Из воспоминаний

В Российском государственном архиве Военно-морского флота среди многочисленных свидетельств минувших эпох хранятся воспоминания офицера советского флота А.П. Белоброва. Объем их и подробность сообщаемых сведений внушают глубокое уважение. Конечно же, выпускник Морского кадетского корпуса подробнейшим образом описывает годы учебы.

См. также статью: "Белобров Андрей Павлович, инженер-капитан 1-го ранга" 

Белобров Андрей Павлович в 1956 г. Фотография, г. Ленинград, 1956 г.
Фотобумага, фотопечать, 16,5х11,6 см.
ФГБУК "Государственный объединенный музей-заповедник истории Дальнего Востока имени В.К. Арсеньева"

Их автор, Андрей Павлович Белобров, родился 1 октября 1894 г. в семье офицера Корпуса флотских штурманов, командира Ревельского плавучего маяка П.П. Белоброва (прим. дед Андрей Павлович Белобров - Василий Осипович Белобров – участник обороны Севастополя 1854-1855 гг., командир роты Севского полка 9 пехотной дивизии). Вслед за двумя старшими братьями он в 1909 г. поступил в Морской кадетский корпус. По окончании участвовал в Первой мировой и Гражданской войнах, сидел в тюрьме, преподавал в вузах, писал научные труды по мореходной астрономии, гидрографии.

Воспоминания А.П. Белоброва отличаются от большинства других тем, что в них практически не содержится традиционных пересказов легенд корпуса, историй о травле преподавателей и т. д. Основное место занимает учеба, преподаватели в первую очередь оцениваются по тому, сколько знаний они дают воспитанникам. Имена, имена... И о многих офицерах и товарищах есть краткие, но важные замечания — чем он был интересен, что с ним стало в дальнейшем. На постановку учебного процесса мы смотрим глазами человека, много лет прослужившего в советских высших военно-морских учебных заведениях и потому имеющего прекрасную возможность сравнивать.

Публикация осуществлена по машинописному экземпляру воспоминаний, хранящемуся в личном фонде А.П. Белоброва¹.

¹ Ф. р-2226. Оп. 1. Д. 198. Л. 94-223. Фрагмент из воспоминаний, описывающий пребывание автора в тюрьме во время «фильтрации» 1921 года, опубликован: «Мы, возвратившиеся из тюрем, отделались легко». Как большевики «фильтровали» флотских офицеров / Публикация М. Малевинской // Источник. 1996. № 3. С. 64-81.

Морской корпус

См. статью: Морское училище.

В самом начале 1909 г. я твердо решил поступать в Морской корпус. Как это случилось, я не понимаю, потому что до этого я считал, что буду филологом, тем более что я неспособен к математике. Тем не менее мое новое решение было принято. Однако для осуществления этого решения надо было подготовиться. Препятствием, чтобы попасть в корпус, могло послужить состояние кожи на всем моем теле. С детства я ощущал зуд на коже, из-за которого я был весь в расчесах. Было решено начать лечение. Примерно с февраля меня начал лечить доктор Гармс². Он был младшим врачом Ревельского полуэкипажа. Он прописал мне ванны с серной печенью. Затем особые втирания на ночь в виде шариков — «Пизослс» (?). Для принятия ванн мне приходилось ходить на Коломенскую улицу в «Ванны Штемпеля», помещавшиеся в подвальном этаже, где имелась и прачечная, в которой отбеливали крахмальное белье. Лечение прошло успешно, и, чтобы иметь уверенность, что я принят для приема в корпус, при содействии Марии Николаевны Федоровой³ я ездил в апреле в Петербург, в корпус, и прошел там предварительный медицинский осмотр. Первым делом мне предложили прочесть вслух, чтобы убедиться, что я не заика; затем проверили, что я не дальтоник, а затем я прошел через врачей. Зрение у меня оказалось полное (обоими глазами), и я был признан годным к поступлению.

² Гармс Вильгельм Федорович (18.05.1873 — ?), доктор медицины, коллежский советник (23.12.1909). В службе с 1898 г. В 1909 г. — младший врач Ревельского полуэкипажа. Консультант по хирургии временного морского госпиталя морской крепости Императора Петра Великого (1914-1917), временный консультант Эстляндской Крестовоздвиженской общины Красного креста (1909-1917).

³ Федорова Мария Николаевна, жена Ф.И. Федорова.

Сразу же после окончания учебного года в гимназии я приступил к подготовке в корпус по специальной, типографски отпечатанной программе в среднем общем классе у Михаила Ивановича Берлинского. Он готовил к поступлению в корпус Лешу, затем Митю, а после них еще ежегодно готовил молодых людей. Он был гражданским инженером, и когда я перешел к нему, он уже обладал большим опытом в этом деле. В тот год летом он жил на даче в новых домах за Мартенбергом, во втором этаже. Ежедневно к 9 часам утра я приезжал к нему на велосипеде. Дорога туда была по берегу моря, за памятником «Русалке», затем я поднимался на гору Мартенберг, там проезжал небольшое расстояние по шоссе и проходил немного к новым дачам. Приходилось бывать и в дождливые дни. Нужно было ходить пешком километра 3,5. Михаил Иванович исключительно ясно объяснял, причем свои объяснения он карандашом записывал в тетрадь. Поэтому по арифметике и по алгебре я получил содержательные, хотя и краткие, конспекты. По геометрии мне пришлось переучиваться, т. к. требовался учебник Давыдова, а в гимназии проходили по Киселеву, где доказательства несколько различались. С Михаилом Ивановичем кроме математических предметов я занимался еще: физикой (которую я не проходил), естествоведением, историей, географией с техническим черчением — все в пределах, требовавшихся программой. По закону Божию и русскому языку я переходил в другую комнату к его жене — Калисфении Федоровне (урожденной Зробок — дочери офицера Двинского полка). Катехизис пришлось переучивать, т. к. в гимназии проходили по Лаврову, а здесь требовалось по Филарету, где изложение велось по-старинному — вопросами и ответами (например, почему сне важно блюсти и т. п.). Ежедневно мне к следующему разу давались задания и задавались задачи. Освобождался я около 12 часов дня и возвращался домой. Два или три раза в неделю кроме того я занимался французским языком по часу с мадмуазель Ингельдер. Сперва она жила в городе на Кожуховской улице, а затем она перебралась на дачу на берегу моря. Занятия с нею были очень продуктивны.

Заданные мне уроки я выполнял в разное время суток и тратил на них мало времени. Это подтверждается тем, что жившие над нами сестры В.К. Тиханова говорили Маме, что я мало занимаюсь и, если я поступлю, то это будет чудом. Действительно, я не чувствовал особого напряжения, и у меня не осталось воспоминания об этом лете, что я не отдохнул. Отмечу еще, что в течение всего лета я продолжал брать ванны с серной печенью и раза два-три в неделю ходил для этого днем в «Ванны», помещавшиеся на летний период около сада-ресторана «Салон».

31 мая 1909 г. Маме прислали извещение из корпуса о том, что согласно ее прошению я допускаюсь к конкурсным экзаменам, а 13 августа должен явиться на медицинский осмотр. Относительно медицинского осмотра у нас возникло сомнение, что это ошибка, т. к. я уже прошел через него, но оказалось, что мне все-таки надо снова проходить.

Таким образом, в августе я с Мамой поехал в Петербург. Медицинский осмотр прошел благополучно.

Экзамены продолжались с 17 августа по 2 сентября. Письменные экзамены проводились в Столовом зале. По алгебре и геометрии я получил по 7 баллов, т. е. неудовлетворительно, но в среднем после устных экзаменов у меня оказались удовлетворительные баллы. Помню, что я слабовато отвечал по истории и по русскому языку; за меня говорили экзаменаторы по этим предметам. Я очень плохо помнил попавшееся мне содержание «Князя Серебряного» А. Толстого, т. к. прочел его давно, но, тем не менее, все сошло. В итоге я был принят на казенный счет. В связи с этим мою пенсию Маме перестали выплачивать, и она перешла на получение своих 73 руб. 40 коп. в месяц. Таким образом, я был принят в средний общий класс Морского корпуса, что соответствовало шестому классу кадетских корпусов (примерно).

9 сентября 1909 г. я явился в Морской корпус в 5-ю роту и был зачислен в 26 класс. Командиром моей роты оказался капитан 2 ранга Николай Александрович Корнилов (по прозвищу Макака). Очень хороший человек, не интриган, причем кадеты над ним слегка посмеивались, но все же его уважали.

Отделенными начальниками в нашей роте были: подполковник по адмиралтейству барон Типольт Николай Аполлонович; он окончил Морское училище в 1886 г., и его работа ограничивалась только дежурствами по роте раз в пять суток; на дежурствах он занимался геральдикой — это был его конек. Следующим по старшинству был лейтенант Михайлов Павел Иванович (выпуска 1902 г.) — был отделенным начальником класса № 24; лейтенант Гернет Владимир Викторович (вып. 1905 г.) — класс № 25, мичман Страхович Николай Васильевич (вып. 1906 г.) — класс № 23 и, наконец, отделенным начальником моего 26-го класса с октября стал Митя, т. к. он прикомандировался к Корпусу. Почти одновременно с ним, но несколько позже, прибыл лейтенант Шанявский Игнатий Игнатьевич (вып. 1904 г.), который стал моим отделенным начальником, а Митя остался как бы его помощником.

Сразу же по прибытии нас переодели во все казенное, но без погон, и фуражку мы сперва носили без ленточки. После классных занятий нас, вновь поступивших, стали ежедневно обучать строю. Занимался с нами боцманмат Герасимов. Обучение строю продолжалось до конца октября, после чего нам выдали ленточки на фуражки, погончики на голландки, которые мы носили повседневно с застегнутыми воротничками без матросских синих воротников (которые после революции стали называться гюйсами), затем выдали мундиры, шинели и палаши с красными ременными темляками.

Классных занятий у нас бывало по 5 уроков в день. В классах мы сидели по алфавиту, начиная с задней скамейки. Столы в классах были дубовые, с горизонтальной верхней доской, на которой были укреплены чернильницы. За каждым столом сидело по 4 человека на дубовых же скамьях. Все 5 лет моего обучения в Корпусе на одной скамье со мной сидели: Ахрамович Игорь, Берсенев Анатолий, Бугаев Георгий и я у прохода, а за проходом следующим за мной был Ганенфельд Николай Владимирович.

В моем классе преподавали: алгебру и геометрию — доцент Горного института Петров, физику — полковник Кутневич Василий Михайлович (мы его называли «гроза Морского корпуса»); он здорово требовал и ставил колы, но предмет мы знали неважно; техническое черчение — ст. лейтенант Павел Яковлевич Павлинов («Лошак»); историю — глубокий старик Фалеев, заведующий классной библиотекой; он преподавал очень скучно, и мы над ним посмеивались, а Игорь Зайцевский на каждом занятии рисовал его в латах или в виде ангела на аэроплане и т. п.; по географии — подполковник Шмидт Николай Владимирович, очень подтянутый офицер, переходивший из флота в гвардию и окончивший Академию Генерального Штаба; естественную историю — Андроник Лукич Павлович, чудаковатый, старый преподаватель корпуса, говоривший с украинским акцентом; русский язык — Петр Максимович Филонов, очень пожилой, говоривший в нос, читавший довольно скучно и монотонно, не обращая особого внимания на то, как мы слушаем; впрочем, иногда он останавливался и говорил нарушителю, что он отметит у себя в книжке против фамилии нарушителя «г» — говорун; он был старцем и выпустил в корпусе много десятков выпусков. По французскому языку — Иван Львович Гризар. Он был действительным статским советником, и мы обращались к нему «Ваше превосходительство». Он вел нас 4 года, и начиная со второго года на каждом занятии Ахрамович вставал и, получив разрешение, говорил: «Ваше превосходительство, вы похожи на Александра III!» — но старик не обижался и говорил: «Сесть». Он был очень вежливый и образованный человек, прекрасно знавший историю, носил седую аккуратную бородку и абсолютно не походил на Александра III. Английский язык преподавал мистер Брей — автор учебника «Скотт и Брей»; основная его работа была в Лицее. Он был несколько надменным и держал себя с английским достоинством, но к нашему классу относился, особенно в последние два года преподавания, особенно хорошо, т. к., узнав, что он где-то вытянул себе ногу и не был на занятии, мы послали ему сочувственную телеграмму ради балагана, а он расчувствовался. Чтобы подогнать нас по английскому языку, с ноября нам ввели два раза в неделю дополнительные вечерние занятия. Вел их мистер Риджес — полупочтенного вида, плохо говоривший по-русски, в коричневом костюме. Мы настолько плохо вели себя на его занятиях, что через некоторое время на них в роли классной дамы всегда присутствовал Шанявский или Митя. Мы сразу же ввели перед началом занятия читать молитву, шумели, разговаривали, спрашивали его, не из приказчиков ли он и т. п. Один раз на его занятие пришел инспектор классов генерал-майор Бригер и сел на последнюю скамейку. Он был маленького роста и его не заметил опоздавший на урок Сланский. Шутки ради докладывая преподавателю: «честь имею явиться», он добавил громко извозчичье ругательство, а когда повернулся и увидел Бригера, то сразу же побледнел. Мы все замерли. У Бригера на лице было сомнение, он не поверил своим ушам, но через мгновение громко и властно сказал «садитесь», и тем дело кончилось. Эти занятия особой пользы не принесли. Закон Божий преподавал новый корпусной священник о. Дмитрий Удимов, человек мирный и спокойный⁴.

⁴ Борис Б. Лобач-Жученко писал о жизни корпуса в 1916 г.: «Не радовали и дворцовые события, о которых нам усердно сообщал законоучитель, священник с академическим образованием, Дмитрий Иванович Удимов. В памяти остались его смелые суждения о духовной близости царицы с Распутиным. От него мы узнали об убийстве Гришки Распутина много больше, чем писалось в наших газетах. Впоследствии я встречался с Дмитрием Ивановичем, поступив в Красную морскую академию, в которой он служил делопроизводителем. Хотя он сложил с себя священнический сан, это не спасло его от расстрела» (Лобач-Жученко Б.Б. Записки последнего гардемарина. М., 1993. С. 71).

По сравнению с гимназией отношение к учащимся в корпусе было лучше, чем в гимназии. Нас называли на «вы», и не чувствовалось, что преподаватели считают себя какими-то особенными людьми, превосходящими учеников, как это чувствовалось в гимназии.

Распорядок дня у нас был такой. Побудка в 7 ч. 15 м.; чай со свежей, своей выпечки, французской булкой; 8 ч. 10 м. прогулка ротой по 10-й линии, Большому проспекту, 9-й линии и по набережной в корпус под командой фельдфебеля (дежурный офицер по роте шел рядом по тротуару) и с унтер-офицерами в строю. Прогулка занимала минут 20. С 9 ч. до 11 ч. 50 м. три урока; в 12 ч. завтрак из одного горячего блюда; чай со своей выпечки чудной, мягкой, пеклеванной булкой; после утреннего чая и завтрака все возвращались из столового зала без строя, по способности. С 12 ч. 40 м. до 14 ч. 30 м. — два классных занятия; с 14 ч. 40 м. до 16 ч. 30 м. внеклассные занятия: 2 раза в неделю практические занятия, например в физическом кабинете, 2 раза в неделю гимнастика и один раз — ротное строевое занятие. По четвергам классные занятия начинались в 10 ч., т. к. время после утреннего чая отводилось на батальонную прогулку (гардемаринский батальон выходил на прогулку по средам в те же часы). Батальон был трехротный и командовал им Н.А. Корнилов верхом на коне вместе с адъютантом корпуса С.А. Паскиным, тоже верхом, на втором коне. Кони приводились из придворных конюшен красивые, но спокойные. На них приезжали форейторы, которые во время прогулки шли пешком по тротуару около всадников. Впереди шел корпусной оркестр музыкантов, а перед ними барабанщики и флейтисты, как в гвардейских частях. Музыканты, барабанщики и флейтисты были штатные — матросы. В первые годы вместо флейтистов были горнисты. Они под барабанный бой играли во время перерывов оркестра. Маршрут прогулки обычно был через Николаевский мост по Английской и Адмиралтейской набережным, через Дворцовую площадь по Морской, мимо Исаакиевского собора и Сената и снова по Английской набережной и Николаевскому мосту в Корпус. Возвращались обычно около 9 ч. 30 м. Прогулка бывала с ружьями «на плечо», причем ружье несли все время на левом плече; поэтому многие у нас подвешивали ружье за спусковой крючок на шнурке с колечком, но я этого никогда не делал, т. к. это мне не нравилось — жульство.

Я отвлекся. В 17 ч. бывал обед: суп, мясное блюдо и пирожное. К обеду в никелированных кувшинах подавалась вода и в серебряных изящных кувшинах — хлебный квас. Серебряные кувшины делались из старых галунов, нашивавшихся на погоны и на мундиры в виде катушек на рукавах и на воротниках. Для питья служили кружки фаянсовые без ручек с гербом училища. Посуда была тоже фаянсовая белая с гербом корпуса черного цвета на каждой тарелке. Блюда подавались на каждые два стола дневальными — вольнонаемными вестовыми. Во время обеда по понедельникам и четвергам на хорах играл корпусной духовой оркестр музыкантов под управлением капельмейстера Леонова. На каждом полустолье заранее клались отпечатанные на гектографе программы. В эти дни мы входили в зал под марш и также выходили строем. За каждым столом сидело по 14 человек, причем на председательском месте со стороны окон обязательно сидели унтер-офицеры. Стол делился на полустолья, и на каждое из них блюда и миски подавались отдельно. Столовые ложки были серебряные. Каждому полагалась полотняная салфетка, подававшаяся в заномерованном кольце, и каждый брал салфетку под своим номером.

Обед заканчивался в 17 ч. 35 м., и после этого нам предоставлялось свободное время. Можно было ходить в лавочку, помещавшуюся в подвале на углу набережной и 12 линии. Для нас имелся ход со двора. Лавочка эта содержалась Морским потребительским обществом, и в ней покупали сласти и папиросы.

Забыл отметить, что изредка во время обеда оркестр играл какую-то пустую вещь «Сиамский парад», и вдруг установилась традиция ей подпевать; сначала подпевали немногие, а затем почему-то стали петь почти все. Это явно не нравилось начальству, и это же подзадоривало. В итоге «Сиамский парад» был совсем изъят из программ⁵.

⁵ В рассказе «Тень воеводы (В Морском корпусе зимой 1909 года)» Н.П. Солодков писал: «Одна только вещь, которую в конце концов сняли с программы, непонятным образом действовала на всех. Вещь эта называлась “Тень воеводы”. При ее исполнении, обычно к концу обеда, разговоры смолкали и чувствовалась какая-то настороженность. Красивая музыка, начинавшаяся совсем тихо и постепенно, как бы приближалась, переходя в тяжелые и мощные аккорды, рисовала картины для фантазии мечтательных натур... — старинный замок с шумом деревьев заглохшего парка и мелодиями его мирной жизни, через которые откуда-то издали начинают пробиваться звуки военных мотивов, точно появляются тени прошлого, и среди них все резче и резче выделяется тяжелой поступью тень воеводы... Что-то вроде электрического тока невидимо пробегает по залу. Разговоры стихают... Дежурный по корпусу штаб-офицер, в сюртуке, с фуражкой под мышкой, встав от своего стола, нервно прохаживается по середине Столового зала. И вдруг... то там, то здесь, то за столами второй роты, то у старших гардемарин, которых, кстати сказать, запрещено было называть старшими, то за столами третьей, начинается едва уловимое подпевание оркестру. Начальство, — дежурный по корпусу, дежурный по батальону и три дежурных по кадетским ротам офицера, а иногда и кто-нибудь из ротных командиров, зашедших послушать музыку, — вначале не обращает на это внимания. Оркестр все громче и громче играет мелодию. Уже слышен звон доспехов, бряцанье сбруи коней. Врываются ноты диссонансов, сопровождаемые подвыванием "любителей музыки". Подпевание усиливается. Дежурные по кадетским ротам офицеры, встав из-за стола, находятся около своих рот. Очаг крамолы, конечно, у гардемарин. Дежурный по батальону офицер, в строевой форме, с саблей и револьвером у пояса, медленно проходит мимо гардемаринских столов, строгим взглядом осматривая их. Но Столовый зал — это не комната, а огромной величины помещение, которое "объять", со всеми присутствующими, в один взгляд невозможно. Там, где он и куда он смотрит, все спокойно, даже более чем спокойно, а подпевание продолжается... Неуловимое, расплывчатое, как сама "тень воеводы", вспыхнет одной строфой мотива и замолкнет, то под самыми хорами у младших гардемарин, то в середине, у памятника Петру I, то на другой стороне зала, под беломраморными георгиевскими досками. Мелодия перешла уже в торжественно-триумфальные звуки марша. Оркестр делает особое ударение, со звоном тарелок на последних нотах такта. Этого уже никто выдержать не может, и все, кто находится в относительной безопасности от взоров начальства, враз ударяют ладонями так, что звенит вся неубранная посуда на столах. Почти одновременно дежурный офицер по корпусу машет фуражкой и горнист дает отбой. Весь корпус с шумом поднимается из-за столов. Обед окончен. Пропета молитва. Под веселые звуки марша шесть рот расходятся по своим помещениям, довольные обедом, музыкой и весело проведенным временем» (Солодков Н.П. Морские рассказы. Париж, 1968. С. 27-28).

С 19 ч. до 21 ч. мы обязаны были сидеть на местах у своих конторок. Время отводилось для самостоятельных занятий. Мы не имели права сходить со своих мест и громко разговаривать. Для поддержания порядка с нами же сидели наши унтер-офицеры, но они часто уходили в свою роту к своим товарищам. Но и без них порядок поддерживался, т. к. если становилось шумно, сразу же приходил дежурный офицер.

Ротные помещения представляли собой залы; вдоль окон и стен стояли конторки и под ними табуреты. Конторки представляли собой столы березового дерева, с неширокой верхней горизонтальной доской и тремя ящиками, разделенными переборками. Каждый ящик закрывался крышкой, верхняя плоскость которой была наклонной и служила столом. Запоров у крышек не было. Конторки распределялись по классам, причем кадеты и гардемарины получали свое место по алфавиту фамилий. Первая конторка каждого класса предоставлялась унтер-офицеру. В конторках хранились книги и тетради, и обычно в шкатулке на ключе хранились личные вещи и письма. Обратная сторона крышек покрывалась цветной бумагой по вкусу хозяина, бумажной с фамилией владельца и украшалась открытками, фотографиями и т. п.

Во время самостоятельных занятий разговор можно было вести между тремя-четырьмя человеками, ближайшими соседями. Первый час обычно проходил тише, чем второй. В зависимости от объема заданий иногда последние полчаса уже никто ничего не делал и тогда уже разговор велся между всеми, но тихий.

В 21 ч. 15 м. нас отводили в Столовый зал на вечерний чай. К чаю давали своего печения белую, круглую, в виде розанчика, булку и по ломтю чайной колбасы или по холодной котлете (их называли «покойники»).

Перед обедом общим хором пели молитву и также после обеда. Никто не крестился.

В 21 ч. 35 м. роты строем выводились в ротные помещения; там перед строем читались касавшиеся роты приказы по корпусу, объявлялось о взысканиях, объявлялся состав наряда на следующий день и т. п. По пятницам, обычно вечером, командир роты Корнилов подводил итоги по учебе и дисциплине и объявлял, кто на сколько очередей остается без увольнения. В гардемаринских ротах в это же время бывала перекличка, и каждый взводный унтер-офицер громко докладывал фельдфебелю о количестве больных, арестованных и т. п. Если присутствовал кто-нибудь из офицеров, то после унтер-офицеров фельдфебель докладывал офицеру общий итог отсутствующих во всей роте. После этого нас поворачивали лицом к ротному образу, и мы пели положенные молитвы, а в последние годы моего обучения после молитвы нас поворачивали в прежнее положение, и мы пели национальный гимн. Это делалось, вероятно, в противовес революционным настроениям за стенами училища. Такой метод, конечно, наивен, но нас так мало интересовала политика, что никто об этом не говорил и не обсуждал целесообразность пения гимна. Выполняли совершенно машинально.

