часовня сия обведена канавой и валом, заключающими пространство земли 308 квадратных саженей. Место ото обращается мною в кладбище Православное, необходимое здесь по отдаленности городского Виленского и ныне уже освящено. Самая часовня покрыта гонтовою крышей, оштукатурена снаружи, а внутри приспособлена уже каменною работой для обращения в кладбищную церковь». Так возникло и образовалось это кладбище, находящееся на горе, на холмике, за Тринопольским Архиерейским садом, у леса, между Тринополем и малыми Жировицами, невдалеке от проездной, большой дороги. Кладбище это первоначально стало быть причисленным к Виленской Николаевской церкви, по нахождению его в пределах прихода оной. Иконостас и св. иконы для Успенской церкви сего кладбища, в 1851 г., взяты из храма Виленского Свято-Троицкого монастыря давние, – где в лето сего 1851 года устраивался новый иконостас, ныне там существующий, для которого писались и новые иконы. Эта кладбищенская церковь – во имя Успения Пресвятыя Богородицы, освящена 12 августа 1851 года наместником Свято-Духова монастыря архимандритом Антонием и тогда же, журнальным определением Консистории 24 августа 1851 года, приписана к Тринопольской домовой Архиерейского дома Иосифовской церкви, а погребаемые на кладбище при ней умершие, по прежнему, долженствовали быть вписываемы в книги приходской Николаевской церкви. Все устройство этой кладбищенской церкви обошлось в 68 рублей 29 копеек, да на ризничные принадлежности в ней, при первоначальном ее устройстве, употреблено 40 рублей 26 копеек. (Дело по арх. Консистории 1850 г. № 904. – Зап. Митр. Лит. Иосифа изд. Императ. Ак. Наук 1883 г. 1:200. 3: 952–3.986).

Все в сей церкви просто и малоценно. На кладбище при ней несколько могил, есть и памятники и плиты, – расположение всего находящегося здесь – симметричное и представляется местом милым, уютным, – особенно, когда все, по Архипастырской заботливости покойного Архиепископа Алексия, пообчищено на нем, обновлено и благоустроено, в лето 1890 года.

В 1868 году Настоятельница Виленского женского общежительного Мариинского монастыря, игумения Флавиана, от 18 июня за № 105, обратилась к епархиальному начальству с ходатайством о разрешении вверенному ей монастырю отделить небольшую часть сада, подле большой монастырской церкви, на небольшое кладбище под погребение монахинь и послушниц сего монастыря, так как «в случае смерти сестер, обрекших себя на иночество в монастыре, бывает весьма затруднительно с погребением на общественном кладбище – по стеснительности сопровождать чрез город и посреди мирского стечения людей тело умершей, а также и по излишеству для умершей отшельницы той обстановки, которую вызывают публичные проводы посреди иноверия». Предполагавшееся для сего кладбища место, писалось в названном представлении игумении монастыря, «довольно удалено от всех монастырских жилищ, в монастырской каменной ограде, значительно отделяющей монастырскую усадьбу от города». Епархиальное начальство, ив уважения к обстоятельствам, изложенным в таковом представлении и потому, что монастырь Мариинский расположен на окраине города, полагало удовлетворить ходатайство, когда не встретится к сему особенных препятствий со стороны гражданского начальства, к которому затем сряду и отнеслось. Губернское Правление, постановлением своим 17 октября того же 1868 года, отказало было монастырю в заведении им у себя своего кладбища, потому что «сад, прилежащий к сей обители, находится-де в черте города, а, на основании 909 статьи устава врачебного, места для кладбищ отводятся за городом, каковое де правило относится и к монастырям, внутри городов находящимся». Но потом, впоследствие особого по сему делу предложения г. главного начальника края от 9 мая 1869 года, за № 6207, к которому монастырское и епархиальное начальства обратились с просьбою об удовлетворительном решении в смысле разрешения иметь кладбище, – когда, при этом, было разъяснено, что в местности, где указывалось быть кладбищу, издавна уже было кладбище, на котором и погребались в прежнее время монахини-визитки, когда сей монастырь Мариинский был монастырем сих визиток, а потом, с разрешения бывших начальников края, погребались и православные инокини, что составляет достаточное законное основание к тому, чтобы указываемое место было кладбищным в сем монастыре местом и на будущее время, так как статьею 909 т. XIII кн. 2 устава медицинской полиции определено, что «в монастырях», внутри городов находящихся, в коих погребение мертвых издавна было и продолжалось с ведома правительства и есть в обычае, на котором основались благочестивые обеты и завещания лиц и семейств, погребать мертвые тела дозволяется, лишь бы не были упускаемы общие узаконенные медицинские предосторожности: то в виду сего, а также по исключительному положению этой Виленской Мариинской обители среди иноверческого населения, дальнейшее погребение умирающих в ней монахинь дозволено надлежаще состоявшимся постановлением Виленского губернского правления 28 мая 1869 года, о чем, по принадлежности, тогда же дано знать губернским правлением Литовской Духовной Консистории от 3 июня за № 7452, генерал-губернатором Литовскому Архиепискому Высокопреосвященнейшему Макарию от 10 июня за № 7890 и, конечно, монастырю. (Дело по архиву Консистории 1868 г. № 223). Впоследствие сего, при монастырской церкви Виленского женского Мариинского монастыря имеется несколько могил монастырских инокинь. – Мариинский монастырь в г. Вильне – на окраине города, не только не среди города, но в отдалении от средних его частей, – занимаемою им нагорною местностью изолирован от города. Все обширное горное пространство, занимаемое им, садом его и огородом, обведено каменною, прочною, глухою стеною и к существованию в нем кладбища совсем, поэтому, не должно бы представляться каких либо неблагоприятных и ограничительных обстоятельств, даже не только для немногочисленного состава сестер его – монахинь с послушницами, количество которых не простирается выше 30, но и вообще бы для желающих быть погребенными там с особыми зато вкладами на особое поминовение при постоянно совершающихся церковных монастырских богослужениях и псалтирных богомолениях, для лиц особенно благочестивых и именитых, – как это вообще, в довольно широких размерах, практикуется всюду в Православных обителях России, находящихся в городах не только уездных, а и губернских и столичных, среди густого оных населения, например в Московских монастырях – мужских: Андрониевом, Покровском, Данилове, Донском.., и женских: Ново-Де-вичьем, Алексеевском, Киевском, Фроловском и проч. И нельзя не жалеть, что в нашей Вильне как-то нет того же. И многие жалеют об этом, так как монастыри суть наилучшие охранители покоища умерших.