В роте у меня были братья Митя и Леша. Они окончили корпус: Митя в 1910 г., а Леша в 1911 г. Леша учился все время отлично и кончил с занесением на мраморную доску. Митя кончил хорошо, но не столь блестяще. Учился я поначалу средне, т. к. после гимназии я не привык к новой обстановке. Постепенно я начал втягиваться и приноравливаться.

Вскоре после начала занятий я познакомился с командиром 4-й роты Федором Ивановичем Федоровым (звали его Долговязый Федор). Моя фамилия была ему уже известна. Придя к нему в квартиру в третьем этаже главного здания, я познакомился с его женой, урожденной Каразиной, — Марией Николаевной. Они были очень милы и любезны.

В 5-й роте я, как и многие другие, по субботам увольнялся в город и возвращался к 10 ч. вечера, чтобы явиться в корпус к 12 часам ночи. Кадеты, которых посещали родственники, обычно увольнялись и завтракали с ними, но так как у меня никого не было, я обычно проводил субботу дома у Марии Николаевны. Они с Федором Ивановичем иногда уезжали, а я оставался у них.

Одновременно со мной в корпус поступили мои ревельские знакомые: Ганенфельдт Николай Владимирович, Шульц Гай (он же Лев Эвальдович), Сафонов, Богоявленский и другие. Шульц Гай, Сафонов и Богоявленский вместе с некоторыми другими составили компанию, которая чаще всего получала взыскания. Один раз Митя решил взять их на испуг и, разбирая какой-то случай, когда никто не сознался, сказал, что он знает, кто виноват, и назвал фамилии виновных совершенно правильно. Этот случай вышел боком для меня. Вся эта компания обвинила меня, что это я их выдал брату моему. Об этом я рассказал Мите, и он сказал, что уладит дело. По-видимому, он собрал их и убедил, что разгадать виновников нетрудно, а я совсем ни при чем. В общем, все уладилось, и обвинение с меня было снято. В итоге я всегда с Сафоновым был в плохих, а вернее ни в каких отношениях.

Унтер-офицерами у нас были гардемарины 2-й роты, т. е. из среднего специального класса (во всех кадетских ротах). Назывались они вице-унтер-офицерами и носили на погонах одну желтую нашивку с красными нитками по краям (как в гвардейских частях). При Мите (он тоже носил нашивки) у унтер-офицеров были белые с красной ниткой посредине — как фитиль керосиновой лампы. При Леше (он тоже носил) нашивки были желтые, как на флоте.

Вице-фельдфебелем нашей роты был Смирнов Георгий Яковлевич, вице-унтер-офицером моего класса был Сакко, и вторым Павлов Владимир. Вице-унтер-офицером моего взвода был Сурандер Ахиллес Акселевич; он был финн и являлся финским стипендиатом. По-русски он говорил хорошо и был приятен в обращении. С ним я сидел за его полустольем вместе с Зерниным Николаем, Афанасьевым Павлом, Чаплиным, Назаревским Николаем и Ивановым Андреем (рыжим), моим соседом по койке.

Состав воспитанников корпуса отличался от состава гимназистов в Ревеле. Все здесь были из интеллигентных семей. Однако это совсем не были напыщенные дворяне, как их представляют себе в настоящее время. Для поступления в корпус требовалось, чтобы отец имел высшее образование. Такое требование являлось уступкой после Цусимы и 1905 г. Уже не требовалось быть потомственным дворянином. Так как все оканчивающие высшие учебные заведения поступали на государственную службу, то они делались личными дворянами. Таким образом, в мое время Морской корпус уже не был привилегированным учебным заведением в той мере, как это оставалось в те же времена для Лицея, Училища правоведения и Пажеского корпуса. Одним словом, большинство моих товарищей в корпусе были сыновьями гражданских чиновников. Большинство из них, как и я, не могли свободно говорить по-французски или по-английски. По прежним понятиям это имело значение.

Однако кое-что в поведении новой для меня, не прибалтийской, а чисто русской молодежи поразило и удивило — манера обиходного разговора: извозчичий язык и матерщина. Такая манера была отнюдь не у всех, лишь у незначительного меньшинства, тем не менее, это явление бросалось в глаза и очень мне не нравилось. Из моего класса наиболее распущенными были молодые люди, готовившиеся в корпус в пансионе Анцева. Анцев был морским офицером и до отставки служил в Морском корпусе, а затем занимался подготовкой молодых людей в корпус, причем всем распорядком в этом пансионе занималась его жена, которая, по-видимому, ведя воспитательную работу и поддерживая порядок в пансионе, не стеснялась в выражениях. Ее лексикон попадал на благоприятную почву.

В одной роте со мной оказался Лёлик Вильгельмс (Алексей) — сын командира Ревельского полуэкипажа; он был моих лет, но в Ревеле учился в Реальном училище; мы изредка бывали в гостях друг у друга. Его брат Петр учился в корпусе вместе с Лешей. Лёлик в корпусе показал себя наивным и смешноватым, а потому над ним всегда посмеивались. Он отстал от нашего выпуска на год после 3-й роты, т. к. был оставлен на второй год.

Особенно памятным остался у меня день 6 ноября 1909 г. — день первого для меня корпусного праздника. Необходимо отметить, что летом 1908 г. директор корпуса, при котором кончил корпус Леша, вице-адмирал Воеводский был назначен товарищем морского министра, а затем в 1909 г. он же сменил морского министра адмирала Дикова. Вместо Воеводского директором Морского корпуса был назначен капитан 1 ранга Александр Иванович Русин, произведенный в 1909 г. в контр-адмиралы. Русин стал вводить новшества и поднимать дисциплину в корпусе. В частности, например, с 1909 г., когда я поступил, он ввел, чтобы гардемарины и кадеты обращались к офицерам «Ваше высокоблагородие» (обращения «Ваше благородие» во флоте не было) вместо практиковавшегося с незапамятных времен в корпусе обращения «Господин лейтенант» и т. п. Кстати, порядок обращения, введенный Русиным по титулу, продержался только один год, после чего был установлен прежний порядок: «Господин мичман» и т. п.

Накануне корпусного праздника занятия заканчивались в 12 ч. и после этого разрешалось увольнение в город до следующего дня 9 ч. утра. В тот же день утром совершалась заупокойная обедня и панихида по убитым, погибшим и умершим воспитанникам корпуса. В церковь направлялись по 2 представителя от каждого класса и по одному офицеру от каждой роты.

В день праздника после обедни, на которую в церковь выводилась в полном составе 4-я рота, весь состав корпуса выводился на парад в Столовый зал в мундирах с винтовками. В 1909 г. парадом командовал начальник строевого отдела корпуса полковник по адмиралтейству А.А. Есаулов, а принимал его морской министр Воеводский. На параде присутствовало много старых адмиралов и старых бывших преподавателей. Перед парадом в Столовом зале служили молебен, во время которого мы стояли в строю в положении «на молитву». Кроме о. Удимова в этот день молебен служил бывший корпусной священник старик Белявский («коза»)⁸. Парад прошел нормально, как обычно. После прохождения церемониальным маршем мы возвращались в роты, ставили винтовки в пирамиды, и почти сразу нас отводили снова в Столовый зал на торжественный обед. На хорах сидели корпусные дамы, которых туда пускали по билетам. Оркестр музыки располагался под хорами. Столы гардемарин и кадетов несколько придвигались к хорам, а около модели брига «Наварин», стоявшей в Столовом зале, накрывались столы для начальства. У каждого прибора клалось отпечатанное в типографии меню, на обороте которого помещалась программа музыки во время обеда. По традиции меню ежегодно бывало одинаковое: 1) бульон с кулебякой, 2) пожарские котлеты с горошком, 3) гусь с яблоками, 4) мороженое и затем кофе и конфеты. Каждому присутствующему полагалась сделанная в форме погона коробка шоколадных конфет; крышка коробки изображала гардемаринский погон. Подавалось и вино (не водка), которое мы пили из рюмок. Во время обеда провозглашались тосты, причем наиболее горячо был принят тост за морского министра, а следующий тост, провозглашенный министром за директора корпуса, вызвал скандал. Со столов старших рот послышался довольно дружный свист, и вдруг лавина гардемарин сорвалась со своих мест и побежала к столам начальства. Мы, младшие, сидевшие ближе к начальству, вскочили на скамьи, на которых сидели, чтобы видеть, что такое происходит, и я прекрасно помню, что увидел взлетающую вверх фигуру человека в красной орденской ленте — это качали морского министра. В это время раздавались крики «ура» и в то же время и свист, а также звон разбиваемой посуды. У меня было впечатление, что происходит бунт! Покачав министра, вся толпа возвратилась на свои места. Все это произошло в самом конце обеда, поэтому начальство поднялось, и нас развели по ротам, как обычно. Скандал этот не прошел даром и закончился репрессиями. Фельдфебель 1-й роты Михайлов Георгий Николаевич («Джонни») был разжалован и отчислен из училища в юнкера флота. Фельдфебель 3-й роты Тирбах — разжалован. Кроме них еще было разжаловано несколько унтер-офицеров, пострадали и рядовые гардемарины. Кроме того, в последующие годы в этот день больше никогда не произносился тост за директора корпуса персонально. Поднимался тост за директора корпуса и всех начальствующих лиц — воспитателей и преподавателей.

Случай этот был демонстрацией против директора корпуса Русина со стороны старших рот, обучавшихся при Воеводском.

Г.Н. Михайлов, будучи юнкером флота, не отстал от своего выпуска и сдал выпускные экзамены весной 1910 г. В 1916 г. я встречался с ним на «Полтаве», когда бывал там у Леши; он был там одним из артиллеристов; он был первым мужем Ольги Ильиничны Селитренниковой.

Вторым особенным событием в конце 1909 г. было участие корпуса в похоронах Великого князя Михаила Николаевича, умершего где-то на юге Франции или в Италии⁹. Он был сыном Николая I и старшим из живших в то время Романовых. Случилось это в декабре. Для перевозки его гроба в Россию был назначен находившийся в Средиземном море в составе гардемаринского отряда крейсер «Богатырь». Для доставки гроба в Севастополь было получено разрешение «Богатырю» войти в Черное море через Дарданеллы и Босфор, через которые наши военные суда не имели права проходить. В Петербург его привезли числа 22 декабря, и нас всех задержали в корпусе, хотя уже начались рождественские каникулы. Батальон гардемарин был поставлен в числе войск, выставленных шпалерами по сторонам улиц, где должна была идти процессия, где-то на Невском. Наш же батальон кадетов был поставлен на Садовой улице против Инженерного замка со стороны Михайловского сада. Из корпуса нас вели строем, и с Дворцовой набережной мы свернули на Мойку по Мошкову переулку (с тех пор я и узнал о существовании Мошкова переулка); очевидно, что мы в тот день прошли мимо дома № 15 по Мойке, в котором мы теперь живем с 1925 г. Погода была неприятная: оттепель, шел мокрый снег. Мы ждали процессию часа два. Когда кортеж приблизился, мы взяли винтовки «на караул». Перед катафалком шло много придворных чинов, затем певчие, духовенство, катафалк, по бокам которого шли пажи в белых брюках со свечами (вероятно, потухшими), первым за катафалком шел царь в форме конных егерей, за ним большая толпа военных (среди них я никого не узнал), затем ехали придворные кареты с царицей и Великими княгинями (их не было видно) и, наконец, военный эскорт — лейб-гвардии Конно-гренадерский полк в касках, черных, с каким-то мехом сверху, и с висящим с них сзади красным суконным треугольником. Процессию замыкала конная артиллерия. Процессия с вокзала прошла по Невскому, Садовой, через Марсово поле в Петропавловский собор в крепости, где и состоялись похороны. После прохода процессии нас отвели в корпус и распустили на каникулы, так что я в тот же вечер уехал в Ревель. Было досадно, что из-за этого случая мы потеряли два дня отпуска.

⁸ Несомненно, о. Белявский был одной из самых ярких личностей среди преподавателей Морского кадетского корпуса конца XIX в. Его страстность давала кадетам повод к многочисленным шуткам. Слово Г.К. Графу: «Много курьезов происходило и с нашим корпусным батюшкой, весьма заслуженным стариком протоиереем Б., человеком ученым и серьезным, но которого за его огромный рост, тонкую фигуру и жиденькую бородку мы прозвали "козой в сарафане". На уроках обычно кто-либо старался вступить с ним в богословский диспут, и старик скоро так увлекался, что весь час говорил и никого не успевал спросить. Он не любил иноверцев, и, чтобы занять батюшку, подговаривали кого-нибудь из них задать ему вопрос о различии вероисповеданий. Если такой иноверец начинал слишком отстаивать свою веру, батюшка в конце концов изводился и кричал: "Молчи, еретик" и к тому же иногда прогонял из класса. Или ему задавали какие-нибудь казуистические вопросы, в особенности из Ветхого Завета. Сначала он не замечал, но затем, поняв, в чем дело, страшно сердился и под крик: "Молчи, пес смердящий" выгонял провинившегося из класса» (Граф Г. Моряки. СПб., 1997. С. 16-17). С нашей точки зрения, замена о. Белявского более молодым, спокойным и веротерпимым о. Удимовым оказалась в русле происходивших после русско-японской войны преобразований в Морском кадетском корпусе.

⁹ Романов Михаил Николаевич, Великий князь (13.10.1832—05.12.1909), генерал-фельдмаршал (16.04.1878). Сын имп. Николая I (1796-1855). Наместник на Кавказе (1862-1881), генерал-фельдцейхмейстер (1881-1909), председатель Государственного Совета (1881-1905). Умер в Канне (Франция), погребен в С.-Петербурге.

В общих (общеобразовательных) классах и в младшем специальном классе обучение велось по урочной системе, т. е. на каждом занятии производился опрос по проходимому материалу, а в среднем и старшем специальных классах была лекционная система с обязательными репетициями в вечернее время. Репетиции представляли собой детальный опрос по пройденной части курса. Для этого каждый класс разделялся пополам, и преподаватели успевали пропускать за 2,5 часа 12–13 гардемарин. Репетиции проводились по заранее объявленному расписанию по вторникам и пятницам с 18 ч. 30 м. до 21 ч.

В каждом классе мы по строгой очереди дежурили. Дежурный встречал преподавателя рапортом и подавал ему рапортичку со списком отсутствующих. После подписи преподавателя рапортичка немедленно вывешивалась в коридоре на гвоздике у дверей класса. Каждый час сотрудник учебного отдела обходил все классы и собирал эти рапортички. Классных журналов не было. Имелась папка для еженедельной ведомости с типографски отпечатанным списком класса по алфавиту. В этой ведомости проставлялись баллы и преподаватели записывали, что проходилось. Эти ведомости по четвергам заменялись новыми; по пятницам они обрабатывались в учебном отделе и передавались ротным командирам, которые решали, на сколько очередей лишать увольнения получивших неудовлетворительные баллы. Свое решение ротные командиры объявляли по пятницам на вечерней справке.

В первом полугодии в 5-й роте я имел: по истории — 7, по алгебре и геометрии — по 8, по физике и русскому языку — по 9, по географии, естественной истории, техническому черчению и французскому языку — по 11 и по английскому языку и закону Божию — по 12. Учебный год заканчивался 30 апреля экзаменами. В среднем общем классе был только один экзамен по географии. Этот курс сводился к изучению морских портов во всех государствах. Экзамен проводился в двух классах 28-го, а в двух остальных — 29 апреля. Годовые баллы у меня были следующие: геометрия — 8, алгебра и история — по 9, физика и русский язык — по 10, естественная история и английский язык — по 11, по техническому черчению, географии, французскому языку и закону Божию — по 12, средний балл оказался 10,55.

С 30 апреля по 7 мая были каникулы перед плаванием. Вероятно, я провел отпуск в Ревеле. В течение же года я имел право увольняться к Марии Николаевне Федоровой. Чтобы получать увольнение с ночевкой вне корпуса, если родители не жили в Петербурге, надо было от них иметь просьбу, куда именно они согласны, чтобы их сын увольнялся с ночевкой. Т. к. первую зиму моего пребывания в корпусе Мама оставалась в Ревеле, Мария Николаевна любезно предложила меня брать к себе. Они с Федором Ивановичем — командиром 4-й роты корпуса, в том году жили в третьем этаже главного здания корпуса. Окна их квартиры выходили на Неву, а квартира была из пяти комнат. Я всегда сперва по субботам приходил к ним и, вероятно, ночевал у них, хотя и не помню, в какой именно комнате. Почти сразу же я уходил к Сереже¹⁰, который последний год учился в университете. Сережа нанимал комнату на 10 линии в д. № 39 в кв. 51. После, когда Митя прикомандировался к корпусу, он нанял в той же квартире другую комнату. Кстати, после перехода в корпус Митя сделал визиты многим офицерам и в то же время директору корпуса; в ближайшие дни сам Русин приходил с ответным визитом к Мите, но, не застав его дома, оставил свою визитную карточку. Все-таки это красиво!

Обычно мы с Сережей и Митей ходили в этот день в Исаакиевский собор ко всенощной, если не шли в какой-нибудь театр. По воскресеньям утром почти всегда мы бывали в Исаакиевском соборе на архиерейской службе. Стояли мы на южном клиросе. Там был прекрасный хор певчих, которые то соединялись, то расходились по своим клиросам. Певчие были в синих контушах. Служба поражала своей красотой. После запричастного стиха мы обычно уходили и ехали в Смольный к тете Оле, где для нас бывала готова ветчина с чудными свежими калачами, чудный чай из фигурных старинных стаканов и разные сласти. Там мы оставались часов до 4-х и затем на трамваях возвращались на 10-ю линию, где хозяйка отпускала обеды. Вечерний чай мы пили с бутербродами с ветчиной или солониной или ели холодный, покупной из колбасной, ростбиф с французской горчицей. Всегда бывало много сладкого: тянучки, пастила, мармелад, малиновые лепешки, засахаренные орехи, обсахаренный мак, рахат-лукум и также шоколадные конфеты от Крафта¹¹. Бывал и просто шоколад-лом Жоржа Бормана¹².

¹⁰ Белобров Сергей Павлович (?-?). Окончил Петербургский университет, впоследствии работал в Главной физической обсерватории в г. Павловске. Брат А.П., Ал.П. и Д.П. Белобровых, сын П.П. Белоброва.

¹¹ В 1914 г. контора фирмы «И. Крафт», производившей шоколадные изделия, находилась по адресу: С.-Петербург, ул. Итальянская, 10. Владельцем являлся Ю.М. Фоман.

¹² Борман Жорж (Георгий Николаевич), основатель кондитерской фабрики в Петербурге (1862). После Октябрьской революции предприятие Ж. Бормана неоднократно меняло названия: кондитерская фабрика имени К. Самойловой, затем «Красный Октябрь», снова имени К. Самойловой.

Увольнение кадет разрешалось до 10 часов вечера. Сразу же по возвращении в корпус мы ложились спать. При этом случалось, что я так наедался сладкого, что у меня делалось расстройство желудка, однако по этому поводу я никогда не обращался в лазарет.

Прием в лазарет бывал два раза в день: утром после утреннего чая и вечером после обеда. Желающие показаться врачу записывались в лазаретную книгу и отводились строем на амбулаторный прием. Принимали по очереди два врача: Эбербах Оскар Карлович и Ливеровский Алексей Васильевич. Первый был маленького роста, быстрый и не очень симпатичный; второй был очень приятный и спокойный. Жуликоватые натуры иногда симулировали, чтобы уклониться от какой-нибудь письменной работы или от батальонной прогулки. Для этого они умели увеличить показание термометра настолько, чтобы это казалось правдоподобным, и они почти наверняка попадали на несколько дней в лазарет. Я по пустякам в лазарете не лежал.

Да. В начале февраля 1910 г. без всякого предупреждения в корпус приезжал царь Николай II. Он был в форме императорского стрелка, любимой им особенно. Это был русский сюртук или зипун, без воротника, из синего сукна, из-под которого была видна шелковая русская верхняя рубаха малинового цвета. Сразу же он начал обход классов. Мой класс был первым в классном коридоре. Он вошел, и дежурный кадет ему отрапортовал, затем он с нами поздоровался, спросил у преподавателя (не помню, кто тогда у нас был), что мы проходим, и вышел. Так он обошел все классы в сопровождении директора корпуса и инспектора классов. Он приехал совсем один, без всякой свиты. По всему коридору было слышно, как последовательно ему отвечают на приветствие один за другим классы. Когда царь прошел в лазарет, находившийся в конце классного коридора, нас послали в роты, откуда с винтовками, не переодевая нас в мундиры, в повседневных голландках с лоснящимися локтями, строем отвели в Столовый зал и построили во взводных колоннах. Вскоре в зал вошел царь со стороны 6-й роты, помещавшейся в отдельной пристройке к Столовому залу в сторону Большого проспекта. Он обошел строй рот, и мы прошли церемониальным маршем и вернулись в роты. Сразу же после этого царь уехал, а нас распустили на три дня. Событие это было в одну из сред. Мне понравилось, что нас не переодели, а мы остались в том виде, в котором ходили обычно в корпусе.

Первое мое учебное плавание проходило на учебном судне «Верный»¹³, а последний (третий) месяц — на учебной шхуне «Забава». Наш выпуск был первым, не проходившим парусную практику; нас не посылали на реи, и мы на «Верном» не ставили паруса. Командиром «Верного» был капитан 2 ранга Галанин, старшим офицером Иванов Владимир Давидович, старший лейтенант из состава корпусных офицеров — не особенно приятный и грубый (вскоре он перешел в Петербургскую речную полицию и был переведен по адмиралтейству); ревизором — Синицын Валериан Николаевич, он был лейтенантом и вскоре перешел штатным отделенным начальником в корпус. С ним я встретился в 1921 г. в тюрьме во Владимире на Клязьме, где он и умер от сыпного тифа. Штурманом был мичман Попандопуло — ограниченный человек, бравировавший умением ругаться, что было чрезвычайно невоспитательно; затем были молодые мичмана Шидловский Вадим Всеволодович и Шильдер-Шульднер — оба только что произведенные в мичманы. Корпусными офицерами были: старший лейтенант Анцев Михаил Рейнгольдович, его невзлюбили кадеты, и затем лейтенант Гернет Владимир Викторович.

¹³ В мемуарах выпускников Морского корпуса учебное судно «Верный» фигурирует постоянно. Нередко его называли «устаревшим крейсером». Это неверно, так как корабль был специально спроектирован и построен как учебный. В конце XIX в. считалось само собой разумеющимся, что будущие офицеры должны в первых плаваниях обучиться искусству управления парусами и пройти «настоящую морскую школу», поучаствовав в тяжелой работе на реях. Как же кадеты воспринимали корабль, когда он только вступил в строй? Приведем несколько отрывков из писем к отцу воспитанника корпуса П.А. Вырубова. «12.11.1895, С.-Петербург. В четверг спускали учебное судно “Верный”, и мы были в почетном карауле. “Верный” замечательно красивое судно; по обводам скорее похож на яхту и отделан как игрушечка. На нем устроены все самые новейшие приспособления: артиллерия вся скорострельная; из орудий четыре крупных системы Канне с броневыми щитами; подача патронов к ним электрическая; котлы на нем Бельвилевские водотрубные и вообще пропасть всяких новостей. Пошел на воду “Верный” необыкновенно плавно и красиво. На спуске присутствовал государь. После спуска завод угостил нас чаем со всякой всячиной, и каждому кадету были выданы на память очень изящно отпечатанные подробные сведения о “Верном”». «11.06.1896, Котка. “Верный” — это то самое учебное судно, которое строилось для нашего корпуса... он, несомненно, лучший по современности и качествам из всего нашего отряда, да и притом, благодаря своим барбетам и трубе, он имеет очень красивый боевой вид, напоминающий отчасти наши прежние корветы». «03.06.1898, Либава. Наш “Верный” прехорошенькое судно, очень удачное по постройке; жаль только, что вследствие поспешности работ он строился меньше одного года, многие детали плохо пригнаны; особенно это заметно в такелаже и механизмах» (Вырубов П.А. Десять лет из жизни русского моряка, погибшего в Цусимском бою (в письмах к отцу). 1895–1905. Киев, 1910. С. 9, 12, 20). Нельзя не отметить, что, если «Верный» и вполне годился для знакомства 14–15-летних мальчиков с морем, то для гардемаринов (последнее письмо П.А. Вырубова написано менее чем за четыре месяца до производства в офицеры) он был уже мало полезен — слишком большой скачок получался между этим кораблем и вступавшими в строй новейшими броненосцами и крейсерами. Учебное судно было построено на Балтийском заводе в 1895–1896 гг. Его водоизмещение составляло 1287 т, длина между перпендикулярами — 62,3 м, ширина — 11 м, средняя осадка — 4,1 м. Четыре котла системы Бельвиля давали пар для вертикальной паровой машины тройного расширения мощностью 610 л.с., что позволяло развивать скорость до 11 уз. Вооружение первоначально состояло из четырех 75-мм орудий Кане, двух 47-мм и трех 37-мм пушек Гочкиса. Имелся один минный (торпедный) аппарат. 25 октября 1917 г. «Верный» доставил в столицу две роты революционных матросов из Кронштадта. Впоследствии корабль, носивший в советское время имя «Ленинградсовет», отличился при прорыве из Таллина в Кронштадт в конце августа 1941, отразив около ста атак немецких самолетов.