Что же до того, на сколько в самом существе дела серьезно и основательно опасение за вред от кладбищ для здоровья живущих вообще, то вот, полагаем, компетентное, относительно сего, слово доктора медицины Вил. Залькинда, как оно напечатано в его книге: «Опыт медико-топографического описания города Вильны, 1891 г.», бывшей на рассмотрении в Императорской Военно-Медицинской Академии и там одобренной конференциею оной. На стр. 88–92 здесь читаем: «Протесты по поводу существования кладбищ среди жилых помещений стали раздаваться в конце прошлого столетия, когда в Европе началось возрождение гигиены и когда поэтому начали обращать внимание на гигиенические условия жизни. Мотивами протеста до очень недавнего времени преимущественно приводилась порча кладбищем атмосферного воздуха вследствие выделения из могил вредных газов и заражения почвы и воды продуктами трупного разложения. Но новейшими учеными исследователями доказана полная научная несостоятельность всех этих трех приводимых мотивов. По Эрисману (курс гигиены, т. 1: 392) общее количество выделяемых могилами газов далеко не так велико, как можно было бы ожидать a priori; кроме того эти испарения, перешедшие в воздух атмосферный, немедленно разбавляются громадными количествами последнего и, так сказать, исчезают в нем. По исследованиям Флекка и Шютценбергера (там же 1: 393): сероводорода и аммиака большей частью вовсе не находится в почвенном воздухе кладбищ, что объясняется поглощением этих газов, как элементами самой почвы, так и проникающею в почву дождевою водою. По исследованиям Смоленского (там же, т. 1: 393), анализировавшего почвенный воздух на одном из Мюнхенских кладбищ, между старыми и новыми могидами оказалось в среднем 39–52°/000 углекислоты, тогда как в другом месте, служившем некоторое время для свалки различных отбросов, содержание CO2 в почвенном воздухе простиралось до 102°/000; таким образом почва населенных мест оказалась значительно больше загрязненною всевозможными нечистотами, чем почва кладбищенская продуктами трупного разложения. Доктор Колодезников (о Петербургских кладбищах, Вест. Суд. Мед. 1883 г. т. I и т. III) полагает, что если чувствуется иногда запах сероводорода на кладбищах, то таковой зависит не от выделения из могил различных газов, а от загрязнения поверхности почвы посетителями кладбищ, от палых животных, валяющихся там, и т. п. В справедливости сказанного он убедился, исследуя летом 1890 года на Охтенском кладбище газы почвенного воздуха: он находил запах там, где нельзя было его ожидать, и не находил его там, где по густоте захоронения непременно следовало его ожидать».

«Наконец, по словам Колодезникова, стоит припомнить, что кладбища издавна служат летом любимым местом посещений людьми, прогулок, и, тем не менее, летом наблюдается наименьшее число инфекционных заболеваний; следует вспомнить о, большей частью, свежих лицах и округленных формах тела кладбищенского духовенства и могильщиков, т. е. тех, кому более всего приходится вдыхать газы кладбищ, чтобы убедиться, что вредными газами они не дышут, или прийти к неправильному предположению, что они застрахованы от вредного влияния этих газов».

«Точно также опровергнуто новейшими исследователями предположение, что кладбища заражают почву продуктами трупного разложения. Колодезников (там же, т. I и т. III) нашел в уличной почве Петербурга количество азота втрое больше, чем в могилах, а на дворах частных домов и под Николаевским госпиталем – почти в 7 раз больше. К тому же выводу пришли доктора Силич (Анализы почвы Волковского и Смоленского кладбищ) и Шуховский (Анализы почвы тех же и Преображенского кладбищ). Шютценбергер (Эрисман 1: 394) нашел в 1 кгрм. девственной почвы до 1 грм. азота, а на одном из Парижских кладбищ в почве одной общей могилы (Fosses communes) 5 лет после вторичного употребления этой могилы – 1,4 до 1,6 грм. азота. Делесс (Эрисман, 1: 394) определял азот в уличной почве Парижа, в кладбищенской почве, – в почве, покрытой растительностью, и наконец в речном иле после разлива, при чем по содержанию азота кладбищенская почва оказалась на предпоследнем месте, наибольшее количество азота оказалось в речном иле. На основании этих исследований профессор Эрисман говорит, что загрязнение кладбищем почвы несомненно существует, хотя далеко не в такой степени, как можно было бы ожидать».

«Таким же образом опровергается и мнение, что продукты трупного разложения заражают почвенную воду близ лежащих местностей. Доктор Колодезников (Доброславин, Гигиена ч. II: 441) считает загрязнение почвенной воды невозможным, потому что вода, проникая чрез мелкие частицы почвы, оставляет в ней свои примеси. Профессор Шидловский (там же) произведенными им опытами доказал, что почва не только механически очищает жидкости от взвешенных веществ, но и химически действует на растворимые из них. Опыты доктора Калустова (там же) доказали, что жидкости, проходя через почву, теряют свои заразительные свойства. Доктор Росахегий (Эрисман, 1: 395), в Будапеште, исследовал воду из колодца на самом большом кладбище этого города (там похоронено около 200.000 трупов), а равно и колодезную воду в окружающей кладбище местности, частью заселенной обывательскими домами, частью занятой вокзалом, огородом и т. под., причем вода, взятая из колодцев на самом кладбище, оказалась в санитарном отношении гораздо лучшею вод, взятых вне кладбища. Подобные же результаты дали исследования Флекка (Эрисман, 1: 395.) (Дрезден), лаборатории профессора Эрисмана (Ваганьковское кладбище в Москве и друг.) (там же).»