9 мая утром весь состав гардемарин и кадет на портовых кронштадтских буксирах был отправлен в Кронштадт. Вещи наши были сложены в простых мешках, называвшихся кисами. Нас высадили в Средней гавани на «Верный». Сразу же нам дали судовые номера и поселили в жилой палубе. Я попал в четвертое отделение. «Верный» был однотрубным, трехмачтовым судном с 6-ю мелкими пушками, с барбетами, постройки 1895 г.

В первые же дни нас погнали в порт принимать шестерки, находившиеся в магазинах около Пароходного завода. Погрузив шестерку на вагонетку, мое отделение повезло ее к судну по рельсам Александровского, затем Константиновского и строившихся в то время для дредноутов (еще был тогда только котлован) доков, и в это время каким-то образом случилось, что через мою левую ногу — через концы пальцев — попала и проехала вагонетка с шестеркой, которую мы толкали. Я не смог идти сам, и меня отвели под руки на судно. Положили в лазарет, и мне пришлось там лежать около недели. Перед этим случаем нас водили на вступивший в то время в строй линейный корабль «Андрей Первозванный». Его строили больше пяти лет. Он был совсем без иллюминаторов, весь забронированный, с мачтами американского типа — в виде ажурных башен (в июле 1914 г. на моих глазах во время мобилизации на «Андрее Первозванном» и однотипном с ним «Павле I» эти высоченные башни были срезаны автогеном наполовину)¹⁴. Моей группе корабль показывал механик (возможно, что это был Константин Александрович Стриж¹⁵), поэтому он более обстоятельно показывал машины, а нас больше интересовали башни и штурманская часть. Корабль казался очень интересным и наиболее современным, хотя этот корабль и «Павел I» оба были неудачны, тем более что в процессе постройки их неоднократно переделывали с целью улучшения; все равно они были тихоходны и отвечали требованиям времен войны с Японией.

Вероятно, из-за ремонта механизмов «Верный» задержался в Кронштадте до моего выздоровления. По выходе из гавани мы сразу пошли в Котку. Вся палуба была заставлена шестерками для нашего обучения. Руководителем моего отделения оказался мичман Шидловский.

Почти весь первый месяц «Верный» простоял в Котке. Ежедневно производились учебные тревоги, и много времени отводилось на шлюпочные учения. Утром сразу после подъема флага день начинался пробегом под веслами. В первые дни нас послали за шестерками, вероятно, к описной барже, стоявшей у о-ва Наблюдений. Когда мы вернулись к кораблю и высадили Шидловского по левому трапу, нас послали на левый выстрел; шлюпку поставили на шкентель, по которому нам предстояло вылезти на корабль. Я не был гимнастом, и, помню, мне было очень трудно перебраться со шкентеля на выстрел. Тем не менее, это удалось, и я сперва сел верхом на выстрел. Дальше надо было встать на выстрел и, держась за леер, пойти по нему к борту корабля. Это было тоже трудно, тем более что я не умел плавать, и мне было страшно, если я упаду в воду. Некоторое время я просидел верхом на выстреле, не решаясь пытаться встать, но на меня смотрели, и я должен был на это решиться и, в общем, с первой попытки мне это удалось, и я попал на корабль. (Выстрел — горизонтальное бревно, укрепленное одним концом к борту судна, с которого свешивались веревочные трапы и канаты с укрепленными на них утолщениями — узлами, к которым привязывалась шлюпки; благодаря этому шлюпки не бились друг о друга на волнении и о борт судна). Интересно, что хотя я, да и многие другие кадеты вели себя на выстреле не лучше меня, никто ни над кем не смеялся, хотя все наблюдали за этой картиной. На второй раз вылезать из шлюпки по выстрелу мне уже показалось легче, а затем я быстро привык и перестал бояться и садиться в шлюпки по выстрелу, и вылезать из них по выстрелу. Много ходили мы на шлюпках под парусами, причем я обычно как баковый гребец выполнял обязанности впередсмотрящего.

Коткинский рейд расположен между островами и представлял собой озеро. Поэтому там не бывало сильной волны, и я никогда там не укачивался.

При несении вахт чаще всего мы исполняли обязанности гребцов вахтенной шлюпки, которая в определенные часы ходила в город. Это было не очень приятно, т. к. приходилось долго грести.

Вскоре после прихода в Котку нас заставили ежедневно перед подъемом флага лазать через фор-салинг. Анцев вызывал нас по фамилиям, и мы по четыре человека по вантам правого борта должны были подниматься на марс, а затем по степень-вантам подниматься на фор-салинг, переходить на левый борт и спускаться по вантам на палубу. В первый раз это упражнение тоже казалось довольно страшным, но потом я привык. Были среди нас экземпляры, которые из озорства поднимались только до фор-марса, там выжидали некоторое время и затем спускались на палубу.

После обеда принято было спать (примерно с 12 ч. 30 м. до 13 ч. 30 м.). Однако, особенно в жаркие дни, дневной сон так размаривал, что я после такого сна долго не приходил в себя. То же бывало и со многими другими кадетами. Поэтому я избегал засыпать днем и обычно во время отдыха писал или выполнял задания, писал письма и т. п. Чтобы приводить нас в норму, сразу после отдыха кадет вызывали на полуют, и мы там минут 15 делали вольные упражнения, а затем сразу же били пожарную или водяную тревогу. Бывали частые тренировки в переговорах по семафору и в вечерние часы по азбуке Морзе фонарями Ратьера. По азбуке Морзе дело было неважно, и мы плохо умели читать до конца обучения в корпусе.

Каждую неделю нам давали новое заведывание помещениями. Это означало, что мы должны были в каждом заведывании изучить все, что в них имеется, и особенно трубопроводы и клапана разных систем затопления, орошения погребов и т. п., причем каждое помещение мы обязаны были вычертить в клетчатой тетради в произвольном масштабе с указанием, где и что в них находится. В тех же тетрадях мы должны были изобразить флаги и значения однофлажных сигналов — эволюционных.

Шидловский был лодырем и мало интересовался нашим обучением, поэтому он не замечал, что на моей шестерке всегда на руле под парусами сидит один Зернин. Только в конце, в июле он стал пропускать через обязанности рулевого остальных по очереди. Оказалось, что мы ничего не понимаем, но все-таки после некоторой практики стали разбираться. Но если бы очередность была с самого начала, то результаты пользования парусами были бы к концу практики много лучше.

«Верный» совершил с нами несколько походов. Мы побывали в Гунгербурге (ныне Нарва-Йыэсуу), входили в реку Нарову, затем в Ревеле (Таллин), в Балтийском порту (Палдиски), в Гельсингфорсе (Хельсинки). В Ревеле мы стояли на рейде. Там я узнал, что Ревельский рейд довольно бурный. Мне несколько раз приходилось ходить на шестерке гребцом на очередной шлюпке по расписанию в гавань и после 16 ч. всегда бывало трудно возвращаться к кораблю из-за поднимавшегося волнения. Гельсингфорс казался заграничным городом.

В Котке по воскресеньям нас отпускали — очередное отделение в город. Там делать было нечего. Город небольшой, на улицах очень немного людно. Интереснее бывало на одном из островов, который у нас назывался прачечным, т. к. на нем располагалась походная корпусная прачечная для стирки нашего белья. Туда нас пускали даже в будни по вечерам. Мы туда с удовольствием ходили и собирали чернику. Один раз я настолько наелся черники, что заболел животом и дня два пролежал в судовом лазарете.

10 июля 1910 г. мы перешли на парусную шхуну «Забава» — 2 класса. Плавание на шхунах было введено после Цусимы при морском министре Бирилеве в 1906 г. Это были двухмачтовые деревянные финские шхуны с косым парусным вооружением. Команды на них было человека 3–4, и потому мы выполняли на них полностью обязанности матросов, начиная с драенья палубы при утренних приборках (на остальных судах мы этого не выполняли; только сами мыли шлюпки). Моей заведомой частью на «Забаве» был нактоуз компаса, и я дольше всех всегда чистил медный колпак. При постановке парусов я попал на фор-стень-стаксель. Командиром «Забавы» был наш ротный командир Н.А. Корнилов. На «Забаве» наша смена совершила переход из Котки в Лапвик по финским шхерам. Во время похода была хорошая погода, но несколько дней было штилевых, и был день, когда мы на шестерках на веслах буксировали «Забаву», и все здорово устали. Мы долго лавировали около Каунисаари, прошли, не заходя, мимо Ловизы, долго проходили Малыми Пеленгами, где именно мы и буксировали шхуну, заходили в Гельсингфорс. В Гельсингфорсе нас увольняли на берег. Далее мы прошли мимо Поркаллауда и через Барезунд подошли к Тверминэ, а оттуда на рейд Лапвик. В некоторых местах мы шли под проводкой лоцмана. После Гельсингфорса погода стала хуже, и были дни, когда шхуну качало, причем я не мог себя пересилить и не выходил наверх при вызовах «все наверх». Поэтому здесь меня расшифровали, что я укачиваюсь, и это отметили в характеристике.

В Лапвике собрался весь отряд судов Морского корпуса; броненосный крейсер «Россия» под флагом директора корпуса Русина, крейсеры: «Олег» и «Аврора», учебные суда: «Рында», «Верный», «Воин», канонерские лодки: «Храбрый» и «Грозящий» и шхуны: «Забава» и «Моряк». Такой сбор был традиционным для проведения гребных и парусных гонок. До этого года гонки обычно проводились в Балтийском порту. В Лапвике их в том году проводили впервые. Видимо, вызвано это было тем, что в прошлом году на рейде в Балтийском порту во время парусных гонок так засвежело, что после того как одна из шлюпок перевернулась, пришлось прервать гонки и собирать шлюпки и доставлять их на свои корабли на буксире паровых катеров. При этом один из гардемарин (Афанасьев) утонул. Кстати, в те же дни на одном из кораблей застрелился гардемарин князь Трубецкой, причем на его похоронах выяснилось, что он был женат (что запрещалось). Вероятно, у Русина из-за этого осталось неприятное впечатление о Балтийском порте. Участвовал ли я в гребных гонках, хотя бы во время пребывания на «Забаве», я не помню.

3 августа нас вернули на «Верный», но где произошла смена, не помню. В течение последних дней плавания мы сдавали экзамены за практику. 8 августа мы возвратились в Кронштадт и на портовых буксирах были доставлены в корпус. В тот же день нас уволили в отпуск, и я на месяц поехал в Ревель. Это было последнее лето в Ревеле.

В июле 1910 г. истекло 10 лет после смерти Ольги Александровны Маневской. Так как она не оставила завещания, то дом, в котором мы жили, принадлежавший ей после ее мужа, по эстляндским законам считался вымороченным и через 10 лет переходил в собственность городу. На основании этого закона город объявил торги на этот дом, и в августе состоялся аукцион, причем дом этот за 21 тысячу рублей был куплен капитаном ледокола «Город Ревель», неким Адеманом. Таким образом, волей-неволей нам предстояло освободить квартиру, а потому было решено, что мы едем из Ревеля.

В предвидении переезда муж нашей добродетельной сестры Мани Костя Дедюров обратился к заведующему аэрологическим отделением Константиновской магнитной-метеорологической обсерватории в Павловске Василию Васильевичу Кузнецову с просьбой устроить на работу в обсерваторию Сережу. В.В. Кузнецов в конце июля принял Сережу к себе сотрудником в изменковое отделение на оклад 60 рублей в месяц. В течение августа Сережа стал подыскивать для нас квартиру в Павловске и выбрал квартиру в д. № 15 по 2-й Матросской улице во втором этаже, в пять комнат.

Таким образом, мое пребывание в Ревеле в отпуске совпало с ликвидацией нашего ревельского хозяйства. Было решено часть мебели продать: трюмо, оттоманку, кровати родителей, дирижабль, большой ковер турецкий и др.; часть вещей подарить, как, например, вольтеровское кресло подарили Прасковье Тимофеевне Хулаковой — старушке; часть вещей оставили нашей старой прислуге Лене Вахтер, прослужившей у нас 20 лет и вышедшей в свое время замуж; наконец, часть вещей и мебели просто бросили, например, аппарат старинный с укрепленным в нем специальным ножом и топором на шнурке для колки толя сахара, затем музыкальный ящик в виде медного барабана с укрепленным на нем медным стальным коротким штырьком, которые при вращении барабана задевали за убыли металлические ребрышки и заставляли эти убыли колебаться и издавать звук; получалась очень мелодичная, нежная музыка. Ящик был длиной около 70 см и был очень тяжелый, нашел его в кладовой на чердаке, вычистил от пыли, смазал и заставил играть. Верхней крышки у него не было; она была отломана. Однако этот ящик обычно вскоре исчезал, очевидно, по маминым указаниям, но через несколько времени я снова находил его на чердаке, чистил и снова налаживал. Так бывало несколько раз.

Для упаковки вещей, которые мы решили взять с собой в Павловск, были наняты «красные папки» — артель носильщиков в последних, выполнявших различные поручения и во время работы носивших красные фуражки. Эта артель Великолепно упаковала в рогожу мебель и в ящики посуду, книги и все прочее и доставила и погрузила в отдельный вагон на товарной станции. Вагон был отправлен малой скоростью, но уже через двое суток около 10 сентября прибыл на станцию Павловск II. Оттуда его привезли на Матросскую улицу примерно на 6-ти возах, что, кстати, в Павловске, где в близлежавших домах постоянно жили люди не особенно состоятельные, произвело на них некоторое впечатление.

В период переезда Митя отсутствовал и находился на крейсере «Олег», где ему предложили остаться младшим штурманом, т. к. в то время в Гвардейском экипаже не хватало штурманов, а Митя уже в 1910 г. стал штурманом I разряда. Леша продолжал быть ревизором на «Александре II» и еще находился в Ревеле, хотя мог попадать домой только по вечерам.

Как я провел свой отпуск, я не помню. Вероятно, много катался на велосипеде. По утрам я любил ездить к заводу «Двигатель» на Лаксберг, чтобы посмотреть, как в 9 ч. 55 м. проходит пассажирский поезд из Петербурга. Там поезд шел под гору, очень быстро и красиво, всегда с двумя паровозами темно-красного цвета. Затем я любил ездить в Екатеринентале по круговому шоссе, мимо большой дубовой рощи к домику Петра I и затем по Подгорным улицам к Зеленому лугу и домой. Почти весь этот путь можно было ехать без рук.

Вероятно, за несколько дней до окончания отпуска я поехал в Павловск, т. к. мне предстояло увезти из Ревеля нашу собаку Билли — прекрасного пойнтера, черной масти с белым треугольником сверху на шее. Я вез его в пассажирском вагоне 3-го класса. Он был очень спокоен и спал около меня. В Гатчине я его выводил на платформу, но он, будучи непривычно для него на цепочке, не сходил. В Петербурге я перевез его с Балтийского до Царскосельского вокзала на извозчике — он стоял перед сидением; в дачном поезде до Павловска — было мало народа — я посадил его на сидение, чтобы он смотрел в окно. Он внимательно смотрел, но когда мы встретились с встречным поездом, он от неожиданности упал на пол и уже не захотел больше смотреть в окно. В Павловске я его отпустил с цепочки, и он долго опорожнялся после 12-часового терпения. Там он бежал за извозчиком.

В Павловске дом, где нам предстояло жить, производил очень непрезентабельное впечатление: стоял во дворе позади одноэтажного дома, и проходить к нему надо было мимо одноэтажного кирпичного сарая в том же дворе. Дом был бревенчатый, необшитый и некрашеный, без водопровода. Воду привозил дворник. Хорошо еще, что он же наливал воду в баки двух уборных. Квартира сама по себе была удобная, но не особенно теплая во время морозов. Имелась веранда, разделенная на две неравные части. Веранда была вся стеклянная, т. е. со сплошными окнами. На маленькой веранде помещалась кухня, а на большой — столовая. Из столовой была дверь в бывшую кухню, которую приспособили для жилья, и там поселился Сережа. Из столовой была дверь в комнату матери, а из нее в мою комнату, а из моей в маленькую комнату с балконом — кабинет отца. Из прихожей вход в большую комнату, где поселились Митя и Леша, когда приезжали. С балкона моей комнаты был виден шпиль Николаевской церкви в Царском Селе. Сережа говорил, что в некоторых окнах нашего дома зимой по утрам бывали красивые серебристые инеи.

9 сентября 1910 г. я явился в корпус уже кадетом 4-й роты и начал заниматься в старшем общем классе. С этого года была реформирована нумерация классов, я оказался в 44 классе, т. е. в 4-м отделении 4-й роты. В кадетских ротах было по 4 отделения, а в гардемаринских по 6 — всего 30 классов или отделений. Командиром роты у меня остался Н.А. Корнилов, вместо барона Типольта прибыл ст. лейтенант М.Р. Анцев (его прозвали «тихоструй» за его нудность); затем остались: Н.В. Страхович, В.В. Гернет и И.И. Шанявский, а вместо П.И. Михайлова прибыл лейтенант Павел Яковлевич Лахматов. Вице-фельдфебелем был назначен Алексей Иванович Холодняк; его мать содержала женскую частную гимназию около Смоленского кладбища. Вице-унтер-офицерами моего класса стали Бугураев Хрисанф (из донских казаков) и Никольский Александр — впоследствии он участвовал в экспедиции Вилькицкого, открывшей Землю Николая II.

По части учебных занятий у нас появились новые дисциплины: тригонометрия — преподавал ее наш прошлогодний географ подполковник Н.В. Шмидт и космография — преподаватель Николай Петрович Каменщиков; мне он не нравился своей грубостью; он был гражданским приватным преподавателем и ходил в черном сюртуке. Про Каменщикова рассказывали, что в первые дни после революции он появился в корпусе в красной рубахе; он оказался впоследствии коммунистом, некоторое время был директором Главной Физической обсерватории, но продержался там очень недолго и быстро вообще исчез с горизонта. Остальные преподаватели остались прежние, за исключением преподавателя истории Ральцевича, заменившего старика Фалеева. Вскоре после начала учебного года заболел преподаватель русского языка П.М. Филонов и умер. Его гроб подвезли к корпусу, и наш класс без винтовок, т. к. он был гражданским человеком, был послан проводить его до ворот Смоленского кладбища. Филонова заменил молодой Александр Петрович Колумбус — очень милый и приятный человек. Он преподавал очень живо и более свежо по сравнению с Филоновым, у которого мы все просто засыпали от его гнусавости и монотонности.

Жизнь в корпусе протекала, как всегда, по строго установившемуся порядку. Через каждые две недели мы мылись в корпусной бане. В баню водили строем; баня вмещала 50 человек. Там мы сдавали грязное белье, и каптенармус своей роты выдавал чистое. Белье было не персональное, а разделялось на 4 роста. Во время мытья обычно любители пели песни (я никогда не пел и не любил такого пения, как и сейчас). Мыло смывал я всегда под душем и несколько раз для этого занимал очередь. Мыться было хорошо, и в бане было чисто.

Дневные рубахи нам меняли раз в неделю. Смену производили во время сна; это делал каптенармус. Ночные рубахи меняли вместе с постельным бельем в дни мытья в бане. Убирать за собой кровати по утрам мы были обязаны сами, но такого культа уборки коек, как это делалось в Училище Фрунзе, не было, т.к. на флоте на кораблях койки вязались на день и хранились в сложенном виде в сетках на верхней палубе. В Училище же Фрунзе большую роль играли, как я отмечал, армейцы, а у них в казармах это играло важную роль.

Когда я был в 5-й роте, гимнастика в корпусе была поставлена неважно. С 1910 г. на это дело было обращено внимание. Был приглашен новый руководитель, говорили, что он студент, по фамилии Марциновский. Он организовал из гардемарин и кадетов институт инструкторов. Это были любители гимнастики, и притом какого-нибудь вида ее. Поэтому преподавание, собственно, вели эти инструкторы, а мы, простые смертные, во время занятия переходя с одного снаряда на другой, обычно каждый раз делали гимнастику на 3-4 снарядах. Я по гимнастике был в одной из самых слабых групп. Меня это не интересовало, и я не придавал и не придаю теперь большого значения гимнастике. Все дело заключается в натуре каждого индивидуума, в режиме, в системе питания. Как пример я всегда привожу своего соплавателя мичмана Д.Н. Войневича. Он делал на турнике «солнце» и т. п., хорошо работая на параллельных брусьях, а когда мы с ним выходили в Гельсингфорсе в город, он не мог ходить так быстро, как я, и начинал задыхаться и просить меня идти медленнее. Несомненно, что он своей гимнастикой испортил себе сердце, а мне было 22 года, а ему 21. Все это не значит, что я противник гимнастики. Я не придаю ей первостепенного значения.

Кроме организационного улучшения в постановке гимнастики в корпусе были заменены все гимнастические снаряды и приобретены новые, и в ротных помещениях были поставлены турники и параллельные брусья, и многие в свободное время и по вечерам охотно занимались на них гимнастикой. Это было правильно и разумно. Поэтому и я в 1935 г. в Гидрографическом секторе так перепланировал помещения, что удалось создать зал и установить в нем турник и параллельные брусья.

6 ноября 1910 г. принимал парад и присутствовал на парадном обеде Великий князь Константин Константинович в необычной для него морской форме адмирала¹⁶. Он был начальником военных (армейских) учебных заведений и всегда жил в Павловске. На этот раз обед прошел чинно и прилично. Вечером, как всегда и как я забыл упомянуть выше, в корпусе состоялся бал. Считалось, что балом Морского корпуса в Петербурге начинался зимний сезон балов. Думаю, что так бывало раньше, когда-то, но уже не в те годы, когда я учился в корпусе. Для бала освобождалась часть ротных помещений, расположенных под Столовым залом, и декорировалась различными панно и макетами. В этот день бывал открыт музей училища от Конференц-зала в комнатах, расположенных по 12-й линии от набережной Невы до Столового зала. Танцы бывали в Столовом зале и еще в нескольких залах, где располагались спальни 3 роты. Для этого бывало несколько оркестров музыки; в каком-то зале играл оркестр балалаечников, кажется, Финляндского полка. Народа набиралось очень много, как говорили, до двух тысяч, и действительно, все помещения, куда можно было проходить, были полны гостей, и, потеряв кого-нибудь из тех, с кем вы шли, было очень трудно снова встретиться. Как танцевали, по сути, я ни разу не видел. Сам я танцевать никогда не любил и не стремился. Я просто слонялся среди толпы в общем потоке идущих и наблюдал. Был ли буфет с прохладительными напитками и мороженым — не помню. В общем, особого удовольствия от этих балов я не получал и ни разу никого не приглашал, так что и те два билета, которые я каждый год получал, оставались без применения.

¹⁶ Константин Константинович (1858–1915), Великий князь, поэт, известный под псевдонимом «К.Р.». Генерал-адъютант (1901), генерал-от-инфантерии (1907). В 1889 г. назначен главным начальником военно-учебных заведений.