«Существуют законоположения, предписывающие соблюдение известного минимального расстояния кладбищ от жилых строений. По мнению профессора Эрисмана, с гигиенической точки зрения, согласно теперешнему состоянию наших знаний, в силу того, что хорошо устроенное кладбище не представляет никакой опасности для общественного здоровья, в принципе нет никакого основания требовать, чтобы кладбище находилось на известном расстоянии от обывательских домов, при непременном условии правильного ведения всего кладбищенского дела соответственно известным санитарным требованиям: надлежащая глубина могил, – хоронение незаразными болезнями пораженных трупов включительно с болевшими оспой, яд которой долго не теряет своих заразительных свойств, порядок заселения кладбища – не одновременного, – недопущение переполнения кладбищ и перекапывания могил, причем позднейший гроб с трупом ставится на прежний и таким образом в ущерб толщине слоя земли покрывающей гроб и плотности ее».

«Мне зело честни друзи Твои, Боже, – и почту их.» Псал. 138.16.17. – И вот «Православный Виленский Некрополь», в котором обозначены все имевшиеся в 1885 году могильные, на могилах Православных лиц, памятники, камни, кресты и вообще знаки, имеющие на себе надписи, вырезы, слова. Из них к 1890 году, когда проверялся к переписке обзор всех сих данных Православных надгробий, уже 98 не было, – сняты с могил и таким образом исчезли, конечно, безвозвратно, как это отмечено на своем месте при описании надгробий каждой могилы, а при 14 могилах, то распятия, бывшие на крестах, оказались оторванными, то цепи оградные сбитыми, иконы изъятыми из своих вместилищ, то ограды отнятыми и унесенными. Имевшееся же в это время, с точным и полным означением местности могильного покоища каждого лица, предлагаемым печатным «Некрополем» закрепляется навсегда, как действительно существующее и определенно в известном месте находящееся. А по прилагаемому у сего плану самого большого главного кладбища г. Вильны всякому желающему или нуждающемуся всегда можно известную каждую могилу без особенных затруднений найти, хотя бы не было лица могущего показать место, хотя бы бывший знак – крест, памятник ее исчез и хотя бы могилы Православных оказались со временем вообще в виде таком, как те, которые были и частью есть на кладбищах Лукишском и Росском, ныне совсем изглаживающиеся в самом общем их нахождении, а не только в знаках каждой. – А Бог весть, чьим предстательством пред Всещедрым Господом и чьими молитвами и состоим мы здесь, во граде сем и вообще в месте сем, на земле сей! Может быть, именно это «семя свято» и есть основной залог благополучного «стояния» нашего и крепкого во благополучии пребывания с грунтовою, давнею и непрерывною в сем оседлостью здесь.