Учение мое в этом году пошло лучше, и в первом полугодии я имел по четырем предметам 12, по трем — 11 и по пяти — 10. Однако начиная с Рождества в первом полугодии 1911 года я болел. В первый или второй день Рождества 1910 г. мы с Мамой и Сережей и, возможно, с Лешей, были у тети Оли в Смольном. После чая, калачей с ветчиной и т. п. мы ели много сластей и орехов, и вдруг я почувствовал в животе необычную боль. Мы поехали в Павловск, и на следующий день боли в животе у меня продолжались. Вызвали местного врача Верекундова, который выписал какие-то лекарства, и через несколько дней все прошло. Кстати, когда Верекундов пришел, он сперва именно у нас написал какое-то письмо и попросил его доставить во дворец сыну Великого князя Константина Константиновича Олегу. Как поступили с этим письмом, я не помню, но смеялись мы очень, что у врача встретилась такая спешная необходимость написать письмо во время визита и осмотра больного. Больше мы его не приглашали.

После каникул я явился в корпус, и все у меня пошло нормально. Однако в пятницу на Масленице, числа 18 февраля, после блинов боли в животе повторились, но уже с очень высокой температурой и бредом. На следующий день вызвали военного врача Рейтера, который стал настаивать, чтобы меня везти в Царское Село в больницу на дровнях. Мы все недооценивали действительно острого положения и отказались от больницы. К счастью, после лекарств температура стала падать, и врач успокоился. Тем не менее, я вовремя в корпус не явился и проболел дней 10, а до экзаменов оставался только месяц. Из-за болезни я несколько отстал, особенно почему-то по физике, но все быстро подогнал. Кстати, В.М. Кутневич в физическом кабинете показывал нам интересные опыты: отражение радиоволн и распространение их. В то время это была все-таки новинка.

14 марта 1911 г. у нас начались экзамены по 12 предметам. По сути, это были экзамены на аттестат зрелости. Считая письменные по алгебре, геометрии и тригонометрии, а также по русскому языку всего за 48 дней до 30 апреля нам предстояло сдать 16 экзаменов. Мне удалось держать только письменные 4 экзамена. Вечером 17 марта после письменной тригонометрии я стал готовиться к устному экзамену по тригонометрии, и вдруг у меня снова появились боли в животе. Пришлось обратиться в лазарет. Меня сразу же приняли и положили на следующее утро в палату для труднобольных. Оказалось, что у меня воспаление слепой кишки. Несколько дней держалась очень высокая температура, но затем я стал выздоравливать, и было решено, что после того как я отойду, т. е. наступит холодный период, мне надо сделать операцию — вырезать аппендикс.

В лазарете был прекрасный уход. Очень хорошо кормили всем необходимым диетическим: куриный бульон, вареная кура, манная каша и т. п.

Я проболел недели три. После этого меня отпустили домой. С операцией помог И.Д. Шиляев. Через знакомого морского врача, как будто Гагенторна, он обратился к профессору Роману Романовичу Вредену — директору ортопедического института, который согласился сделать мне операцию в Крестовоздвиженской общине, в больнице, находившейся на Фонтанке 165. Требовалось только оплатить больницу, а сам Вреден согласился оперировать бесплатно.

20 апреля я явился в больницу Крестовоздвиженской общины, и меня положили в палату на двоих. Меня сразу же стали готовить к операции и не помню которого числа ее сделали. Операция длилась около двух часов, что считалось очень долгим, т. к. Вреден отличался быстротой подобного рода операций. У меня оказались спайки и гной, поэтому случай оказался непростой. Операцию делали, конечно, под общим наркозом, а из-за гноя пришлось поставить тампон и неполностью зашить шов. Вместо двух недель мне пришлось оставаться в больнице почти три и еще один раз потребовалось ехать в Петербург к Вредену в Ортопедический Институт, где он убедился, что наконец можно снять и коллодийную повязку. Таким образом, только в половине мая я окончательно разделался со своей слепой кишкой.

Рота моя, как всегда, ушла в плаванье 9 мая. Попала она в том году на крейсер «Богатырь». Это был один из лучших боевых кораблей по четко организованной службе, и попал он в состав отряда Морского корпуса случайно, т. к. с осени 1910 г. «Олег» был поставлен на целый год на капитальный ремонт в Петербурге на Франко-Русском заводе. После операции я был на некоторое время неполноценным, и меня освободили от плавания совсем. Но самое приятное было, что меня освободили от всех экзаменов, и я уже весной был переведен в младший специальный класс по годовым баллам. Тут сыграла роль моя удача, что я успел сдать письменные экзамены по математике и, вероятно, успешно.

Май я провел в Павловске, а в июне поехал в Ревель к Шульцам. Они в том году жили на даче на острове Нарген в южной деревне. Эвальд Карлович Шульц с 1904 г. командовал таможенным (более понятно — пограничной стражи) крейсером «Беркут», и на нем он доставил меня на о. Нарген.

Я закончил 4-ю роту с такими баллами: тригонометрия, физика, французский и английский языки и закон Божий — по 12, естественная история, геометрия — по 11, история, техническое черчение и русский язык — по 10, и алгебра и космография — по 9; средний балл оказался 10,83.

Анастасия Дмитриевна Шульц жила на даче с сыновьями Гаем и Киром, для которых был нанят молодой гувернер — старше их школьник Буш Морах — немец ревельский. На каких условиях он жил у них, я не знаю. У Насти, как мы ее за глаза называли, вся жизнь шла по расписанию. Вставали мы по звонку и соблюдали режим. В общем, время проводили и на воде (на шлюпке, купались), и в лесу. Мне тогда было 16 лет, Гаю — 13, Киру — исполнилось 10. Гай уже в то время собирал растения и определял их по ботаническому справочнику. Изредка на Наргене появлялся Эвальд Карлович, заходивший по пути на «Беркуте» на несколько часов. Он обычно бывал чем-то недоволен и вносил некоторый гнет на всех. Пробыл я там около месяца, и в один из приходов Эвальда Карловича, когда он оказался очень раздраженным, рассердясь на что-то весьма мелкое, я решил, что больше в такой обстановке не могу оставаться, неожиданно заявил, что мне пора уезжать домой, вмиг собрал свои пожитки и на «Беркуте» выбыл в Ревель, а оттуда по железной дороге в Павловск.

Летом у нас в Павловске ненадолго — на одну-две недели приезжала тетя Оля. Это она могла делать с разрешения настоятельницы Вдовьего дома. В тот год в Павловск из Келец приехали Маня с Костей с их детьми Таней и Лешей (который затем года через три умер от какой-то болезни). Тане шел шестой год, а Леше было года два. С ними приехала их прислуга Василиса, долго служившая у них. Они поселились в нашем же доме в одноэтажном флигеле, выходившем на улицу. В первой половине августа у Мани родилась Зоя. Я много катался на велосипеде, ездил на нем в Красное Село, затем в Саблино, и ежедневно объезжал весь парк и в Павловске, и в Царском Селе. Дороги в парках были прекрасные. Бывали мы с Сережей, да и с Мамой на знаменитой музыке. В то время дирижировал оркестром Асланов. По вторникам и пятницам бывали симфонии, по средам, четвергам и субботам более популярная, симфоническая музыка. По понедельникам бывали концерты духового оркестра одного из Гвардейских Стрелковых полков, стоявших в Царском Селе¹⁷; дирижером был Сабателли. Военный оркестр в обычные дни играл во время антрактов в саду. Концерты эти бывали в курзале при вокзале станции Павловск I, и вход на них был бесплатный. Требовалось только, чтобы дамы были в шляпах (в платочках не пускали). Часть зала была отведена для платных мест, но мы ими не пользовались.

В общем, обстановка на «музыке» была очень приятная. Публика была только интеллигентная. Очень много военных; офицеры разных гвардейских пехотных и кавалерийских полков, инженеры-путейцы по традиции только в фуражках с белыми чехлами и т. п. Много интересных дам, все хорошо одеты. На симфонии я не ходил. В то время я еще не дорос, чтобы их слушать и наслаждаться; совершенно не понимал их. Поэтому мы ходили главным образом по средам, четвергам и субботам. Концерт бывал обычно из трех отделений. Здесь я впервые услышал «Пер Гюнт» Грига, Массне, Лядова и т. д. Те вещи, которые меня чем-то задевали, я почти сразу покупал для фортепиано, и это послужило тому, что я стал их играть на пианино и научился довольно быстро разбирать ноты. С тех пор я стал довольно много играть на пианино. При этом, т. к. музыкальной памяти у меня не было, приходилось всегда играть по нотам только. Конечно, все это было очень своеобразно и только для самого себя.

По воскресеньям мы на музыку не ходили. Бывало слишком много народа, и концерты даже для меня по содержанию были слишком пустые. В антрактах мы всегда ходили в саду по кругу, только очень много приходилось отдавать честь офицерам. Некоторые из них разрешали не отдавать честь после первого раза. В августе несколько раз я видел на музыке директора Морского корпуса контр-адмирала Русина. Он необычно говорил: «Можете больше не отдавать чести», — в то время как было принято говорить «не беспокойтесь». Русин говорил правильнее, т. к. отдача чести не может быть беспокойством. Попав на один из симфонических концертов, я оказался слушателем концерта для фортепиано с оркестром Прокофьева в исполнении автора. Это было, вероятно, в августе 1911 г. После весьма краткого вступления оркестра пианист стал огромными руками бить по клавишам, то в басах, то в дискантах попеременно, без всякой мелодии. Временами он прерывал бить по клавишам, и оркестр играл короткий переход, и пианист снова начинал бить по клавишам то в басах, то в дискантах. Впечатление было отвратительное, и в зале стали громко смеяться. Но совершенно неожиданным для меня был результат. Когда автор закончил свой номер, хотя часть публики зааплодировала, в зале раздались громкие и многочисленные свистки, свист. Для русской чопорной публики это мне показалось неожиданным и непривычным. На мой взгляд, это было заслуженно. Я и сейчас считаю музыку без мелодии абсурдом, оригинальничаньем и рисовкой композиторов. Оправдывать такую музыку и аплодировать ей могут люди, желающие показать, что у них тонкий вкус и что они прогрессивны. Это может быть только неискренним¹⁸.

¹⁷ В Павловске с 1838 г. существовал знаменитый вокзал с концертным залом (курзалом), где выступали многие известные музыканты (И. Штраус, Ф. Лист, П.И. Чайковский, Н.А. Римский-Корсаков и др.).

¹⁸ Речь идет, по-видимому, о Первом фортепианном концерте С.С. Прокофьева, который он впервые исполнил в 1912 г.

Как всегда, 8 сентября 1911 г. я явился в корпус в 3-ю роту к началу учебного года. Часть моих товарищей в зависимости от успеваемости с 1 августа была зачислена на действительную службу и произведена в гардемарины. Я, к сожалению, как неплававший, был оставлен еще кадетом. В гардемаринских ротах порядок несколько менялся. На все три роты был один дежурный офицер, называвшийся дежурным по батальону, в ротах же порядок поддерживался дежурным унтер-офицером, называвшимся старшим дежурным. Ему в помощь назначались три младших дежурных из гардемарин своей роты, которые в течение суток менялись в определенные часы и продолжали нести службу, тоже по очереди, в течение ночи.

Командиром нашей роты, доведшим нас до выпуска, стал капитан 2 ранга Александр Александрович Паскин. Он был георгиевским кавалером, полученным за Цусиму, где во время боя он заменил своего убитого командира миноносца «Громкий» кап. 2 ранга Керна, был сильно изранен и после гибели миноносца подобран из воды японцами и взят в плен. Он был очень порядочным, всегда вежливым и выдержанным человеком и притом весьма скромным. Отделенными начальниками были лейтенанты М.Е. Крафт (Лешиного выпуска) — в классах 31 и 32 и Б.Э. Лидерс (Митиного выпуска) — в классах 33 и 34, а третьим ст. лейтенант Н.И. Черниловский-Сокол — в классах 35 и 36; он был «варяжским» георгиевским кавалером. «Подвиг» «Варяга» и «Корейца» не пользовался уважением во флоте в то время, т. к. считалось, что он раздут царскими властями для создания патриотического подъема искусственно, и совсем не заслуживал, чтобы каждый офицер, участвовавший в этом «подвиге», заслужил Георгиевский крест, а каждый матрос — крест военного ордена¹⁹.

¹⁹ Имеется в виду бой крейсера «Варяг» и канонерской лодки «Кореец» с японской эскадрой 27 января (9 февраля) 1904 г. в порту Чемульпо (ныне Инчхон). После боя «Варяг» был затоплен командой, «Кореец» — взорван.

Фельдфебелем нашей роты остался А.И. Холодняк. Очень спокойный, не по летам разумный человек. Унтер-офицерами моего 34-го класса были назначены: М.А. Крыгин — старшим, а младшим — М.М. Комелов.

Из 109 кадет, бывших со мной в 4-й роте, в 3-ю роту перешли 89, т. к. 20 человек либо выступили из корпуса, либо остались на второй год. Вновь поступило в младший специальный класс со стороны 64 человека. Кроме того, наша рота пополнилась 14-ю второгодниками. Таким образом, со мной начали обучение в младшем специальном классе 167 человек.

В моем 34-м классе оказалось 28 человек. Из них из поступивших в корпус в 1909 г. дошло 18 человек; два остались на второй год в 5-й роте, а одного выгнали, после 4-й роты выступили трое, т. е. выбыло 6 человек. В 4-й роте к нам в класс добавили шесть поступивших в 1910 г., причем все они с нами перешли в 3-ю роту, т. е. всего перешло нас 24 человека плюс еще влили к нам четверых второгодников из прошлогодней 3-й роты.

Кроме прежних дисциплин: русского, английского и французского языков и закона Божьего (богословия) с прежними преподавателями А.П. Колумбусом, мистером Бреем, И.Л. Гризаром и священником Д.И. Удимовым, — началось прохождение новых дисциплин: аналитической геометрии — полковник Вацлав Модестович Сухомель, дифференциального и интегрального исчислений — он же, теоретической механики — инженер путей сообщения Алексей Капитонович Бубнов (его брат генерал-майор флота Петр Капитонович преподавал среднюю математику в кадетских ротах, а их сестра была женой начальника Морской академии генерал-лейтенанта Григория Ивановича Шульгина — автора курса мореходной астрономии). Из специальных дисциплин начали проходить: навигацию — капитан 1 ранга Александр Евгеньевич Завалишин («Мотор» — говорил, точно гудел)²⁰; мореходная астрономия — полковник Кудинович; морское дело — ст. лейтенант Николай Петрович Халкевич («Мороженщик» — за бороду), кораблестроение — корабельный инженер штабс-капитан Виктор Петрович Соколов (с челкой на лбу) и еще из общеобразовательных — химия — доцент Горного института князь Авалов, ходивший в черной визитке, совершенно статский человек, стеснявшийся рапортов при входе в класс.

²⁰ Один из воспитанников роты, которой командовал А.Е. Завалишин, писал: «Ротный командир... был среднего роста, с небольшим брюшком, почти никогда не улыбался, имея понуро-кислое выражение лица. Он ни минуты не мог стоять на месте, постоянно топтался и, даже разговаривая, ходил мелкими шажками туда и сюда, заложив руки за спину. Говорил нудно, в одну ноту, точно дудел, и со стороны казалось, что он произносит одни и те же звуки, вроде “дуу-дуу-дуу”. Последнее, очевидно, и послужило основанием к его прозвищу. Его звали гардемарины не только его роты, но и предыдущие выпуски — Мотором. Когда он бывал чем-нибудь особенно озабочен или хотел проникнуть в мысли своих питомцев, то чуть прищуривал правый глаз, а левым смотрел вверх, поднимая кверху и левую бровь. Это называлось: “Мотор взял бровь на гитовы”. Гитовами назывались снасти, поднимающие, убирающие или подтягивающие прямые паруса... Вместе с тем он был необычайно заботлив. Заботы его распространялись в равной степени на всех его воспитанников, доверенных ему Богом, начальством и родителями. Любимцев особых у него не существовало, и ко всем он относился подозрительно... Следует отметить, что ротный командир со всеми своими питомцами вел себя так, точно находился в состоянии постоянной войны с ними, был донельзя подозрительным, считал их способными на всякую гадость, и иногда своим отношением сам наталкивал их на преступления» (Солодков Н.П. Морские рассказы. Париж, 1968. С. 15, 17).

Полковник Кудинович начал нам читать сферическую тригонометрию, но сразу же заболел и умер. Нам некоторое время подыскивали нового преподавателя и после несколько затянувшихся поисков нашли капитана 2 ранга Сергея Ивановича Фролова — очень хорошего человека, но очень несистематичного²¹. В 1909/10 уч. г. он был в корпусе командиром 1-й роты, а когда он преподавал нам, то был командиром учебного судна «Воин», а с 1913 г. был командиром строящегося линейного крейсера «Бородино», находившегося на стапеле, а затем спущенного на воду, но так и не достроенного ни к концу Первой мировой войны, ни после революции и разрезанного на воде на металл.

²¹ О личности С.И. Фролова дает представление следующая характеристика, данная воспитанником Отдельных гардемаринских классов Д.Д. Понафидиным: «Начальник училища (Отдельных гардемаринских классов. — А.Е.), тогда еще не произведенный в контр-адмиралы капитан 1 ранга Сергей Иванович Фролов был одним из представителей новых веяний во флоте, прекрасный специалист по девиации, умный, энергичный, отзывчивый, но очень нетерпеливый человек, он делал все, чтобы поставить созданное им детище на должную высоту. К гардемаринам он относился по-отечески и называл нас на “ты”, мы, со своей стороны, его любили и называли “папашкой”. Чтобы яснее охарактеризовать нашего начальника, расскажу один небезынтересный случай. В один прекрасный день, не знаю по какой причине, Сергей Иванович решил сам сделать репетицию по девиации нашей смене. Смена эта считалась одной из лучших по учению, насчитывая в своих рядах большинство “капралов” (унтер-офицеров). По своей горячности С. И. не умел ясно ставить вопросы и, кроме того, требовал молниеносно быстрого ответа. Результат — вся смена получила неудовлетворительные [баллы] и, кажется, только один каким-то чудом получил восьмерку (первый удовлетворительный балл). Такой результат поразил самого Сергея Ивановича, и он назначил повторную репетицию, которую поручил провести спокойному и обстоятельному лейтенанту М.А. Докушевскому. Контраст был разительный — ни одного балла меньше 11» (Понафидин Д.Д. Отдельные гардемаринские классы // Военная быль. 1965. № 75. С. 22).

Прим.: Фролов 1-й Сергей Иванович (28.06.1869—?), контр-адмирал за отличие (18.07.1917). Окончил МК (1890), МОК (1897), гидрогр. отделение НМА (1900). Старший офицер KP II р. «Кубань» (1904-1906), ЭБР «Чесма» (1906). Командир УС «Воин» (1908-1913), одновременно в 1909-1910 гг. —ротный командир M К, затем преподаватель мореходной астрономии. Заведующий Отдельными гардемаринскими классами (1914-1917), командир ЛКР «Кинбурн» (1915-1917). Начальник Управления военно-морских учебных заведений (1920-1921), председатель (1922), управляющий делами (с 1923) Военно-морского учебного комитета. 

3-я рота помещалась под Столовым залом, спальни — очень низкие, а конторки нашего класса выходили окнами на Парадный двор. Класс мой помещался в последней перед Компасным залом комнате, выходившей окнами на Узкий двор.

В 3-й роте я получил единственное за время пребывания в корпусе взыскание — лишение увольнения на одну очередь, т. е. в субботу до 12 часов воскресенья, когда я сразу же уволился. Меня записал за разговор в строю Лидерс, когда мы почти бегом торопились на гимнастику в рабочем платье.

30 сентября 1911 г. приказом по корпусу вместе с 47-ю кадетами, перешедшими из 4-й роты, я был произведен в гардемарины. Обо мне в приказе был отдельный пункт, т. к. кроме производства в гардемарины я был зачислен на действительную службу с 1 августа 1911 г. (т. е. в один день с теми, кто считался успевающими). Произведенные в том же приказе 47 упомянутых человек были зачислены на действительную службу с 1-го октября.

21 октября в царский день — день восшествия на престол Николая II, весь состав нашей роты привели к присяге. Церемония проходила в Столовом зале, и по этому случаю был общий парад, который принимал директор корпуса. Слова присяги читались священником и повторялись громко сразу всеми принимавшими присягу.

6 ноября, как и в следующие два года моего пребывания в корпусе, парад принимал новый морской министр Григорович.

С января 1912 г. нас стали готовить в караул в Зимнем дворце. Кроме изучения «Устава караульной службы», нас заставляли учить обязанности часовых на тех постах, между которыми мы были распределены, а также некоторые практические обязанности, взятые из практики. Еженедельно в Столовом зале нас тренировали в разводе (т. е. смене всего караула) и в приеме и сдаче постов. Я был назначен на парный пост у подъезда Ее Величества (в сквере).

Караул от Морского корпуса наряжался в дни, когда царь приезжал из Царского Села в Петербург. Это бывало по средам. Состав караула бывал около 35 человек, и караульным начальником бывал офицер. Караул от корпуса наряжался в течение января — марта недели через две. Сперва в караул шла 1-я рота, затем 2-я, а затем от 3-й роты. Караул сменялся в полдень, причем новый караул проходил через главные ворота Зимнего дворца со стороны Дворцовой площади в момент, когда раздавался пушечный выстрел из Петропавловской крепости. На разводе обычно присутствовал дворцовый комендант генерал-адъютант Троцкий и директор корпуса Русин. После развода составы обоих караулов возвращались в караульное помещение, помещавшееся в первом этаже западного крыла здания и выходившее окнами во двор. Старый караул уходил из дворца после сдачи всех постов, примерно через час. Караульным начальником моего состава караула как будто был лейтенант Заев; он ходил с черной повязкой на потерянном во время войны с Японией глазе. На моем посту я простоял свои два часа. Не помню, кто стоял со мной в паре. За все время мимо нас никто не проходил, но мы стояли подтянуто и не разговаривали между собой. Пост этот был внутренний, и мы стояли без шинелей, в мундирах и высоких сапогах с винтовками. После 16 ч. нас поочередно (по сменам) водили запутанными внутренними коридорами в третий этаж и в какой-то низкой и небольшой комнате кормили обедом из трех блюд, очень вкусно и прилично — на белой скатерти с салфетками. После обеда около 17 ч. часть состава караула, в которую входил и я, была отправлена в корпус. Вероятно, царь уехал, а без него количество постов сокращалось. В корпусе мы оставались до следующего полдня в состоянии готовности.

На следующий год я снова попал в состав караула и стоял парным часовым на наружном посту у главных ворот, около будки часового. Там я тоже простоял два часа, а после 17 часов, т. к. состав караула уменьшили, тоже вернулся в корпус. В тот раз — в 1913 г. — вскоре после того, как мы вступили в караул, к нам в караульное помещение вошел царь. Нас построили, он с нами поздоровался, что-то спросил и вышел.

Когда я был в старшей роте, весной 1914 г., мне пришлось быть в карауле в Зимнем дворце два раза. Один раз разводящим с гардемаринами 3-й роты на трех постах наружных: у Юго-Восточного угла дворца, где начинается Миллионная улица, и у обоих углов здания дворца на набережной. Был небольшой мороз, но выходить на воздух ночью через каждые два часа казалось очень холодно, тем более что пришлось спать одетыми и было беспокойно, чтобы часовые не начудили вообще и не сплоховали при проверках.

Во второй раз в начале 1914 г. я был в Зимнем дворце в составе внутреннего караула, называвшегося «пикетом». В состав пикета назначались только унтер-офицеры. Пикет выставлялся только во время нахождения царя во дворце. Все посты пикета были парные, причем я стоял у дверей при входе в «Картинную галерею 1812 г.». Мимо нашего поста через галерею за два часа прошел только один человек — это был обер-церемониймейстер двора генерал-адъютант Бенкендорф (с седыми бачками) и мы при его проходе брали «на караул» по-ефрейторски. Затем через соседний с нами зал прошли адъютанты и знаменщики со свернутыми знаменами некоторых полков и пронесли литавры из одного помещения в другое. После 17 ч. пикет снимался, и мы очень весело шли в корпус по довольно мокрым мостовым без офицера. Была оттепель. Кормили нас во время несения караула за счет дворца.

Первое полугодие в 3-й роте я закончил с двумя 9 (по морскому делу и аналитической геометрии), тремя 10, пятью 11 и тремя 12.

В начале февраля в корпус, как и два года тому назад, в 1912 г. снова приезжал царь. Один, без свиты. На этот раз он был в морской форме — в сюртуке гвардейского экипажа. Во время обхода классов А.К. Бубнов предварительно вызвал меня к доске и заставил написать на ней мою фамилию и написать какую-то задачу по статике. Я отказывался, но он настоял. Таким образом, когда царь вошел к нам в класс, я стоял у доски. Царь после рапорта спросил, что мы проходим, посмотрел на доску и вышел. Как и в прошлый раз, посещение царя закончилось прохождением церемониальным маршем в Столовом зале, причем после прохождения мы снова выстраивались ротными колоннами, как перед прохождением. Это вызывалось опытом. В 1904 г. в начале войны с Японией, когда царь приезжал в корпус и досрочно произвел старших гардемарин в мичманы, почти весь выпуск при отъезде царя из корпуса выскочил на улицу и, забравшись на карету или следуя бегом за каретой, оказался во дворце, и для них пришлось посылать шинели, чтобы они вернулись в корпус; это рассказывал и Б.П. Хлюстин, который был фельдфебелем выпускного курса.

Младший специальный класс я закончил с одной 8 (по дифференциальному и интегральному исчислению), двумя 10 по морскому делу и русскому языку, четырьмя 11 — по астрономии (устно и письменно), теоретической механике и аналитической геометрии, и шестью 12 по остальным дисциплинам. Средний балл был 11,08. Переходных экзаменов было три: по дифференциальному и интегральному исчислению (случилась 8), по астрономии (11) и по теоретической механике (11). В результате я перешел в средний специальный класс (2-ю роту) 29 апреля 1912 г.

9 мая 1912 г. началась учебная практика. Первый месяц мой класс с классом № 33, в котором учился Аксель Иванович Берг (теперешний академик), проходил практику — штурманскую на учебном судне «Воин» — такого же типа, как и «Верный», но с сухими мачтами (т. е. без рей и без барбетов). На «Воине» мы находились 29 дней, из которых 14 было ходовых. Из Кронштадта мы перешли в Тверминэ, вернее в Лапвик, Котку, Кронштадт, Биоркэ (ныне Приморск), Кашпервик, Гельсингфорс, Гангэ (Ханко), Папонвик, Котку, Ревель. Как видно, походов было много и очень полезных в штурманском отношении и для навигации, и для астрономии. Командиром «Воина» был капитан 2 ранга С.И. Фролов — наш преподаватель мореходной астрономии, старшим офицером — ст. лейтенант Павел Павлович Остелецкий, штурманом лейтенант Михаил Андреевич Карпинский²² (Лешиного выпуска), ревизором лейтенант Кокушкин²³, вахтенными начальниками мичманы: Сергей Сергеевич Агафонов, Ф.Г. Скрыдлов (Митиного выпуска), А.А. Иосса (Лешиного выпуска). Старшим корпусным офицером был ст. лейтенант В.В. Берг, а младшим корпусным офицером — лейт. Страхович. В течение 10 дней на «Воине» плавал и нам преподавал лейт. А.Г. Шульгин — он был офицером с крейсера «Адмирал Макаров» и выделялся и отличался от остальных офицеров, в преобладающем числе корпусных офицеров, тем, что не был мелочным и не был покрыт каким-то затхлым мхом. От него веяло свежестью, и потому он оставил очень хорошее впечатление.

²² Имеется в виду Карпинский Борис Андреевич.

Прим.: Карпинский БорисАндреевич (09.12.1887—20.04.1921), старший лейтенант за отличие (28.07.1917). Окончил МК (1908). В 1912 г. - штурман УС «Воин». Участник Первой мировой войны. Расстрелян после Кронштадтского восстания. 

²³ Кокушкин Павел Михайлович (20.07.1885—?), старший лейтенант (дата неизвестна). Окончил МИУ (1908). Участник спасения жителей разрушенного землетрясением г. Мессина (1908). В 1910 г. перешел из Корпуса инженер-механиков флота в строевой состав мичманом. В 1912 г. — ревизор УС «Воин». Участник Первой мировой и Гражданской войн. Умер в эмиграции в Бизерте.

Наш руководитель В.В. Берг был старательным, аккуратным немчиком. Он прославил себя тем, что написал и издал книгу детских сказок или рассказов под названием «Звездочкам земли». Его держали отделенным начальником в кадетских ротах, но все-таки это было убого! Накануне такой войны!

Тем не менее, плавание на «Воине» было поставлено хорошо. Мы научились определяться по маякам, научились брать высоты Солнца и определяться по Сомнеру. С.С. Агафонов (он был близнецом со своим братом Михаилом, и я их никогда не различал — они оба кончили корпус в 1911 г.) был из Ревеля, где его отец, кажется, был судейским; они жили на нашей же Институтской улице в доме Витас-Роде, и я помню обоих близнецов в форме реалистов, и мы даже с ними здоровались; таким образом, он был моим знакомым. Впоследствии в жизни мы с ними много раз встречались после революции. В общем же С.С. Агафонов был человеком довольно нудным. Он окончил Михайловскую артиллерийскую академию вместе с Лешей, но тянуло его к штурманскому делу; он занимался вопросами наклонения видимого горизонта, придумал особую насадку на секстант для определения величины наклонения горизонта, но все это не нашло применения. С.С. Агафонов занимался с нами астрономией.

По навигации с нами занимались М.А. Карпинский и А.Г. Шульгин. М.А. Карпинский был очень приятным человеком. С ним я встретился в 1920 г., когда он был старшим штурманом «Севастополя», стоявшего тогда в ремонте в Петрограде. Никакой политикой он не занимался, но совсем неожиданно для всех он вскоре после Кронштадтской вольники или в те примерно годы был расстрелян, о чем было объявлено в газетах.

А.Г. Шульгин был братом А.Г. Хлюстиной. Он плавал с Митей на «[Адмирале] Макарове» и после «Воина» получил назначение на «Анадырь» (ставший в 1927 г. «Декабристом», на котором я ходил в Канаду), чтобы идти за границу со слушателями нового в то время штурманского офицерского класса.

Прим.: Шульгин Анатолий Григорьевич (05.09.1884—1919), капитан 2 ранга. Окончил МК (1904), штурманский офицер 2 разряда (1912). Участник ряда заграничных плаваний (KP «Адмирал Макаров», 1908-1912; УС «Океан», 1912; ТР «Анадырь», 1912), спасения жителей разрушенного землетрясением итальянского г. Мессина (1908). Командующий ПС «Дозорный» (с апреля 1915). Скончался от саркомы. Сын флота генерал-лейтенанта Г.И. Шульгина, шурин Б.П. Хлюстина. 

По материальной части штурманского дела (компасы, лаги, лоты, метеорологические приборы) с нами занимался Н.В. Страхович — человек неприятный. После революции весной 1918 г. в Гельсингфорсе он стал выступать на концертах в качестве певца в довольно задрипанном фраке; у него был баритон. После этого он исчез с горизонта.

На «Воине» мы несли вахту при вахтенном начальнике сигнальщиком, вахтенным на шканцах, на руле парового катера, затем дежурили по палубе, караульным начальником. На ходу несли штурманские обязанности в виде вахт на прокладке на нескольких столах, где каждый вел свою прокладку.

Ежедневно очередные гардемарины вычисляли время захода солнца, причем обязательно вычислял тот, кто будет стоять при вахтенном начальнике и командовать во время спуска флага. Один раз, когда и я в тот день вычислял время спуска флага, Парфененко стал спускать флаг по своим вычислениям. Мы стояли в Кашлервике, других судов не было. Т. к. нам была предоставлена самостоятельность, Парфененко, руководствуясь своими данными, по положению за 15 минут вызвал горнистов и сыграл повестку, а затем, пользуясь часами, ровно через 15 минут спустил флаг. На судне поднялся хохот, т.к. на небе ярко светило солнце, зашло оно минут через 20 после спуска флага. Парфененко просил меня не показывать мои вычисления, и я его просьбу выполнил. У меня время было рассчитано правильно. Мне этот случай очень понравился. Он запомнился на всю жизнь. Это правильный метод обучения и воспитания. Ведь вахтенный начальник видел, что Парфененко не смотрит на солнце, но дал ему действовать так, как тому хотелось, тем более что ущерба для дела никакого не могло произойти.

Прим.: Парфененко Владимир Александрович (31.05.1893 — ?), лейтенант (28.07.1917). Окончил МК(1914 I). В годы Первой мировой —морской летчик на Балтике, в марте 1918 г. на гидросамолете перелетел в Финляндию. В эмиграции проживал в Парагвае, в качестве летчика участвовал в войне этой страны с Боливией в 1932-1935 гг., позднее состоял инструктором парагвайских ВВС. 

Мне нравилось вычислять, и я в этом деле на «Воине» несколько поднаторел, т. к. многим помогал вычислять по астрономии и показывал последовательность действий и порядок пользования таблицами.

Накануне перехода нашего на крейсер «Россия» мы сдали три экзамена: по астрономии, навигации и материальной части навигации. Я получил пятерки.

Надо отметить, что решение астрономических задач до 1914 г. было много сложнее, чем сейчас. Для нахождения эфемерид (координат) Солнца и звезд и планет в то время пользовались английским астрономическим ежегодником (Nautical Almanac), т.к. у нас своего не было. При пользовании альманахом довольно сложно было определять дату, т. к. моментом смены дат было принято считать полдень, тогда как по гражданскому счету смена дат происходила в полночь. Таким образом, для многих гардемарин уже сложно было рассчитать не только гринвичское время в часах и минутах, но даже и дату. С 1914 г. англичане стали выпускать предназначенный только для моряков сокращенный ежегодник, по объему раза в три тоньше прежнего альманаха. Пользоваться им стало гораздо проще. Сокращенный ежегодник был издан года за два до 1914 г. и уже в 1913/14 уч[ебном] году мы решали все задачи по астрономии по сокращенному ежегоднику.

На «Воине» нас занимало, что В.В. Берг вывешивал все объявления цветными карандашами разных цветов. С ним я расстался очень дружелюбно, причем он мне сказал, что представил меня в вице-унтер-офицеры.

Прим.: Берг 1-й Владимир Владимирович, фон (05.10.1879—.01.1963), капитан 1 ранга. Окончил МК (1900). Младший (с 02.05.1905), старший (01.10.1910 - 08.03.1916) отделенный начальник M К,затем долета 1917г. —ротный командир Морского кадетского корпуса в Севастополе. В период Гражданской войны— ротный командир воссозданного в Севастополе M К, после эвакуации флота в Бизерту занимал аналогичную должность в МК в Бизерте. Скончался в Эквадоре. 

6 июня 1912 г. мы перешли на броненосный крейсер «Россия», на котором держал свой флаг директор корпуса контр-адмирал Русин. Нас плавало на «России» 4 отделения, т. е. около 100 гардемарин, и кроме нас в одном с нами помещении размещались еще и гардемарины Морского Инженерного училища. Как это ни странно, но мы с ними очень мало общались. Это не вызывалось вовсе антагонизмом или презрением. Таковых совсем не было. Просто мы очень мало с ними соприкасались в деловом отношении. Конечно, мы не чуждались друг друга и, когда где-нибудь на корабле оказывались вместе, то с отдельными гардемаринами разговаривали, но массового контакта не было. Их было человек 40. Среди них был ревелец Магдалинский²⁴, с которым я часто разговаривал. Надо сказать, что они вели себя гораздо солиднее нас. Это объясняется тем, что они были взрослее нас на год, и стиль занятий и поведения у них в училище был, видимо, не столь бурсацкий, как у нас в корпусе.

²⁴ Магдалинский Николай Иосифович (08.11.1890—?), инженер-механик лейтенант (28.07.1917). Окончил МИУ (1914). Участник Первой мировой войны.

С адмиралом Русиным на «России» плавал его штаб: флагманский корпусный офицер Ф.И. Федоров, флагманский штурман ст. лейт. А.И. Шейковский («Сашка») и флаг-офицер лейт. Любомиров (Митиного выпуска — ужасный подхалим; он был корпусным офицером), флагманский артиллерист, механик и врач плавали на других судах. Присутствие адмирала и штаба, как всегда, осложняло обстановку.

Прим.: Шейковский Александр Иванович (21.10.1880—09.07.1933), капитан 1ранга (21.06.1917). Окончил МК (1902). Вахтенный, затем штурманский офицер KP Пр. «Новик» (08.09.1902— 17.08.1904),участник всех боев этого крейсера с японцами. Младший (с 04.11.1906), старший (17.06.1910 - 07.01.1913) отделенный начальник МК. Старший офицер УС «Воин» (1913-1914), командир УС «Муссон» (1915-1916), одновременно — младший (с 21.01.1913), старший (с 25.08.1914) отделенный начальник, ротный командир (18.05.1915-1916) МК. Командир KP «Аскольд» (1917-1918). Командующий ЧФ (.03 - .08.1919). Скончался в Константинополе. 

Командиром «России» был кап. 1 ранга Блохин Константин Платонович. Он был шумным человеком, но, вероятно, опытным моряком. С ним у меня произошел неприятный случай во второй половине нашего пребывания на «России». На ходу, на мостике я стоял на вахте, вероятно сигнальщиком. При подъеме какого-то флажного сигнала на ветру флаги за что-то зацепились, и подъем сигнала задержался. Блохина это страшно рассердило, он стал ругаться и плюнул, и вдруг этот плевок, летя по ветру, попал мне на лицо. Я вытер его носовым платком, и это, собственно, все. Произошло это без намерения со стороны Блохина. Однако я страшно обиделся и рассердился. Никто этого из находившихся на мостике не заметил. Тем не менее, через некоторое время я заявил Паскину, что я в претензии к командиру крейсера. Паскин, человек чрезвычайно деликатный, оказался в затруднительном положении. Тем не менее, он меня поддержал. Примерно через неделю я стоял в карауле на посту у одного из трапов, и вдруг меня неожиданно подсменили, и я с Паскиным пошел к командиру крейсера. Блохин спросил меня, что со мной произошло, и я ему сказал, что когда он плюнул, то его плевок попал мне на лицо. Он что-то сказал в ответ, вероятно, про ветер и, хотя не произнес слова «извините», сам факт вызова меня к нему явился как бы извинением с его стороны. После этого через несколько дней он меня где-то встретил на палубе и спросил, сержусь ли я на него. Это уже было явным с его стороны извинением.

Прим.: Блохин Константин Платонович (21.05.1862—10.02.1913),контр-адмирал при отставке (21.01.1913). Окончил МК (1883). Младший (с 03.06.1895), старший (09.09.1900—1903) отделенный начальник МК. Будучи старшим офицером KP I р. «Дмитрий Донской» (07.06.1904-16.05.1905) образцово проявил себя в неравном бою с японскими крейсерами (в ходе Цусимского сражения). Командир ПС «Азия» (1906-1909). Начальник 2-го (1909), 7-го (1909) дивизионов мин. БМ. Командир KP «Россия» (1909-1912). Умер в Петербурге, погребен на Смоленском православном кладбище. 

Старшим офицером крейсера был кап. 2 ранга Подгурский Николай Люцианович. Он был георгиевским кавалером за Порт-Артур, где предложил сбрасывать на осаждающих японцев мины заграждения, чтобы использовать их, т. к. флот был в ловушке. Он был лихой офицер, любил выпить, и команда его любила. Помощником старшего офицера был ст. лейт. Поливанов Сергей Матвеевич — человек грубый и ругатель. Старшим штурманом был лейтенант Пилкин Алексей Константинович. Это был настоящий барин в лучшем понимании. Выдержанный, немелочной; на вахте всегда стоял с подзорной трубой в руке. Его отец был полным адмиралом и незадолго до того умер²⁵, причем на его похоронах несли все три адмиральских флага, один из которых по наряду нес Митя. Впоследствии я встретился с А.К. Пилкиным, когда он был командиром «Москвитянина» и бывал у нас на «Гайдамаке» у С.С. Политовского. Младшим штурманом был Бунин Петр Николаевич (Лешиного выпуска), несимпатичный человек, надменный; он нам преподавал и не ставил пятерок, обязательно добивался, чтобы ему не ответили на какой-нибудь вопрос по сигналопроизводству; этого всегда легко добиться. Артиллеристами были: старшим — Де-Ливрон Мартын Борисович — бесцветный, нас не касался и не интересовался нами; младшим — лейт. Барлевен Арвид Константинович (на выпуск старше Мити) — милейший человек, фанатик артиллерии; он нам преподавал с большой любовью, очень понятно и содержательно; у меня были прекрасные записи его лекций, но, к сожалению, кто-то брал у меня эту тетрадь и не вернул, и я всегда об этом сожалел, т.к. там было много практического и важного, но я остался ни с чем.

Прим.:

Подгурский Николай Люцианович( 13.08.1877—01.11.1918), контр-адмирал за отличие (18.07.1917). Окончил МК (1897), МОК (1903); офицер-подводник (1907). В 1904 г. в Порт-Артуре — лейтенант, старший минный офицер KP Ip. «Баян», с 27.11 —заведующий изготовлением «ручных бомбочек». В середине августа использовал против японских окопов метательные минные аппараты; 09.09 применил для той жецели шаровые мины и «ручные бомбочки», благодаря чему удалось выбить противника с захваченных позиций на склоне г. Высокая. Награжден за храбрость пятью орденами и золотой саблей с надписью «За храбрость». Помощник старшего офицера KP «Богатырь» (1906-1907). Командир ПЛ «Дракон» (1908-1909), мин. «Ретивый» (1909-1910), старший офицер KP«Россия» (1911-1912), командир ЭМ «Генерал Кондратенко» (1913-1914), KP«Россия» (1914-1915), бригады, затем дивизии подлодок Балтийского моря (1915), Отряда судов Ботнического залива (1916). Участник Первой мировой войны, награжден орденом. Умер в Ревеле. 

Де-Ливрон 3-й Мартын Борисович (20.09.1881—.11.1926), капитан 2 ранга (06.12.1916). Окончил МК (1903), АОК (?). Вахтенный офицер KP I p. «Адмирал Нахимов», участник Цусимского сражения. В 1912 г. —старший арт. офицер KP «Россия», затем наблюдающий по арт. части в Комиссии для наблюдения за постройкой кораблей в БМ. Скончался в Нью-Йорке.

Барлевен Арвед Константинович, фон (07.06.1884—ранее 1962), старший лейтенант (01.01.1915). Окончил МК (1905), АОК(1909). Флаг-офицер штаба командующего отрядом крейсеров в Тихом океане (1905), временно флаг-офицер при командующем отрядом крейсеров, возвращающихся из Тихого океана (1906). Переведен в БФ (07.02.1906). Служил младшим арт. офицером на KP «Диана» (1909-1910), «Россия» (1911-1914). С мая 1914г.- в Сибирском флотском экипаже, затем в МГШ (1914-1918). Уволен от службы 18.03.1918.Был женат на дочери контр-адмирала К.П.Иессена Евгении (1882-1962). 

²⁵ Мемуарист ошибся — адмирал Константин Павлович Пилкин скончался в Петербурге 12 января 1913 г.

Ст. минным офицером был Евгений Викторович Кардо-Сысоев. Он был ревелец; его отец был отставным капитаном 1 ранга и долгое время до 1906 г. был смотрителем Суропского маяка; у них был собственный дом на Медвежьей улице; я помню его мать Надежду Васильевну, которая бывала в Симеоновской церкви; она была без седых волос, хотя Мама говорила, что ей было под 70 лет... Старик Кардо-Сысоев чуть ли не летом ходил в башлыке; я сам видел его, как он ехал по городу, вероятно, возвращаясь с маяка в таком виде.

Евгений Викторович был очень милый человек, но очень вялый и скучный. Преподавал он очень медленно и нудно, а главное, неинтересные вещи — судовую электротехнику: динамо-машины, контрольные приборы и т. п. Мы еще электротехнику не проходили, а потому усваивали материал плохо, а в придачу еще я лично никогда не чувствовал влечения к этой науке.

Машинное дело преподавал нам штабс-капитан Рощин²⁶. Это был последний год, когда механики носили серебряные погоны и пуговицы и имели чины с армейскими названиями. В 1913 г. механикам присвоили флотские названия чинов с добавлением слов «инженер-механик» и дали золотые пуговицы и золотые погоны с красной выпушкой по сторонам погон²⁷.

²⁶ Рощин Валентин Александрович (17.06.1884—?), инженер-механик старший лейтенант за отличие (06.12.1913). Окончил МИУ (1906). Служил на ЭБР «Цесаревич» (1906—1907), судовой механик мин. «Бравый» (1907—1910). В 1912 (и по 1917) служил на КР «Россия». Участник Первой мировой войны. Младший наблюдающий за постройкой ЭМЭМ на Путиловской верфи (1917). В 1920—1921 гг. служил на Черном и Азовском морях, с 1922 г. — начальник механического отдела Технического управления.

²⁷ Новая форма для инженер-механиков введена приказом от 28.03.1913.

На крейсере еще были, кроме Рощина, три инженера-механика, два врача и шкипер — капитан Хализов из матросов, вернее из кондукторов. Ревизором (заведующим хозяйством) был мичман Арфин — какой-то несерьезный человек, искавший популярности. Вахтенными начальниками были лейтенанты: Лидерс Б.Э., Мокасей-Шибинский Владимир Григорьевич и мичман Муромцев. Последнего я совсем не помню, а с двумя первыми я часто стоял на вахтах. Очень приятным был Мокасей-Шибинский. С ним я встречался после революции, когда он стал специалистом по ледокольному делу; он погиб в тюрьме в конце 30-х гг. без всякой вины.

Прим.: Лидерс Борис Эммануилович (10.03.1884—11.02.1943), старший лейтенант за отличие (06.12.1916). Окончил МК(1906). В 1911г. —прикомандированный к МК офицер, младший отделенный начальник. В 1912 г. —вахтенный офицер KP «Россия». Скончался в Хельсинки. 

Судовым священником был о. Иоанн Спицын. Он известен тем, что на о. Фомы в Карибском море кидал в воду крестики и, когда за ними кидались негры, он их заочно крестил в православную веру. Думаю, что это чушь, но его не любили и потому над ним посмеивались и выдумывали про него.

Старшим корпусным офицером был ст. лейт. А.А. Паскин, а младшим — лейтенант Александр Семенович Пилипенко (он был у Леши фельдфебелем в младшей роте в 1902/03 уч. г.), я с ним снова встретился в 1917 г., когда он был назначен командиром эсминца «Всадник».

Прим.:

Паскин 2-й Александр Александрович (23.10.1881— 10.11.1947), капитан 1 ранга (26.11.1914, старшинство с 14.04.1914). Окончил МК( 1900), водолазную школу (1904). Вахтенный начальник миноносца «Громкий» (1904-1905), ранен при гибели корабля в Цусимском сражении, попал в плен. Помощникначальника Водолазной школы и партии (23.01.1906—21.10.1907). В МК: младший (с 24.11.1908), старший (с 17.06.1910) отделенный начальник, и.д. ротного командира (с 01.08.1911), ротный командир (22.04.1913—1915). Начальник учебного отдела МГШ (1920), на административной работе в Управлении военноморских учебных заведений (1923-1925). Преподаватель BMA (с 1929). Погребен на Богословском кладбище в СПб. Брат С.А. Паскина. 

Пилипенко Александр Семенович (07.02.1881— 19.03.1953), капитан 2 ранга за отличие (06.12.1915). Окончил МК (1903), АОК (1913). В качестве вахтенного начальника KP I р. «Олег» участвовал в Цусимском сражении. В 1912 г. служил в МК. И.д. старшего офицера (1914-1915), старший офицер (1915-1916) KP «Диана», командир ЭМ «Видный» (1916-1917), «Всадник» (1917). Участвовал в Первой мировой и Гражданской (ВСЮР) войнах. Скончался в Париже, погребен на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа. 