Нередко приходилось и приходится встречать разных лиц, осведомляющихся о месте покоища того и другого на кладбище покойника. Поиски, обыкновеннее, бывают сопряжены с немалыми затруднениями и остаются тщетными. Предлагаемый «Некрополь», снабженный указателем и планом, эти затруднения и неудобства до известной меры устраняет и идет на встречу запросу и предлагает возможное удовлетворение. Мы не раз были свидетелями, как старательно разные заезжие в г. Вильну люди расспрашивали о месте погребения и нахождения могилы разных известных им лиц, здесь умерших, как усиленно разыскивали памятники и кресты их, желая именно над их прахом несколько побыть и помолиться, и какою грустью сопровождалось безуспешное это отыскивание, а с другой стороны какою радостью исполнялось их сердце, когда мы прямо без затруднения своим рукописным «Некрополем» определяли место, им нужное и желаемое. Уныл взор молящегося при панихиде, совершаемой вообще на кладбище по известном лице, за ненахождением могилы сего лица и особенно сочувственна молитва, когда совершается над самым прахом того, о ком она возносится, – недаром и венки кладутся, памятники ставятся и кресты благрукрашаются на могилах, – недаром сердце так льнет к сему всему. Не даром к гробницам известных именно лиц – направляется человечество – и всякое, и особенно Христианское, и Православное в местах особенных. Не даром сии гробницы и отмечаются и сохраняются, как и долженствуют сохраняться и отмечаться.

Человек искусства не может не интересоваться произведениями искусства разного времени и места данного. «Некрополь» может составлять для него интерес, представляя описание разных памятников и вообще надгробий и из массы памятников препровождая к памятникам здесь, в г. Вильне, в этом отношении особенным: 16, 93, 144, 242, 287, 258, 260, 292, 343, 356, 372, 405, 433, 742, 752, 817, 889, 990, 997, 1007, 1046, 1061, 1118, 1135, 1200, 1216. Историку, бытописателю «Некрополь» скажет о месте упокоения некоторых лиц, историею отмечаемых в том и другом отношении, по роду их деятельности при жизни.

Бедны вообще Виленские Православные кладбища имеющимися на памятниках и плитах, или надгробиях, надписями. Но и в этом отношении, даже надписи общеизвестные, из священной Библии, большею частью краткие, могут быть не безъинтересны, например при могилах №№: 12, 74, 99, 108, 128, 159, 257, 258, 262, 292, 344, 383, 433, 445, 462, 492, 558, 629, 662, 731, 740, 742, 772, 891, 899, 922, 989, 1008, 1014, 1027.

Для археолога, историографа и хроникера имеют интерес надгробия № 135, 1576 и 1580 г., и другие, смотря по времени и лицам, начиная с 1796 года под № 940 до времени последнего. От 1812 года имеются надгробия № 96, – 1814 года 993, – 1823 г. 257, – 1824 г. 1200, 1827 г. 133, 1106, 1127, – 1828 г. 990, – 1831 г. 656 и 841, – 1832 г. 1106, – 1833 г. 152, – 1834 г. 416, – 1835 г. 178, – 1836 г. 608, 761 и 779, – 1837 г. 758, – 1838 г. 197, 451 и 1043, – 1839 г. 274 и 372, – 1840 г. 465, 546, 739, 1059, 1210, – 1841 г. 3, 41, 258, 807, 870, 1222, – 1842 г. 299, 545, 666, 702, 734, – 1843 г. 358, 510, 552, 987, 993, 1247, – 1844 г. 53, 277, 434, 862, 1112, – 1845 г. 258, 372, 451, 487, 524, 645, 1118, 1156, – 1846 г. 258, 260, 769, 913, 1179, – 1847 г. 308, 341, 400, 446, 466, 816, 922, 1118, – 1848 г. 260, 312, 486, 495, 524, 623, 656, 697, 770, 862, 973, 1035, 1086, – 1849 г. 341, 343, 372, 448, 451, 754, 802, 839, 913. От 1850 года имеются 10, – 1851 г. 5, – 1852 г. 6, – 1853 г. 9, – 1854 г. 10. – 1855 г. 12, – 1856 г. 10, – 1857 г. 10, – 1858, 11, – 1859 г. 11, – 1860 г. 10, – 1861 г. 14, – 1862 г. 15, – 1863 г. 53, – 1864 г. 25, – 1865 г. 35, – 1866 г. 25, – 1867 г. 33, – 1868 г. 81, – 1869 г. 51, – 1870 г. 53, – 1871 г. 68, – 1872 г. 61, – 1873 г. 64, – 1874 г. 56, – 1875 г. 69, – 1876 г. 75, – 1877 г. 97, – 1878 г. 67, – 1879 г. 87, – 1880 г. 66, – 1881 г. 100, – 1882 г. 82, – 1883 г. 117, – 1884 г. 107, – 1885 г. 56 – всех надгробий намогильных с data ми, включительно с деревянными крестами, имеющимися ныне или имевшимися до 1885 года.