На «России» мы стояли вахты: при вахтенном начальнике (но командовать нам не давали), вахтенным на шканцах, сигнальщиком, в машине парового катера, на руле парового катера, в радиорубке; на ходу вместо двух последних обязанностей нас ставили в кочегарку и в машины. Кроме того, мы дежурили по гардемаринской палубе, стояли караульными начальниками и часовыми у трапов. Во время шлюпочных пробегов и парусных пробегов я ходил на шестерке № 2, обычно на веслах рулевым.

Основным предметом была артиллерия. Мы стояли наводчиками и стреляли из 75-мм (по 8 выстрелов); после предварительных стрельб из 152-мм орудий сперва трехлинейными патронами (по 10 выстрелов), а затем из такого же орудия 37-мм снарядами. Часто нас заставляли заниматься семафором и тренироваться в измерении расстояний дальномерами.

По машинному делу изучали различные трубопроводы и системы.

Были мы распределены по расписаниям разных тревог и имели заведуемые части, которые менялись, чтобы мы лучше изучили корабль.

Из походов самым значительным был поход с «Олегом» в Копенгаген, где мы простояли 3 дня. На берегу я был там два раза; из них один раз с Митей. С ним мы были в саду «Тиволи», где имелся зверинец и аттракционы, причем мы с ним скатились с деревянной горы в воду в шлюпке — довольно захватывающе, и проехались в вагончике по американским горам с неожиданными спусками, подъемами, тоннелями и т. п. — тоже очень захватывающе. После этого мы пообедали там же в ресторане 8-ю блюдами и несколько задержались за кофе, чтобы услышать исполнение симфоническим оркестром увертюры «1812 г.» Чайковского. Митя был в статском костюме, а я в синей фланелевой с выпущенным синим воротником (гюйсом по-современному). Это было на третий день пребывания. А в первый день я ходил на берег с гардемаринами. Мы и пешком ходили, и катались по городу на автомобиле; за час езды с нас взяли 7,5 крон. На 2-й день стоянки нас водили в Копенгагенский порт, где нам показали арсенал ружейный и музей очень маленький. Туда и обратно оба крейсера шли через Большой Бельт и вошли в Копенгаген с севера, благодаря чему при входе в Зунд в Гельсингере удалось увидеть замок Гамлета.

Перед походом в Копенгаген мы несколько дней стояли в Балтийском порту. Там на берегу нас водили на стрельбу из револьверов. Из 21 выстрела я попал 15. Во время стоянки в Копенгагене у нас по утрам продолжались занятия, и, в частности, по артиллерии мы изучали пулемет Максима.

На обратном переходе из Копенгагена при проходе мимо Балтийского Порта на рейде Рогервик стояли «Андрей Первозванный», «Павел I», германский крейсер «Граф Мольтке»²⁸ и императорские яхты «Штандарт» и германская «Гогенцоллерн» — там происходило свидание Николая II с германским императором Вильгельмом II. Мы прошли в Ревель, где наш крейсер выходил на стрельбу из восьми- и шестидюймовых орудий. Звук выстрела из восьмидюймовых пушек гораздо меньше отдается в ушах, чем из 75-мм орудий.

²⁸ Имеется в виду линейный крейсер «Мольтке».

29 июня 1912 г. в Ревеле на о-ве Карлос состоялась закладка порта императора Петра I, а на самом деле — крепости Петра I²⁹. Когда нас в 9 ч. 30 мин. отправляли с крейсера на о. Карлос, из Балтийского порта на Ревельский рейд входили имп. яхты «Штандарт» и «Полярная звезда» под конвоем четырех эсминцев, и когда они вошли на Ревельский рейд, весь флот произвел салют, т. к. на «Штандарте» был поднят штандарт (флаг царя). Картина была очень красивая и необычная. Мы были без винтовок, но стояли в строю. Леша тоже был на о. Карлос (с «Александра II»). В 10 ч. 15 мин. начался архиерейский молебен (служил архиепископ ревельский Иоанн) в присутствии морского министра Григоровича и командующего Балтийским флотом вице-адмирала Эссена, а также большого количества начальствующих лиц и дам. В 11 ч. на о. Карлос прибыл царь в морской форме с наследником Алексеем, одетым матросиком со значком Гвардейского экипажа (ему было 8 лет), и со всеми четырьмя дочерьми, из которых старшая Ольга показалась мне очень красивой (ей было 17 лет). Царь обошел наш строй. Когда подняли адмиралтейский флаг на о. Карлос, очевидно, после закладки первого камня, был произведен салют, и царь отбыл, причем, проходя мимо нас, пожелал нам счастливого плавания.

²⁹ Подробнее см.: Амирханов Л.И. Морская крепость Императора Петра Великого. СПб, 1995.

В этот день утром крейсер «Олег» с Митей ушел в Стокгольм. 26 июня вечером я был в гостях у Леши на «Александре II». Мы посидели с ним в каюте, а затем он показал мне корабль (постройки 1887 г.). Тут же при мне к Леше заехал Митя минут на 10.

В начале июля наш крейсер выходил ежедневно на артиллерийские стрельбы к о. Нарген. Эти стрельбы доставляли нам неприятность, т. к. нас после них заставляли чистить орудия — скучнейшее занятие.

После этих стрельб мы перешли в Балтийский порт, затем несколько дней простояли в Гангэ, снова в Балтийском порту, в Ревеле, а 21 июля перешли в Лапвик, где состоялись шлюпочные гонки и парусные.

Я никогда не был парусником и рулевым на парусных гонках не выступал. Пришлось мне участвовать в парусной гонке на императорский приз на катере под управлением Ротаста. Из 11 катеров мы пришли последними. Был очень слабый ветер, и нам не везло: мы наткнулись на канонерскую лодку «Сивуч», состоявшую в отряде Морского корпуса, причем старший офицер этого корабля — адъютант корпуса ст. лейт. Степан Александрович Паскин (старший брат нашего ротного командира) обвинил нас, что мы умышленно не делали поворота, чтобы помешать остальным шлюпкам; в результате наш А.А. Паскин поверил брату и нас оставил до конца плавания без берега; это было несправедливо, т. к. нас просто нанесло на «Сивуч». Затем я ходил на полубарказе под управлением Печаткина на общие гонки парусные; мы взяли первый приз, и это был единственный в моей жизни случай, когда я оказался на призовой шлюпке; мое участие в этом было пассивным, т.к. я сидел на шкотах. На гребной гонке я ходил на катере № 1 в составе сборной команды с рулевым Эмеретли. Из 4-х катеров нашей категории мы пришли последними.

После проведения всех гонок мы перешли в Балтийский порт, затем в Ревель, где 1 августа по случаю восьмой годовщины участия «России» в бою владивостокских крейсеров с японским флотом³⁰ у нас был молебен, приезжал командующий Балтийским флотом вице-адмирал Н.О. Эссен, поздравлял и поднимал здравицы. После его отъезда директор корпуса Русин произнес речь, в которой пожелал всем присутствующим быть участниками войны!

³⁰ Имеется в виду неравный бой эскадры крейсеров контр-адмирала К.П. Иессена («Россия», «Громобой» и «Рюрик») с японскими крейсерами контр-адмирала Камимуры. В результате поврежденный «Рюрик» отстал и после яростного сопротивления был добит неприятелем. Подробнее см.: Мельников Р.М. «Рюрик» был первым. Л., 1989. С. 174—202.

В Ревель в эти дни на несколько дней приезжал Сережа, и меня для свидания с ним в порядке исключения А.А. Паскин отпустил на берег. Мы все 4 брата встретились у Шульцев, гуляли в Екатеринентале, но я к 10 ч. вечера должен был возвратиться на крейсер.

Последний наш переход на «России» был из Балтийского порта в Кронштадт. Во время наших стоянок в Балтийском порту я часто встречался с Колей Дмитриевым, который жил там на даче один.

10 июля, когда я попал на берег в Балтийском порту, я не застал дома Колю Дмитриева и решил сходить на маяк Пакерорт километрах в 3-х от города. Когда я вышел из города, то нагнал инженер-механика капитана Сурвилло³¹, плававшего у нас младшим училищным офицером Инженерного училища. Мы с ним пошли вместе, много разговаривали на разные темы. Затем мы поднимались на башню маяка, осмотрели устройство проблескового аппарата, осмотрели в отдельном здании туманную сирену, а затем по предложению смотрителя маяка расписались в книге посетителей, причем оказалось, что на левой странице того разворота, где мы расписались, была подпись царя (очевидно, в период свидания с Вильгельмом), а мы расписались на правой странице.

³¹ Сурвилло Владимир Людвигович (1883—1962), инженер-механик капитан 2 ранга (01.01.1915). Окончил МИУ (1903), механическое отделение НМА (1908), кораблестроительный факультет Петроградского политехнического института (1922). Служил на кораблях БФ, судовой механик ЭМ «Эмир Бухарский» (1908—1909). С 1909 г. — преподаватель в МИУ, после революции — штатный преподаватель Курсов командного состава флота (1918—1921), с 1920 г. — преподаватель ВМА (одновременно с 1921 г. — в Политехническом и Кораблестроительном институтах). С 1946 г. — зав. кафедрой судовых вспомогательных механизмов Ленинградского кораблестроительного института, в 1950—1960 гг. — профессор и зав. кафедрой в Ленинградском институте инженеров водного транспорта.

На маяке Пакерорт до этого посещения мы были всей семьей 29 июня 1900 года в порядке пикника, устроенного командиром Ревельского порта контр-адмиралом П.Н. Вульфом в день его (и Папиных) именин со многими морскими семьями. Ездили туда мы все, вероятно, на поезде (от Ревеля 46 верст), а от станции в Балтийском порту на лошадях. Мне было 5 1/2 лет, но я прекрасно помню картину, как сидели в маячной башне в лифте (на небольшой подъемной площадке) Леонида Ивановна Вульф и Генриетта Ниловна Михельсон — жена помощника директора маяков и лоции Балтийского моря Н.А. Михельсона — чтобы их подняли на ручной лебедке на маячную башню. Я в это время спускался с башни по лестнице.

На экзаменах на «России» я получил пятерки по морскому делу и артиллерии и четверки по штурманскому, минному и машинному делу.

Плавание на «России» было очень полезным и разнообразным, однако весь стиль на крейсере не оставил приятного впечатления. Из 63 дней плавания на крейсере у нас было 25 ходовых дней, 37 — на якоре и 1 — на швартовах. Из 3462 миль переходов на «России» мы сделали 2342 мили, а на «Воине» — 1120 миль.

На «России» нас заставляли грузить уголь из барж корзинами.

При возвращении из Кронштадта я попал в знаменную полуроту. Нас доставили [в Петербург] на яхте морского министра «Нева». С нами же пошел командир «Олега» Великий князь Кирилл Владимирович, которого на Английской набережной встретила его жена Великая княгиня Виктория Федоровна. Мы сопровождали знамя корпуса через Николаевский мост и сразу же были уволены в отпуск на месяц. Перед концом плавания А.А. Паскин со мной разговаривал, хвалил и сказал, что представит меня в вице-унтер-офицеры.

Накануне окончания плавания на всех судах отряда Морского корпуса побывал морской министр Григорович; он обходил все помещения и благодарил нас за успехи.

В Балтийском порту по инициативе инженер-механика капитана Рощина на берегу бывали разные спортивные состязания и футбол. Чтобы различать соревнующиеся команды во время футбола, одна из команд загибала рукава рабочего платья, и Рощин как судья свистал и объявлял: «с рукавами», «без рукавов», — это было смешно. Было состязание в футбол между гардемаринами Морского корпуса и Инженерного училища, причем мы их победили 2:1. Я в футбол никогда не играл, но на игру смотрел.

На «России» мне была дана аттестация: «Очень способный, добросовестный, выдержанный, очень распорядительный и самостоятельный».

Во время отпуска в Павловске я много ездил на велосипеде, бывал на музыке, но ничего яркого тогда там не запомнил.

Весной 1912 г. «Олег» вышел из капитального ремонта на Франко-Русском заводе в Петербурге и вместо кап. 1 ранга Плансона командиром этого крейсера был назначен вел. князь Кирилл Владимирович. С октября 1905 по ноябрь 1908 г. он был в опале и был исключен со службы. Одной из причин была его женитьба на вел. княгине Виктории Федоровне после ее развода с одним из Гессен-Дармштадтских принцев — братом императрицы Александры Федоровны. После возвращения на службу он почти два года был старшим офицером крейсера «Олег». Митя оказался у него старшим штурманом и близко соприкасался с ним. Кирилл Владимирович предложил Мите перевестись в Гвардейский экипаж, и Митю прикомандировали к экипажу, как это требовалось, как бы для испытания. При таком командире крейсера «Олегу» было очень удобно — быстро подавались баржи с углем, с пресной водой и т. п. Мите тоже было удобно, т. к. командир его не мелочил и не боялся, как обычные командиры. Например, при входе в Ревель Суропским проходом, после прохода о. Карлос Митя мог сразу же, не доходя до Екатеринентальского створа, поворачивать с Вимского створа и, срезав угол, входить на Ревельский рейд. Этого не позволял ни один командир, но Митя на «Александре II» хорошо изучил этот район и знал, что, срезав угол, он ничем не рискует. Кирилл Владимирович много плавал, но не все понимал. Например, вместо команды «Так держать» он часто командовал «Прямо руль», не понимая, что при прямом положении руля корабль под действием ветра и волнения все равно не может оставаться на желаемой линии. Уже в августе 1912 г. стало известно, что «Олег» на зиму будет послан на о. Крит стационером вместо канонерской лодки «Хивинец». Но Кирилл не смог пойти в этот поход, т. к. заболел какой-то нервной болезнью, последствием которой у него на голове в нескольких местах выпали волосы и появилось несколько плевритов на необычных на голове местах³². В связи с этим командиром «Олега» был назначен кап. 1 ранга Зеленецкий, перешедший после возвращения из-за границы в июне 1913 г. командиром «Штандарта». В 1912 г. «Олег» ушел в заграничное плавание в конце сентября.

Прим.:

Плансон Константин Антонович (30.11.1861—1920), вице-адмирал «за отличную усердную службу и труды во время военных действий» (18.04.1915, старшинство с 30.07.1915). Службу начал прапорщиком КФШ (27.09.1882); будучи подпоручиком, перешел во флот мичманом (07.11.1888). Окончил гидрогр. отделение НМА (1888), АОК (?). Старший офицер KP I p. «Россия» (1901-1903). Служил в штабах командующего Практическим отрядом обороны побережья БМ (1904) и Кронштадтского порта (1904-1905). Командир МКР «Стерегущий» (1905-1907). Начальник 2-го дивизиона ЭМ БМ (1907-1908). Командир KP «Олег» (1908-1911). Начальник Черноморской минной дивизии (1912-1913), начальник штаба командующего МСЧМ (1913-1914), Флотом 4M (1914-1916). Член Адмиралтейств-совета (1916-1917). Убит в Севастополе (по другим данным, умер от воспаления легких). 

Зеленецкий Ростислав Дмитриевич (31.10.1865—18.11.1928), контр-адмирал «за отличную ревностную службу и особые труды, вызванные обстоятельствами войны» (30.07.1915). Окончил МК (1886). Служил в Гвардейском экипаже. Старший офицер имп. яхты «Штандарт» (1903-1907), командир ЭМ «Войсковой» (1907-1910), KP «Олег» (1912-1913), имп. яхты «Штандарт» (1913-1917). Скончался в эмиграции в Белграде. 

³² В своих воспоминаниях Великий князь упоминает лишь о нервном расстройстве, связывая его с контузией и потрясением при гибели эскадренного броненосца «Петропавловск» 31 марта 1904 г. на внешнем рейде Порт-Артура.

Леша после возвращения учебно-артиллерийского отряда из Ревеля на зимовку в Кронштадт перевелся с «Александра II» и прикомандировался к Морскому корпусу, чтобы доучиться к поступлению в Михайловскую артиллерийскую академию. Он был всю зиму отделенным начальником в 5-й роте, которой командовал подполковник Аптухов. Леша нанимал меблированную комнату в одном из домов против Николаевского моста на Васильевском острове. По воскресеньям он приезжал, когда был свободен, в Павловск.

Весной 1912 г. у нас в Павловске околел наш уличный пойнтер Билли. Он бежал за Сережей, который ехал на велосипеде, и вдруг упал и сдох. Сергей возил его в ветеринарную больницу, подозревая, что собаку отравил сосед, но там сказали, что собака околела от ожирения сердца. Подозрение на соседей у нас могло возникнуть потому, что Билли постоянно и очень ревностно перелаивался с собакой у соседей, и те стали на Бильку напускать. В ответ на это Леша надел кортик и пошел к соседям — это был какой-нибудь отставной придворный лакей, живший всё в собственном доме — чтобы объясниться. К нему вышел хозяин дома, которому при Леше же сразу стало дурно, так что Леша ушел. Однако посещение это оказалось для хозяина того дома роковым — он умер. Случай этот произвел на всех нас ужасное впечатление. Это было, вероятно, году в 1911.

9 сентября 1912 г. начался предпоследний год моего обучения в Морском корпусе. Когда я вышел к дежурному офицеру по батальону, он посмотрел список и предложил мне идти в 4-ю роту. Я понял, что я назначен вице-унтер-офицером. С этого момента я уже встречался со своим выпуском только на занятиях, все остальное время находился в роте, где я был унтер-офицером. Командиром 4-й роты был кап. 2 ранга Николай Иванович Берлинский («Ветрина с дырочкой» — за красные щеки). У меня о нем сохранилось неприятное впечатление, и когда я стал с ним встречаться в 1918 и 1919 г. на набережной Мойки за Полицейским мостом, примерно против Демидовской гимназии, где я ходил с Царскосельского вокзала на Ново-Адмиралтейский завод, будучи командиром «Амурца», я с ним не здоровался. У меня больше ни с кем такого не случалось в дальнейшей жизни³³. Старшим отделенным начальником в этой роте был ст. лейт. В.В. Берг; моим отделенным начальником был лейт. Владимир Ардальонович Подъяпольский — очень спокойный, мягкий и деликатный человек. Остальных офицеров тогдашней 4-й роты не помню.

Прим.:

Берг 1-й Владимир Владимирович, фон (05.10.1879—.01.1963), капитан 1 ранга. Окончил МК (1900). Младший (с 02.05.1905), старший (01.10.1910 - 08.03.1916) отделенный начальник M К,затем долета 1917г. —ротный командир Морского кадетского корпуса в Севастополе. В период Гражданской войны— ротный командир воссозданного в Севастополе M К, после эвакуации флота в Бизерту занимал аналогичную должность в МК в Бизерте. Скончался в Эквадоре. 

Подъяпольский 3-й Владимир Ардальонович (30.10.1882—?), капитан 2 ранга заотличие (10.04.1916). Окончил МК (1903), ШОК (1904). Младший отделенный начальник МК (06.04.1912—1913). Помощник начальника учебного отдела ГМШ (1915). Заведующий мобилизационной частью в С.-Петербургском порту (1916-1917), командир Петроградского порта (1917-1918). В 1919 —член Коллегии водного транспорта. Командир Мурманского военного порта (1920). Начальник хозяйственного отдела Управления военно-морских учебных заведений (1922), демобилизован (1922). В 1923 вернулся на службу на должность начальника топливной части Петроградского порта. 

³³ Подробную характеристику Н.И. Берлинского см. также: Лобач-Жученко Б.Б. Записки последнего гардемарина. М., 1993. С. 40—42.

Вице-фельдфебелем 4-й роты был назначен один из самых близких мне товарищей Николай Владимирович Ганенфельдт. Он сидел со мной в классе все 5 лет корпуса рядом, и конторки наши в роте были рядом. Он поступил в Морской корпус из Александровского кадетского корпуса. Его отец был полковником лейб-гвардии Измайловского полка и году в 1911 был переведен в Кельцы командиром одного из пехотных полков и в самом начале войны 1914 г. был убит и похоронен в Павловске.

Прим.: Ганенфельдт Николай Владимирович (24.03.1893—?). Обучался в Александровском КК(1906-1909), окончил МК (1914 I).Служил на ЛК «Цесаревич» вахтенным начальником, затем 2-мминным офицером (1914-1917), участвовал в Моонзундском сражении. Минный специалист ЭМ«Капитан Белли» (1918), слушатель минного отдела соединенных классов (1918-1919; 1920-1921), не окончил за расформированием классов. Помощник портового минера Нижегородского военно-морского порта (1919-1920). Минный специалист ПЛ«Тур» (1921-1922), помощник командира той же ПЛ(1922). В июле 1922-го уволен от службы поболезни. С 1922г. —помощник начальника учебного отдела Военноморского подготовительного училища, с 1925 г. — заведующий учебной частью Параллельных классов при ВМУ,с 1926 г. —помощник начальника учебного отдела ВМУ. И.д. начальника (с 1932), начальник (с 1933) учебно-технического отдела ВМУ. Начальник учебного отдела ВМУ вэвакуации (1943-1944). Умер в Ленинграде после войны. 

Коля Ганенфельдт был очень красивым молодым человеком, брюнетом, среднего роста. Мне представляется, что А.А. Паскин выдвинул его в вице-фельдфебели именно за его красоту, за его выдержанность, а по успеваемости он был явным середняком. При переходе на последний курс ему пришлось держать переэкзаменовку по теоретической механике, и кончил корпус он 60-м. Для фельдфебеля и унтер-офицера это слабо. На старшем курсе он был назначен старшим унтер-офицером моего класса. Все это не мешало нашим с ним хорошим отношениям, но и я сам «перец», и никогда ни с кем не стремился быть бесконечно близким. В дальнейшем мы с Ганенфельдтом плавали корабельными гардемаринами на «Цесаревиче» в 1914 г., а затем с 1932 г. до 1939 г. вместе служили в Училище Фрунзе, где он был начальником учебно-лабораторного отдела. Там уже мы держались друг от друга довольно далеко, но он всегда мне помогал и удовлетворял мои просьбы. Затем с апреля 1943 по август 1944 г. Ганенфельдт, будучи начальником учебного отдела училища Фрунзе в Баку, оказался в моем непосредственном подчинении. Он работал хорошо, конечно, несравненно лучше удовлетворял меня, чем сменивший его в Ленинграде М.В. Науменко. Странным для меня в Баку со стороны Ганенфельдта показалось, что в день Нового года и на Пасху он приходил к нам с визитом (по-старинному в кортике) один без жены (урожденной Мазуровой Наталии Георгиевны³⁴ — сестры Коли Мазурова, нашего с Ганенфельдтом товарища по классу). В те же дни я немедленно отдавал визит и ходил на несколько минут к Ганенфельдтам. Зачем он это делал? Я никогда перед ним не разыгрывал из себя начальника. Все-таки это доказывает с его стороны наличие элементов подхалимства. Мне это сразу же не понравилось, тем более что жена его как-то сторонилась нас с Катей³⁵.

³⁴ Ганенфельдт Наталья Георгиевна (1897—?). Жена Н.В. Ганенфельдта (с января 1918), дочь флота генерал-майора Г.Н. Мазурова (1867—1918), сестра лейтенанта Н.Г. Мазурова (1893—1921) и чемпиона СССР по прыжкам в воду Г.Г. Мазурова (1909—1981).

³⁵ Белоброва Екатерина Сергеевна (1897-1980), ур. Савинова. Дочь С.И. Савинова (1865-1942), видного метеоролога и актинометриста, директора Павловской обсерватории. В 1913 г. — учащаяся Царскосельской министерской женской гимназии. С сентября 1917 г. — жена А.П. Белоброва.

Ганенфельдт в 1918 г. у себя дома потерял левый глаз. Он доставал с полки какой-то аккумулятор, и когда он его взял, из него выстрелила пробка и попала в глаз, и глаз вытек³⁶. Поэтому он с тех пор стал носить постоянно черную повязку.

В мае 1954 г. исполнялось 40-летие со дня нашего выпуска. Нас в живых из выпуска в Ленинграде и в Москве оставалось человек восемь. Мне хотелось, чтобы мы по этому случаю где-нибудь собрались, и я заблаговременно позвонил по телефону Ганенфельдту. Он мне ответил, что если в те же дни мая в Ленинграде будет открываться выставка собак, то он не сможет принять участие в нашем сборе. (Они с женой после войны увлеклись разведением породистых собак и были активными членами Общества собаководов). После такого ответа у меня отпало всякое желание участвовать в организации нашего сбора, и так мы и не отметили эту дату³⁷.

³⁶ Сам Н.В. Ганенфельдт в автобиографии (апрель 1935 г.) записал: «В 1921 во время практических занятий потерял левый глаз» (РГАВМФ. Ф. р-322. Оп. 1. Д. 234. Л. 39).

³⁷ Как часто одну и ту же личность различные люди оценивают по-разному! Позволим себе привести мнение В.Д. Попова, племянника жены Н.В. Ганенфельдта: «С Николаем Владимировичем Ганенфельдтом, мужем Натальи, старшей сестры моей матери, Надежды Георгиевны, я общался постоянно в течение всей своей жизни, за исключением нескольких военных лет, так как мы жили в одном доме на Театральной площади в Ленинграде, многому у него научился, особенно отношению к людям. Исключительно умный, выдержанный, внимательный, приветливый и внешне очень красивый, он закончил службу в чине капитана 1 ранга и в должности заместителя начальника Высшего военно-морского пограничного училища. До этого он много лет служил в ВВМУ им. М.В. Фрунзе. Лишившись в ранней молодости зрения на один глаз, основную часть своей жизни он занимался воспитанием молодых кадров для флота. В их квартире всегда были гости, причем в дни застолий обычно все мужчины были морскими офицерами... При разъезде гостей всегда возникали веселые недоразумения с шинелями, так как все были капитанами 1 ранга. Н.В. Ганенфельдт умер в преклонном возрасте в Ленинграде» (Попов В.Д. Морские корни // Генеалогический вестник. 2001. Вып. 1. С. 53-54).

Кроме меня и Ганенфельдта в 4-й роте было еще 10 вице-унтер-офицеров из нашего выпуска. У нас в роте было отдельное небольшое помещение «унтер-офицерское», где стояли наши конторки, и по вечерам мы самостоятельно готовились и занимались. Поэтому мы отдалились от своей роты и жили своей отдельной жизнью небольшого коллектива. Жили дружно, без склок и интриг. Во время отсутствия Ганенфельдта я обычно его заменял и часто водил строй кадет в Столовый зал и на прогулку.

Всего кадет в 4-й роте было 104. Рота была по составу обычная, но в ней было несколько ужасно распущенных молодых людей по части дисциплины; они были заводилами и всегда портили всю картину, им ежедневно приходилось делать замечания, ставить их под ружье и т. п., но это не помогало. Из-за них у меня осталось об этой роте не очень приятное воспоминание, тем более что это впечатление ассоциируется с воспоминанием о Н.И. Берлинском.

Вице-унтер-офицеры по кадетской роте не дежурили. Мы по очереди бывали «наблюдающими», т. е. в помощь дежурному по роте офицеру спорадически обходили помещения, прекращали шум во время самостоятельных занятий, торопили кадет на построения, при утреннем вставании и оставались в спальне вечером, пока не засыпало большинство.

Вскоре после начала учебного года я водил роту на утреннюю прогулку, причем в тот год было заведено, чтобы после обхода положенного квартала перед вводом каждой роты в помещения делались несколько кругов вокруг двора бегом. Все это было проделано с нашей ротой, и я вместе с первым взводом пошел в помещение во втором этаже. Прохождение по лестнице всегда задерживало последующие взводы, и пока левый фланг 4-й роты ждал возможности войти в дверь, на дворе бегала 5-я рота, с которой ходил на прогулку их дежурный офицер лейт. Халкевич. И в это время, не знаю по какой причине, из нашего 4-го взвода, входившего в дверь и на лестницу, по адресу Халкевича стали кричать «мороженщик». Это называлось: «обложили» Халкевича. Я этих криков не слышал, т. к. был уже наверху. Когда распустили строй, об этом случае у нас в роте стало известно. Халкевич пожаловался на беспорядок у нас в строю. Но Берлинский (2-й) решил защитить своих кадет и себя. Он доложил об этом случае на совещании у директора корпуса, но осветил картину так, что во всем виноват был я, как возглавлявший строй и допустивший беспорядок. Как я после узнал, видимо, через Марию Николаевну Федорову, Русин предложил меня разжаловать из вице-унтер-офицеров, но тут за меня кто-то заступился, да и Берлинский увидел, что перегнул. Все кончилось тем, что меня наказали лишением увольнения на 2 очереди. Как раз на субботу приходился праздник — день Иоанна Богослова — и, когда дома можно было провести вечер пятницы, субботу и воскресенье, мне удалось уволиться из корпуса только в воскресенье после обедни и завтрака. Меня больше всего обидело, что Берлинский меня не спросил, как было дело. За этот случай, да и вообще, т. к. я не чувствовал к нему симпатии, я его просто возненавидел.

Прим.:

Халкевич Николай Петрович (30.05.1881—?), капитан 2 ранга за отличие (06.12.1915). Окончил МК (1902). На крейсерах Владивостокской эскадрыучаствовал в русско-японской войне, кавалер двух боевых орденов. В МК: младший (14.10.1909—21.01.1913), затем старший отделенный начальник, преподаватель морского дела, в начале 1917г.—и.д. ротного командира. Впериод службы в МК носил прозвище Мороженщик. 

Берлинский 2-й Николай Иванович (24.05.1873—?), капитан 1 ранга «за отличную ревностную службу и особые труды, вызванные обстоятельствами войны» (22.03.1915, старшинство с01.01.1915). Окончил МК (1893), водолазную школу (1899). В МК - младший (с 01.09.1901), старший (с 18.12.1906) отделенный начальник, ротный командир (04.04.1911 — 1918). В период службы в МК имел прозвище Ветчина, Ветчина с горошком. Начальник водолазной части и партии (1919-1921), начальник школы рулевых и сигнальщиков БФ (1922), с 1923 г. —преподаватель Морского политического училища им. тов. Рошаля. 

До этого неприятного для меня случая, в середине сентября, оценив, что мы живем нашим маленьким коллективом в отдельном помещении, куда никто из начальства не заходит, кому-то из нас пришла мысль спрыснуть наше новое положение. Все согласились внести пай, и в один из увольнительных вторников и пятниц, которыми пользовались гардемарины, мы возвратились из города несколько раньше обычного, и после того как кадеты были уложены спать, мы накрыли у себя в унтер-офицерской стол простыней, забрали из умывалки наши кружки для чистки зубов и распили каких-то ликеров со сладостями и орехами. Просидели мы около часу без шума за очень приятной беседой. Конечно, никто не напился, т. к. было мало материала и никто этого и не хотел. Затем в первом часу ночи мы все убрали со стола и с кружками вышли в умывальник мыться перед сном. В этот момент в роту вошел дежуривший по корпусу Н.И. Берлинский и, не задерживаясь, сразу же вошел в унтер-офицерскую, ни до этого, ни после он туда никогда не заходил. После ликеров в помещении нашем пахло спиртным, но он ничего не заметил или сделал вид, что не заметил, и ничего не говоря никому вышел. Мы, унтер-офицеры, продолжали мыться, что было вполне законно. Таким образом, вся эта затея прошла вполне благополучно. Однако мы после решили, что Берлинскому донес дежуривший по роте дневальный (уборщик или служитель), но сделал это поздно, когда уже все кончилось.

В силу моего характера я не стеснялся делать в строю кадетам замечания, чтобы не разговаривали или шли в ногу и т. п. Видимо, я делал это в большей мере, чем остальные мои товарищи, а потому меня не очень любили, а особенно компания наиболее разболтанных кадетов, которые оказались именно в моем взводе. Это были Лев Ковалевский — впоследствии морской летчик, Павел Хмызников — ставший географом и работавший в Арктике, но погибший без вины в 1930-е гг., Деларов — сын мецената, жившего в Павловске на собственной даче, перешедший в следующем году в Пажеский корпус, граф Гейден — сын контр-адмирала Свиты Его Величества, постоянно ходивший без погон, пока он был кадетом, в порядке наказания, и другие. Они больше всего у меня попадались. Они пользовались влиянием и решили меня «обложить». В один из дней, когда я был «наблюдающим» и при отходе ко сну ходил по спальне, в разных углах спальни стали раздаваться свистки. Я продолжал молча ходить вдоль рядов кроватей и при моем приближении около меня свистки прекращались, зато в той части спальни, от которой я удалялся, начинались свистки. Свистки эти были одиночными, отнюдь не массовыми. Я ходил так минут 10, но свистки не прекращались, но на мое счастье в это время в спальню вошел один из моих товарищей унтер-офицеров. Он сообразил, в чем дело, и вызвал остальных унтер-офицеров, которые дружно пришли и присоединились ко мне — стали ходить по всем проходам по спальне и так же молча. С их приходом свистки сразу прекратились, и через 5 минут большинство кадет заснуло. Дежурный офицер, сидевший за своим столом, всего этого беспорядка не услышал, а мы случай этот не раздули и сделали вид, что ничего необычного не произошло. Тем не менее, мне все это было крайне неприятно, хотя я ни с кем по этому поводу не делился, причем среди нас и разговора об «обкладе» впоследствии не бывало.

Прим.:

Ковалевский Лев Владиславович (01.08.1895—13.04.1934), мичман (30.07.1915, старшинство с 09.06.1915). Окончил МК(1915). Морской летчик, участник Первой мировой иГражданской войн. Погребен наНоводевичьем кладбище в С.-Петербурге. 

Хмызников Павел Константинович (22.02.1896-?), мичман (30.07.1915, старшинство с 09.06.1915). Окончил МК (1915). Подводник (1917). Вахтенный офицер KP «Россия» (1915). Помощниккомандира (1917), и.д. командира (1918) ПЛ «Волк». Флаг-секретарь Службы связи БМ(1919). В 1920 г. — производитель работ Гидрогр. экспедиции поисследованию устья р.Лена, в 1921 г. — помощник начальника экспедиции, с 1922 г. — старший производитель работ Отдельного Северного гидрографического отряда. Географ, работал в Арктике.По данным А.П. Белоброва, репрессирован в 1930-е гг.

Деларов (?-?). В 1912-1913 учебном году —кадет MК, затем перешел в Пажеский корпус.

Гейден Георгий Александрович, граф (18.12.1893—1919), мичман (27.08.1915). Сын вице-адмирала (1916) графа А.Ф. Гейдена (1859-?). Окончил МК (1915), произведен в офицеры на месяц позднее товарищей. Участвовал в Гражданской войне на Севере, попал в плен к красным, расстрелян в Холмогорах. 

Класс, в котором я учился, стал 24-м. В 3-й роте из нашего класса остались на второй год три гардемарина; из них Игорь Зайцевский был довольно близок с Ганенфельдтом и со мной. Мы начали проходить: историю военно-морского искусства — читал новый адъютант корпуса лейт. Яков Константинович Зубарев; артиллерию — ст. лейт. Георгий Пафнутьевич Круссер, переведшийся во флот из армейских артиллеристов; морскую опись (гидрографию) — полковник Александр Николаевич Лосев («Нищий»)³⁸; электротехнику — вольнонаемный инженер Тадеуш Владиславович Нелюбович. Из продолжавшихся курсов дифференциальное и интегральное исчисление закончилось в первом полугодии без экзамена, а химия, морское дело, теоретическая механика, французский язык и английский язык и закон Божий закончились экзаменами после второго полугодия. Занятия по ним вели те же преподаватели, начавшие в 3-й роте.

Прим.:

Зайцевский Игорь Николаевич (06.05.1892—18.05.1979), лейтенант (дата неизвестна). Учился вместе с А.П. Белобровым, но окончил M К на полгода позже, видимо, оставшись на второй год (1914II). Участник Первой мировой войны, морской летчик (1916). Служил в Красной армии, 11.04.1918 г. перелетел к финнам. После Гражданской войны —в эмиграции. Умер в Стокгольме. 

Зубарев Яков Константинович (14.12.1880—?), капитан 2ранга (30.07.1916). Окончил реальное училище, в 1902г.поступил во флот юнкером, 17.05.1904 произведен по экзамену в мичманы. Окончил АОК (1906), ВМО НМА (1911), класс подводного плавания (1916). Младший отделенный начальник (11.10.1911 — 02.08.1912), затем до 1916г.адъютант МК,преподаватель истории военно-морского искусства. Командир ПЛ «Змея» (1916-1917). Начальник дивизии ПЛ БФ (1918-1923), отдельного дивизиона ПЛ (с 1923г.). Член Постоянной комиссии по приему вновь построенных иотремонтированных кораблей (с 1929г.).

Круссер Георгий Пафнутьевич (23.04.1878-?), капитан 2 ранга (06.12.1913, старшинство в чине с 06.12.1912). Окончил военное арт. училище (1899), поручик 38-й арт. бригады. В 1901 сдал экзамены за курс МК, перешел во флот мичманом. Окончил АОК (1906). Младший (с 25.09.1910), старший (с 01.08.1911) отделенный начальник МК, одновременно флагманский арт. офицер штаба командующего учебным отрядом МК в кампании 1912-1914 гг. Старший офицер УС «Верный» (с 1915). Командир УС «Азия» (1916-1917). С 07.06.1917 - член Комиссии морских арт. опытов, с 1925 г. —член комиссии Научно-испытательного арт. полигона РККА, помощник начальника полигона (1930-1931). Помощник начальника отдела Научно-исследовательского арт. института ВМС (с 1931), начальник отдела Научно-испытательского арт. полигона (с 1933).

Лосев Александр Николаевич (07.04.1865—?), флота генерал-майор за отличие (06.12.1913). Окончил МК (1885), гидрогр. отделение НМА (1892). Находился в прикомандировании к МК (1897-1898). Младший делопроизводитель (1899-1900), редактор карт (1900-1906) ГГУ. В 1904 г. перешел на службу по Адмиралтейству, в 1914 г. зачислен по флоту. Штатный преподаватель гидрографии МК (29.05.1906-1918), затем —наКурсах командного состава и в ВМУ. В период службы в МК носил прозвище Нищий. 

Нелюбович Тадеуш Владиславович (?-?). Выпускник Технологического института. Инженер,коллежский советник, преподаватель электротехники в МК (01.07.1912-1918). 

³⁸ Сын лейтенанта П.П. Шмидта упоминает А.Н. Лосева, как одного из приятелей отца по службе в 18 флотском экипаже (ок. 1894 г.), правда, путает его имя: «...одну комнату мы сдавали, со столом, лейтенанту Николаю Николаевичу Лосеву, огромному, заросшему густой черной бородой мужчине, с застенчивой и незлобивой душой, очень сильному физически человеку. Все свободное время он просиживал, запершись на ключ, у себя в комнате, выходя только к чаю, обеду или ужину» (Шмидт-Очаковский Е. Лейтенант Шмидт («Красный адмирал»). Воспоминания сына // Крымский архив. 1997. № 3. С. 81). Вероятно, именно своеобразный внешний вид и стал причиной появления упомянутого А.П. Белобровым прозвища.

Система преподавания стала лекционной с вечерними репетициями (опросами) по пройденным частям курса по всем дисциплинам по строгому расписанию, по вторникам и пятницам, начиная с октября. Новой дисциплиной явилась еще лоция — практическая навигация, по которой каждому индивидуально давался переход по русским картам; требовалось изучить лоцию и проложить путь, руководствуясь изучением района плавания. Мне был задан переход из Котки в губу Кунда. В нашем классе лоцию преподавал кап. 2 ранга Минин Александр Николаевич. Он мало дал нам и не интересовался нашими успехами; был странный человек; за все он всегда брался; после революции стал начальником спасательного отряда, и я его всегда представляю с краюхой хлеба в руках, которую он откусывал.

Для подготовки к репетициям я занимался по вечерам понедельников, сред и четвергов. Я укладывался от 19 ч. до 21 ч. Очень редко я садился продолжить занятия после вечернего чая до 22 ч. 30 мин. На репетициях у нас требовали все выводы, как на экзамене.

Система репетиций, которой пользовались в Морском корпусе, была принята также во всех военных академиях до революции, и мне кажется, что благодаря этой системе, например, можно было готовить военных инженер-технологов за три года. При этой системе учащиеся находятся в кулаке и в обязательном порядке в середине года должны сдавать репетиции, т. е. по частям изучать прочитанные им разделы. Благодаря этому они подходят к экзаменам, представляя себе, какой материал им предстоит сдавать. Благодаря этому также еще можно сокращать время, отводимое на подготовку к экзаменам. Недостатком репетиционной системы надо признать то, что не менее 50% учащихся продолжают готовиться к очередной репетиции во время лекций по другим дисциплинам и не слушают их. Во-вторых, готовясь к репетициям, из-за недостатка времени ограничиваются изучением только прочитанного материала по конспекту (но зато этот материал усваивают крепко, тем более что тот же материал они перед экзаменом проходят второй раз). Однако, я оговариваюсь, что репетиционная система пригодна в технических учебных заведениях, но не гуманитарных. В последних необходимо осваивать огромный литературный материал, часть которого можно достать только в библиотеках. В технических учебных заведениях проходимый материал более конкретен и зиждется на весьма устойчивой и сравнительно мало и очень медленно изменяющейся основе, каковой являются высшая математика и теоретическая механика и т. п. Правда, сейчас мы переживаем коренные изменения в физике и технологии многих процессов, но освоить и эти науки без изучения некоторых довольно трудоемких и остающихся незыблемыми оснований этих разросшихся дисциплин невозможно.

Суть того, о чем я говорю, сводится к тому, что в военно-морских и в наших морских вузах закрытого типа репетиционная система позволила бы готовить специалистов в более короткие сроки, нежели сейчас. Мы готовим эксплуатационников, а не конструкторов и исследователей, у нас же все вузы без разбора подведены под одну гребенку. Спорить нельзя. Слишком большое влияние в решении учебных и методических вопросов у нас имеют люди с гуманитарным образованием, совершенно не представляющие специфику работы специалистов-эксплуатационников в области техники. О репетиционной системе обучения я говорил на большом совещании преподавателей вмузов в присутствии адмирала флота Н.Г. Кузнецова, но затем все выступавшие говорили, что они не понимают, что это за система, а потому отвергали ее. Впрочем, нашелся один профессор или доцент, кажется из ВИГУ, который поддержал меня.

Итак, считаю, что в Морском корпусе существовавшая репетиционная система была правильной. Эта система давала возможность готовить морских офицеров достаточно грамотными по своей специальности.

Слабым местом в нашей подготовке была электротехника. Мы недополучали монтерской подготовки. С нее надо было начинать, чтобы приучить работать практически. В основном прохождение курса было теоретическое, хотя по каждому разделу проводились и практические работы в лаборатории. Тот же недостаток перешел и в послереволюционное время в Училище Фрунзе, причем, когда я говорил о необходимости изменить систему обучения по электротехнике преподавателям, они меня не понимали, чего я хочу.

Классы 2-й роты помещались в 3-м этаже над кухней училища (над пищевым блоком, по-современному), совершенно обособленно, причем туда не заходило никакое начальство. Интересно вспомнить, что в 22 классе, где историю военно-морского искусства преподавал кап. 1 ранга Леонид Александрович Гросман — страшно примитивный человек, на побеленных стенах мелом были разрисованы переплетающиеся и извивающиеся змеи. Каждый выпуск заставлял «Леню» Гросмана рассказать про случай со змеей. Дело заключалось в том, что у себя на даче он в присутствии жены обнаружил в дровах змею и убил эту змею поленом. В процессе рассказа гардемарины прерывали его вопросами, делая вид, что не понимают, и когда он доходил до того что «ее убил», все ахали и хором спрашивали: «Кого? жену?», а он отвечал: «Да, нет — змею!» Это повторялось из года в год. Мне он не преподавал³⁹.

³⁹ Л.А. Гросман преподавал отнюдь не историю военно-морского искусства. Нельзя не привести более доброжелательную характеристику этого офицера, данную занимавшимся у него Н.П. Солодковым (выпуск 1912 г.): «Минное дело читал добрейший капитан 2 ранга, лихой минный офицер, носивший, кроме значка минных классов, знак Археологического института. К концу двухчасовой лекции внимание гардемарин притуплялось, и капитан 2 ранга охотно шел навстречу, когда для отдыха его просили рассказать что-нибудь из своей жизни. Он немного шепелявил, но рассказывал всегда серьезно, как-то отворачиваясь и смотря в сторону. Рассказывал он о своей службе и плавании на миноносцах, о дивизионе, которым он командовал, о Финляндии, о шхерах, о том, как его семья там всегда жила на даче. Как-то раз, когда все темы были исчерпаны, он рассказал, как его маленькую дочь чуть не укусила змея, которых в той местности под камнями было очень много. Последний рассказ всем понравился не столько по содержанию, сколько по оборотам речи шепелявого рассказчика и путанице персонажей. Их было в рассказе несколько, и все женского рода: дочка, змея, кукла, сажень дров и т. д. С тех пор, когда надоедало слушать описание какого-нибудь сложного прибора и хотелось посмеяться, его просили рассказать “о змее”. Сначала он отнекивался, будто не понимая, но когда кто-нибудь из гардемарин наводил его мысль на Финляндию, на маленькую девочку, которая могла погибнуть от укуса змеи, то сердобольный папаша незаметно для себя начинал рассказ, всегда немного варьируя его, а слушатели, скрывая свои улыбки, переспрашивали рассказчика, для уточнения приблизительно так: — ...Да, да, понимаете, купил сажень дров, — повествовал капитан 2 ранга, — привезли ее во двор. Леля, моя дочка, вышла и села играть в куклы... и вдруг она ползет. – Кто ползет, господин капитан 2 ранга? – спрашивал с интересом А–в. – Змея ползет, – бросал отрывисто в его сторону рассказчик и продолжал дальше: – Леля сидит и не замечает, прислонилась, понимаете, спиной к ней... – К кому прислонилась, господин капитан 2 ранга? – с ужасом вскрикивает другой гардемарин. – Неужели к змее? – К сажени дров, конечно, — мимоходом поясняет рассказчик, не замечая улыбок слушателей, увлеченный сам своим рассказом, продолжает дальше, но, не обладая красноречием, он часто ставит местоимения женского рода так, что их можно отнести и к змее, и к дочке, и к кукле, и даже к сажени дров, что вызывает новые вопросы “заинтересованных” слушателей. Заканчивается рассказ словами: – Я подбегаю, хватаю топор, валяющийся около дров, и отрубаю ей голову! — ...и опять кто-нибудь уже под общее фырканье спрашивает: – Кому ей, господин капитан 2 ранга, кукле или... Но капитан 2 ранга, на сей раз уже сердясь, грозит выслать нахала из класса и переходит к очередным минным делам» (Солодков Н.П. Морские рассказы. Париж, 1968. С. 52–53). Тот же рассказ, в еще более художественной форме, воспроизведен в повести С.А. Колбасьева «Арсен Люпен».

Прим.: Гросман 2-й Леонид Александрович (08.12.1867—?), флота генерал-майор за отличие (28.07.1917). Окончил МК (1888), ШОК (1890), МОК (1892), Археологический институт (1910). В МК — младший (с 07.02.1900), старший (11.09.1906) отделенный начальник, ротный командир (24.11.1908-06.04.1909), затем до 1918 г. — штатный преподаватель минного дела. В 1909-1911 гг. одновременно являлся начальником 10-го резервного дивизиона миноносцев БМ. Во время летних кампаний обычно являлся флагманским минным офицером штаба начальника учебного отряда МК (1908,1911-1914). В советское время продолжал службу в ВМУ. 

6 декабря 1912 г. наш преподаватель мореходной астрономии С.И. Фролов был произведен в капитаны 1 ранга. Мы его очень любили. Чтобы поздравить его, перед первым занятием после этого дня мы на доске нарисовали на фоне восходящего солнца контр-адмиральский погон, как наше пожелание ему. Когда он пришел, он выслушал рапорт и с сердитым видом приказал стереть с доски, а сам вышел. Возвратившись через минуту, он весь час был очень сух и молчалив. Однако перед концом занятия он нас поблагодарил за поздравление, но сказал, что мы выбрали неприемлемую форму. По своему складу он был очень неорганизованным. Объяснял он хорошо, но самое существенное, что он недостаточно тренировал нас в письменных работах, т. к. не имел времени или не выносил проверки их. Письменные работы он устраивал, но часто обращался ко мне: «Белобров, проверьте его работу», — и я часть работ, которые бывали закончены, во время занятия сравнивал со своей. Однако большая часть класса работу не заканчивала, и, собственно говоря, положение по астрономии у нас было катастрофическое. Теорию на репетициях ему сдавали, а решать задачи не умели.