Интересно, надгробия на Виленских Православных кладбищах в большинстве и в значительном большинстве обращены и обращаются в новоустанавливаемых памятниках, плитах и крестах не на восток, как бы следовало по Православному правилу и обычаю, а к стороне западной, что особенно режет глаз и чувство на самом большом и вообще благоустроенном соборном Евфросиниевском кладбище, где имеется и церковь, обращенная к востоку. К востоку обращенных надгробий имеется лишь: 1831 г. 1, – 1832 г. 1, – 1840 г. 1, – 1841 г. 1, – 1842 г. 2, – 1845 г. 2, – 1846 г. 1, – 1848 г. 2, – 1850 г. 1, – 1852 г. 3, – 1853 г. 1, – 1854 г. 2, – 1855 г. 1, – 1856 г. 1, – 1859 г. 1, – 1860 г. 2, – 1861 г. 4, – 1862 г. 1, – 1863 г. 1, – 1865 г. 3, – 1866 г. 3, – 1867 г. 3, – 1868 г. 7, – 1869 г. 8, – 1870 г. 3, – 1871 г. 5, – 1872 г. 7, – 1873 г. 1, – 1874 г. 3, – 1875 г. 2, – 1876 г. 7, – 1877 г. 1, – 1879 г. 4, – 1880 г. 6, – 1881 г. 8, – 1882 г. 2, – 1883 г. 2, – 1884 г. 1, – 1885 г. 1; – т. е. сравнительно число незначительное и как бы особенное, как бы некоторое исключение составляющее, – но, как таковое, то, по нашему мнению, особенно на месте ценное в смысле верности следованию заветам Святого Православия и в Православии исповедания Веры Православной. При громадной численности могил на кладбище – особенно Евфросиниевском – и на могилах крестов, камней, памятников, видим, что почти на всех могилах сии кресты, памятники, плиты находятся и помещаются именно в западной части могил, обращенно покатостью, или лицевою стороной в сторону восточную, так что и при совершении панихидных богослужений при могилах и священнослужащий и предстоящие обращаются, в большинстве случаев, вообще лицом к сей лицевой стороне их крестов, памятников и плит, т. е. в западную сторону, к западу зря. А между тем, когда покойное тело находится во св. храме, св. икона его – в восточной от него стороне, как и вся алтарная святыня, так же и при погребении св. крест несомый, обычно, впереди погребальной процессии и св. икона покойника становятся у восточной оконечности могилы и богомоление заупокойное, последнее при опущении гроба в могилу, совершается обращенно к ним, в ту же восточную именно сторону. Видимо, сила Западного влияния неотразимо сказывается здесь и в сем деле – в убранстве наших Православных могил на наших Православных кладбищах; – и грустно тут то, что оно не только не отражается и не вырождается, а водворилось и состоит как в праве надлежащего гражданства. Но вот что писал приснопамятный Митрополит Московский Филарет 1856 года 27 ноября, по поводу подобной постановки надгробий на одном из кладбищ его паствы: «1) правила Православной церкви повелевают молиться на восток, почему молитвенные здания устрояются так, что алтарь, или иконостас внутри зданий – на восточной стороне, а вход – с запада. А ежели образ Господа Вседержителя в надгробной усыпальнице написан на западной стороне, так что обращающемуся к нему необходимо молиться на запад, то это в противность правилам Православной церкви. 2) Как сие нарушение правила всем известного – не без причины: возникает подозрение, что сие делается в духе сектаторства и под. Когда усопший приносится в церковь: он обыкновенно поставляется лицем к востоку, как бы молящийся вместе с предстоящими, также зрящими к востоку. Так поступается и на могиле. Только пред почивающими святыми мощами и святыми молящиеся становятся по возможности так, чтобы зреть им в лице. Посему не без основания можно полагать, что устраивают надгробия сектаторы так, чтобы похороненным под ними обращающиеся к ним смотрели в лицо им как бы святым». (Душен. Чт. 1883 г. XI: 380). А мы прибавим, что как обращение костелов к западу и могильных надгробий на латинских кладбищах Вильны вообще, как и в др. местах – к западу, имеет в виду обращение зрения всего здесь латинского, всего римляно-католического именно к Риму, к сему западу, столь дорогому вообще для состоящих под главенством папы, при общем к сему тяготении и ревнивом такого тяготения охранении, по догматическому значению сего Западного главенства, – или же следовании за воззрениями на дело лютеран и вообще чтителей Запада: то нельзя не усматривать и у нас, на нашей, между прочим, кладбищной наличности, может быть, как вообще и надо полагать, бессознательного сим увлечения, или простого следования за теми, кто и незримо, но очевидно ловко и метко склоняет то и другое и третье в свою сторону. Припоминается нам при этом слово одного из иерархов нашей Российской церкви: «безсознательность – не оправдание и следование за другими безотчетное – не высокое извинение, – если сделано не надлежащее сознательно, по принципу – дурно и больше чем дурно, – а если безсознательно – еще хуже и постыднее для мыслящего и обязаннаго быть мыслящим существа». – Могильные памятники и вообще надгробия в самой их постановке суть безмолвные и вековечные свидетели истории времени, немые, но упорно неотразимые. Унии уже 50 лет нет у нас, а с нею и к Западному склона: время и следам ее исчезать. Давно рассказано, показано и доказано, что край Западный не польский край и Вильна не польский град, а вот на могилах латинских кладбищ Вильны, т. е. римско-католических, решительно все вырезки и выливки на плитах и памятниках, все на крестах надписи исключительно, как в прежнее время делались и были, так и ныне делаются и существуют на языке польском и буквами польскими и латинскими, как бы в стране исключительно польской с говором или языком исключительно и единственно польским. Сюда же относится и то, что множество распятий на крестах и памятниках – резных, выливных с одним гвоздем в ногах Спасителя – конечно, тоже не по завету святой Православной церкви видится всюду на кладбищах Вильны Православных, – хотя и не исключительно, конечно, все они таковы, к отраде и твердости Православного чувства. Повторим здесь то, что уже было не раз выражено нами в нашей книжке: «Почему вообще в Православии крестят именно погружением в воду?» – «С принятием инославных и не могущих называться Православными обычаев и мнений, мы – Православные Христиане – состоим в опасности унизить и разрушить вселенский древний чин Христианства, держимый нашею Церковью свято и не нарушимо. И изменение, отступление в одном, обыкновенно, ослабляет и подрывает целость и твердость всей Веры, – как равно на оборот: неуступное держание своего, не безразличное отношение к делам своего правого вероисповедания – еще более укрепляет это свое, при несомненно высоком достоинстве его и чистейшей святости. А это уже не малость. К этому уже не след относиться безразлично» (стр. 27–28, изд. 2). Положение же наше здесь в Вильне, нас Православных, и нахождение – есть миссионерское, актуально историческое.

Июль 1891 года.
г. Вильна.
Свято-Троицкий монастырь и Литовская в оном Православная Семинария.

Примечание. В тексте сохранены все цифровые ссылки на номера могил и отделений, а также все исторические имена, даты и особенности стиля оригинала. Текст представляет собой важный исторический документ о православных кладбищах Вильны, их судьбе, утратах и благоустройстве, а также содержит подробные биографические сведения о купце Тихоне Зайцеве и других деятелях.