В октябре, примерно, 1912 г. гардемарин моего класса Алексей Соловкин застрелился в спальне 2-й роты из винтовки. Он поступил в корпус вместе с нами в 1909 г. из одного из московских кадетских корпусов. Был очень замкнутым всегда и жил совсем отдельной от нас жизнью. Почему он застрелился, мы так и не узнали. Он оставил письмо, в котором просил, чтобы на его похоронах не присутствовал А.А. Паскин, но директор корпуса приказал Паскину быть на похоронах. Оказалось, что на дворе электростанции училища имеется покойницкая, и нас туда на следующий вечер водили на панихиду, а утром на следующий день наш же класс без оружия провожал гроб Соловкина на Смоленское кладбище, где мы оставались во время отпевания и при погребении. За год до Соловкина из состава нашей же роты тоже в спальне (3-й роты) застрелился гардемарин Свиридов, пробывший в корпусе меньше года. Я его совсем не знал.

Прим.: Соловкин Алексей (7—1912). Обучался в одном из кадетских корпусов, в 1909 г. перевелся в МК. Гардемарин 2-й роты МК. 

По вторникам и пятницам после сдачи репетиций я всегда старался увольняться. Я обычно сдавал одним из первых, и мне удавалось выходить из корпуса между 19 и 19½ ч. Случалось, что я сразу ехал на трамвае в Мариинский театр, и мне удавалось достать, из возвращенных абонементных, билет в партер. Например, помню, раз я попал на «Фрадиаволо» с Собниковым, приезжавшим из Москвы. Бывал я также в такие дни у тети Оли в Смольном, хотя туда поздно не было принято ходить. Я попадал туда в девятом часу. Тетя Оля обычно меня ждала с обедом, бравшимся из столовой Высшей кавалерийской школы, затем я пил чай со сластями, затем раскладывал несколько пасьянсов и не позже 22 ч. уходил в корпус.

Рождественские и пасхальные каникулы я провел в Павловске. Каникулы протекали в частых поездках в Петербург. Бывали дни, когда я попадал в Мариинский театр в один день и на утренний, и на вечерний спектакли. В императорских театрах было установлено, чтобы во время антрактов находящиеся в зрительном зале военнослужащие не садились, а стояли в проходе или около своего места лицом к царской ложе. Затем гардемарины, кадеты и юнкера военных училищ не имели права сидеть в партере ближе 7-го ряда. В эти театры на внеабонементные спектакли по особым талонам с печатью учреждения можно было покупать билеты со скидкой в 50%. Я ими часто пользовался, и за места в 13-18 рядах платил меньше 2-х рублей.

Весной 1913 г. нашу роту водили на прибывший в Петербург эскадренный миноносец «Новик», построенный в Германии⁴⁰. Он был четырехтрубный, водоизмещением около 1400 тонн, т. е. в два раза больше построенных в послецусимский период на добровольные пожертвования миноносцев, и был не угольным, а нефтяным. Он мог развивать скорость до 37 узлов и в то время был самым быстроходным военным кораблем в мире. Он был вооружен 102-мм пушками и имел двойные минные (по-современному — торпедные) аппараты. Командиром его был кап. 2 ранга Дмитрий Николаевич Вердеревский. Корабль произвел на нас большое впечатление. Когда мы были на нем, он стоял на швартовах у Английской набережной, у пристани, ближайшей к Николаевскому мосту.

⁴⁰ Эсминец «Новик» был построен на Путиловском заводе в Петербурге. А.П. Белобров видел приход корабля в столицу после установки более мощных котлов, которая осуществлялась в Германии. Подробнее см.: Усов В.Ю. Эскадренный миноносец «Новик». СПб., 2001.

В апреле 1912 г. я получил особое назначение. Мне были поручены человек 20 вновь поступивших в корпус молодых людей, принятых в младший специальный класс. Среди них был Николай Александрович Мамонтов. Их разместили несколько отдельно от остальной роты, и я был как бы в отдельном подразделении. Я водил их в Столовый зал и вообще оказался их полным хозяином. Они обучались строю инструкторами-стрелками, которые в 1909 г. учили и меня. В таком положении я находился дней 10 до 30 апреля; точно не помню. Мне было очень удобно, кроме того, я любил всегда самостоятельно и независимость. Поэтому этот эпизод из жизни оставил у меня хорошее впечатление.

Таким образом, очень незаметно мы подошли к периоду экзаменов. Во второй роте было 11 экзаменов, и все они были выпускными. Начинались они 23 марта и продолжались до 30 апреля с перерывом на пасхальные каникулы с 7 по 21 апреля, т. к. Пасха в 1913 г. была 14 апреля.

Наиболее торжественным экзаменом был по навигации письменно. Он проводился в Столовом зале одновременно для всего состава роты. Каждый выполнял прокладку на отдельном столе. Задачи, вероятно, в двух вариантах, относились к плаванию в Финском заливе, и решали их мы на учебных картах небольшого размера. При начале решения у меня произошла задержка — первая обсервация у меня легла за рамкой карты. У меня возникло подозрение, что это сделано умышленно, как подвох, проверил построения и снова получил место там же. Однако все же решил, что так задать не могли и повторил все в третий раз и получил место в пределах рамок карты. На эти поиски я потерял минут 20, но дальше все пошло хорошо, и я подал задачу вовремя. Оказалось, что из моего класса за решение этой задачи по навигации 12 баллов получил один я. Через несколько дней я обратился к Завалишину, чтобы узнать оценки, и он мне с большой обидой сказал, что наш класс решил задачу чуть ли не хуже, чем остальные классы, и объясняет себе это тем, что у нас, видимо, обычно на тренировочных работах списывали друг у друга. Но это не так. По навигации прокладку трудно списать. Просто навигация не так легко дается, как это кажется.

Самыми трудными для меня экзаменами в эту сессию были: богословие и химия. На экзамене по богословию я по сути ничего ответить не мог. Я честно прочел книгу два раза, но у меня ничего не осталось, особенно из курса 2-й роты, а мне именно попался вопрос из этой части курса. Я считался «зубрилой», и когда я, взяв билет, показал классу, что я ничего не знаю, мне замахали руками — «не прибедняйся, знаем тебя!» Тем не менее, надо было что-то говорить и я, конечно, ничего путного и связного сказать не мог. Священник Д.И. Удимов в итоге сказал, что хорошо, что еще не пришел ассистент, и поставил мне 9 баллов, что в среднем с годовым баллом 12 дало окончательно 11 баллов.

В те годы мою неудачу по богословию я объяснял себе случайностью. Но в последующие годы я понял, что причиной явилось свойство моей натуры. По своему складу я не склонен заниматься ничем отвлеченным и не умею воображать и мечтать и могу интересоваться только тем, что мне нравится и к чему меня влечет. Например, и из реального, полезного, на мой взгляд, для меня совсем далеко все относящееся к химии, биологии, ботанике, металлургии, различным механизмам и т. п. Причем я часто понимаю, что кое-что мне самому необходимо и встречается в моей практике, однако пересилить себя не могу — не моя сфера или область знаний и интересов. Тем не менее, кое-что из области нереального мне приходится в минимальной степени воспринимать и усваивать, несмотря на то, что мне это неинтересно.

Своей неспособности заниматься отвлеченными вопросами я раньше не знал. Когда я кончил корпус и уже был офицером на «Олеге», я вспомнил, что Леша вскоре после выпуска на «Александре II» стал брать в ревельской морской библиотеке книги по философии: Ницше, Шопенгауэра и т. п. Он в тот период часто цитировал из этих книг непонятные для меня выражения и слова. Я решил, что мне следует восполнить мой пробел, т. к. я в этой области абсолютно ничего не знал. Поэтому я тоже из той же библиотеки, благо мы часто бывали в Ревеле, взял «Историю философии» какого-то автора. Начав ее читать, я быстро убедился, что философские вопросы не для меня. Они совершенно оторваны от жизни, от практики, и я вернул книгу, не дочитав ее до конца. При чтении этой книги я просто терял время, т.к. ничего не усваивал и не воспринимал.

Такая же история происходила у меня с 4-й главой знаменитой «Истории ВКП(б)» издания 1930-х гг. Так и до сих пор я не понимаю, что такое «отрицание отрицания» или «нет-нет, да-да» и т. п. Все это так далеко от жизни и практики, что без потери времени на усвоение такой говорильни можно смело прожить. Такой же говорильней представляется мне и богословие. Недаром каждая церковь, считая себя правой, отстаивает свою точку зрения, представляющую собой несущественные мелочи. А жизнь идет себе независимо от этой бессмысленной толчеи в ступе.

Вторым слабым местом в моем образовании является моя полная серость в химии. Наш преподаватель в корпусе Авалов (прим.: Авалов Иосиф Давыдович, князь (?—?). В 1911 г. — надворный советник, преподаватель химии в МК и Горном институте.) 
 был мягким человеком. Относился к нам очень хорошо. Мы над ним без всякой злобы, а просто из мальчишеской склонности к балагурству, как это было бы расценено сейчас, «издевались». Например, когда мы узнали, что он князь, то стали при входе его в класс рапортовать ему «ваше сиятельство» вместо «господин преподаватель». Он страшно смутился и сказал, что этого не надо, но мы настаивали, что мы обязаны так обращаться к нему. Это был эпизод, и скоро мы об этом сами забыли. Тем не менее, мы понимали, что Авалов обладает слабым характером. В результате мы химией не занимались. Я даже считаю, что для меня она была изложена «мелким шрифтом», т. е. так, как излагается в учебниках необязательный материал. В 3-й роте я отвечал по химии 3 раза. Первый раз в 1-м полугодии о кислороде, а во 2-м полугодии о сере. Когда мы прошли раздел об азоте, Авалов назначил на следующее занятие опрос, но никто не подготовился, тогда он, чтобы не ломать своего плана, предложил мне выйти для ответа. Но я был настолько уверен, что меня он не вызовет, что совсем об азоте не читал; поэтому я согласился выйти при условии, что буду отвечать о сере. Авалов вынужденно согласился, я вторично ответил о сере и получил во второй раз 12 баллов. После этого я совсем химией в том году не занимался. На следующий год репетиции по химии я сдавал удачно и, конечно, как и всегда, без всяких шпаргалок. К концу учебного года Авалов не успел пройти всю программу, и нам было предложено все непройденное по программе к экзамену пройти самим. Бывали у нас по химии и лабораторные работы, но они ведь совсем расходятся с формулами и не объясняют их, потому что соединяемые вещества берутся без дозировки, т. е. без зримого подтверждения существующих формул и валентности. На экзамене по химии меня стал спрашивать ассистент — штатный преподаватель корпуса по химии Ворожейкин, который славился тем, что ставил много единиц и был очень требовательным. Мне пришлось отвечать о железе, которое мы не проходили в году. Я прочел о нем по книге при подготовке и стал говорить о том, как железо добывается. Когда Ворожейкин предложил мне написать какую-нибудь формулу, относящуюся к железу, я ему написал, но ему самому пришлось мне ответить, что это формула магнитного железняка. Затем он меня что-то спросил о кислороде и за устный ответ поставил 10 баллов. Затем мы переходили в лабораторию, где должны были произвести качественный анализ и сказать, какие вещества находятся во врученной нам колбе. Я и не пытался в колбу чего-нибудь наливать, т. к. это было бессмысленно для меня. Я обратился к лаборанту Ивану Филипповичу, и он по номеру моей колбы сказал, что в ней находится. Так же, как и я, поступали все. При том малом количестве лабораторных занятий, которое мы имели, конечно, решать задачи на качественный анализ мы не могли. Поэтому включение в экзамен такой задачи является примером очковтирательства, и меня удивляет, как это мог допустить такой умный человек, как наш инспектор классов генерал-майор Бригер. В итоге за выполненный анализ я получил 12 баллов и в среднем за экзамен 11 баллов, а в аттестат, с учетом годового балла, получил 12 баллов. Химия осталась для меня пустым местом и в моей жизни и практической деятельности никогда мне не потребовалась.

В итоге после сдачи экзаменов при переходе в 1-ю роту я получил 10 оценок по 12 баллов, 7 оценок по 11 баллов и одну в 10 баллов по дифференциальному и интегральному исчислению, так что средний балл оказался 11,50.

Весной 1913 г. Митя был переведен в Гвардейский экипаж. Офицеры гвардейского экипажа носили погоны с красными просветами вместо обычных черных просветов, и на сюртуке на рукавах у них нашивались золотые катушки; также и шитье на мундире было несколько иным, чем у флотских, обычных офицеров. Затем на левой стороне они носили кульмский крест черного цвета, установленный в день столетия экипажа в 1910 г. Кроме того, гвардейцы не носили синих кителей, а только защитного цвета (хаки). Кителя во флоте были введены, как и в армии, году в 1907, и сперва защитного цвета, как в армии, но через год ввели для флота синие кителя. Однако в гвардейском экипаже оставили кители защитного цвета по просьбе шефа экипажа — вдовствующей императрицы Марии Федоровны. Она, как датчанка, ненавидела Германию, а в германском флоте у офицеров форма была синего цвета. Гвардейцам нравилось, что они этим несколько отличаются от флота.

9 мая 1913 г. мы покинули корпус. Перед посадкой на буксиры нас построили на набережной против корпуса, и для напутствия прибыл морской министр Григорович, который обошел строй и поздоровался с каждой ротой отдельно.

Наша рота была разделена пополам: три класса пошли на крейсер «Олег», а мой 24-й класс вместе с 22-м и 23-м классами на описную баржу в Котку. Нас посадили в Петербурге на Неве на канонерскую лодку «Храбрый», которая доставила нас к вечеру в Котку. Баржу прибуксировали туда же из Кронштадта через час после прихода «Храброго», и уже в 23 ч. мы разместились на барже. Это была железная баржа с хорошим, светлым помещением для гардемарин; вдоль бортов были двухъярусные четырехместные открытые купе с деревянными лежанками, а в середине помещения стояли в два ряда 4 длинных, постоянных стола, на которых мы ели и занимались и писали письма и т. п. В кормовой части находилось офицерское помещение, а в носовой — помещение для команды. На верхней палубе имелись рубки, где помещался лазарет, несколько кают, умывальники и т. п. Нам пришлось устанавливать баржу на ее постоянное, в летнее время, место около небольшого островка при входе на Коткинский рейд. Баржа стояла на двух якорях и на кормовых швартовах, крепившихся на острове. На острове имелась небольшая пристань, а между пристанью и правым трапом баржи было леерное сообщение на шестерке.

Остров назывался «островом Наблюдений». На нем была установлена большая палатка, где находились хронометры и секстанты для астрономических наблюдений в искусственный горизонт.

Командующим баржей был помощник инспектора классов корпуса, полковник Владимир Кузьмич Чернышев — очень мягкий и приятный человек. На нем лежала организационная часть, а преподавали нам ст. лейт. Борис Павлович Хлюстин — по астрономии, и лейт. Крафт — по морской описи. В начале кампании для инструктажа молодых преподавателей из Петербурга ненадолго приезжали генерал-майор Безпятов Михаил Михайлович (астроном) и полковник А.Н. Лосев (по морской описи, т. е. по гидрографии). Как это было заведено при нахождении в Финляндии, часы на всех судах переводились на Гельсингфорское время, т. е. ставились на 21 минуту назад по сравнению с Петербургским временем.

Прим.: Чернышев Владимир Кузьмич (09.12.1866—16.04.1939), флота генерал-майор заотличие (06.12.1916). Окончил МК (1887), гидрогр. отделение НМА (1894). Один изветеранов МК:младший (с02.09.1895), старший (с02.05.1904) отделенный начальник, штатный преподаватель (с 11.09.1906), помощник инспектора классов (24.09.1912—12.05.1916), затем инспектор классов Севастопольского морского кадетского корпуса. В эмиграции жилв Медоне, с 1933 г. —в Ницце, где умер и погребен. 

Безпятов Михаил Михайлович (30.07.1863—?), флота генерал-майор за отличие (14.04.1913). Окончил МК (1883), гидрогр. отд. НМА (1890). Младший (с 26.10.1891), старший (16.08.1896 - 01.07.1904) отделенный начальник МК. Начальник Архангельского торгового морского училища (1904-1909). Штатный преподаватель астрономии в МК (03.08.1909-1918), затем —на Курсах командного состава. 

Постановка дела на барже была несколько новой для нас. С нами не нянчились, и мы были предоставлены самим себе, но в то же время с нас требовали вовремя представлять задания. Это действовало благотворно, воспитательно. Приучало к самостоятельности.

На барже мы занимались береговыми астрономическими наблюдениями: широты по близ меридиональным наблюдениям и поправки хронометра по абсолютным и соответствующим высотам Солнца. Искусственные горизонты были чугунные плошки, которые мы наполняли машинным маслом. У меня получались удачные результаты. Обычно я решал, т. е. обрабатывал мои наблюдения наперегонки с Хлюстиным, и часто у нас с ним результаты сходились. Это доставляло удовольствие. Бывали дни, когда я за дневное время успевал отнаблюдать и решить 3-4 задачи: 2 по абсолютным и 2 по соответствующим высотам Солнца.

Во-вторых, мы занимались морской описью: компасной съемкой сняли о. Моносаари, затем мензульной съемкой, а после и секстанной съемкой о. Погонсаари. В нашу задачу входило снять только береговую черту без горизонталей, т. е. без высотной съемки. Мы работали группой в 6 человек — первые 6 гардемарин моего класса по алфавиту. Надо отметить, что не все у нас любили береговые работы, и нашу группу вытягивали мы вдвоем с Бугаевым. Был один день, когда после высадки на остров Ахрамович, Берсенев и Денисов сразу заявили, что они будут готовить завтрак (подогревать выданные нам котлеты и греть кипяток на костре), и так за весь день они ничего не сделали, так что все легло на Бугаева, Ганенфельдта и меня. Так же и план островов на основании компасной и секстанной съемки обрабатывал один я. Планшет наш был общий для нескольких групп, так что мензульную съемку в туши обработал Серя Кравков.

В-третьих, мы выполнили промер в течение двух дней французским способом; сделали 4 галса, но представили 5 галсов по-школьнически. Это было скучно, т. к. работали на веслах.

Прим.: Ахрамович Игорь Осипович (29.04.1893—01.09.1966), лейтенант (дата неизвестна). Обучался в МК, должен был окончить вместе с выпуском МК (1914 I)3,но, вследствие перевода в юнкера флота, произведен вофицеры на три месяца позднее товарищей пообучению в МК (13.10.1914). Из«Бюллетеня Общества офицеров Российского императорского флота в Америке» (1964. №1 (103). С.2):«Прибыл в США изГреции в 1921, гдепробыл три года. Сперва пробовал заниматься музыкой, ноэтонедавало заработка, поэтому стал браться за всякую работу, ездил в такси, былклерком в англиканской церкви. В 1930г. поступил в Pratt Institute в Нью-Йорке, который в 1931окончил побиблиотечному делу. После этого 28лет прослужил в городских библиотеках, сперва в НьюЙорке, потом в Бруклине. В 1958 вышел напенсию. Два раза овдовел». Покончил с собой во Флориде. 

Берсенев Анатолий Владимирович (23.12.1891—20.12.1950), лейтенант (28.07.1917). Окончил МК (1914 I). Участник Первой мировой и Гражданской войн. Умер в Тунисе.

Денисов Михаил Константинович (12.09.1892-?), мичман (13.10.1914). Обучался в МК,переведен в юнкеры флота по морской части, 24.07.1914 произведен в корабельные гардемарины, затем, по экзамену, в мичманы. Участник Первой мировой войны. Вахтенный начальник ЛК «Слава» (1917). Флаг-секретарь штаба Бригады Л К БФ (1918). Старший помощник командира KP «Баян» (1919-1920), Л К «Гангут» (1921). С 1922 г. —помощник заведующего классами ВМУ. 

Кравков Сергей Николаевич (11.09.1893-?), лейтенант (28.07.1917). Окончил МК (1914 I). 

В-четвертых, мы занимались изучением торпед (по-прежнему — мин) образца 1904 г. и мин заграждения 1908 и 1912 гг., а также подрывным делом, причем один день потратили на выполнение подрывных работ на одном из небольших островов без населения, куда нас доставили на миноносце. Очень большое впечатление оставили у меня занятия, проведенные инструктором унтер-офицером Пасечником. Это был прекрасный педагог. Он сперва объяснял и показывал части механизма мины, а затем задиктовывал, и очень тактично заставлял вести запись всех нас без исключения. Если кто-нибудь отвлекался во время занятия, он сейчас же говорил: «господин такой-то, повторите, что я сказал» или т. п., и его хорошо слушались и не обижались. С миноносца у борта баржи мы ставили мины заграждения и затем на талях поднимали их из воды.

Во время пребывания на барже нас группами посылали в поход на корпусных яхтах. Моя группа ходила на парусной яхте «Павлик», подаренной корпусу вдовой когда-то и где-то умершего кап. 2 ранга Дурново⁴¹. Командиром яхты был лейт. Николай Мефодиевич Китаев — корпусной офицер. На яхте была команда из трех корпусных горнистов (на летнее время). Нас было шесть гардемарин. Мы вышли из Котки 24 мая после спуска флага и часа через три стали на якорь у о. Курисаари. Затем около 9 ч. 24 мая снялись с якоря и пошли шхерами мимо лоцвахты Курсало в Питкопас, где находится рейд «Штандарт» — место, куда для отдыха летом удалялся Николай II с семьей на своей яхте «Штандарт». Мы пришли туда около 17 ч., и там оказались три эсминца 5-го дивизиона («невки»). Вскоре к нам на четверке под парусами со «Сторожевого» приехал мичман Сурандер — мой унтер-офицер в 5-й роте. Он порекомендовал нам заняться рыбной ловлей, но когда мы съехали на берег, то оказалось, что ловить рыбу надо неводом, которого у нас не было.

На яхте было плохо с питанием; наш артельщик Берсенев ездил на берег и купил там рис, затем картофель, молоко. Я навсегда запомнил ужасную рисовую кашу на воде, которую мне пришлось есть на яхте.

Утром 26 мая мы снялись с якоря в Котку, но не удались два поворота, и мы стали снова на якорь и, т. к. ветер усилился, взяли сперва на парусах один риф, а затем два рифа (чтобы уменьшить площадь парусов). Переменив место, отстаивались до 3 ч. ночи на 27 мая, когда мы вышли в обратный путь. Я несколько раз отдавал морю дань, но без труда работал и разговаривал. Мы много лавировали. За островами ветер совсем стихал, и Китаев даже поднял бом-кливер и топсель, но, когда мы вышли из-за островов, нас так положило, что вода дошла до рубки, и мы скорее спустили часть парусов. После прохода Мустама мы вышли из шхер и пошли морем, а затем у башни Ранке повернули в Котку и вошли туда на фордевинд около полдня. На «Павлике» мы спали на кожаных диванах по трое, не раздеваясь. На якоре мы стояли на вахте по очереди и сменялись через час. С нами все время был Китаев.

Прим.: Китаев Николай Мефодиевич (20.01.1883—?), старший лейтенант за отличие (06.12.1916). Окончил МК (1905). Младший отделенный начальник МК (26.04.1910-1915). В 1913 г. командовал яхтой «Павлик». 

⁴¹ Имеются в виду капитан 2 ранга Павел Петрович Дурново и его вдова Софья Петровна.

1 июня наш класс вышел на миноносцах из Котки по шхерам на запад. Через четыре часа мы пришли в Гельсингфорс, где вместе с командой сразу же погрузили уголь. После погрузки нас отпустили в баню. Я пошел с Ганенфельдтом, Серей Кравковым и Мазуровым. Чтобы найти баню, мы сели на извозчиков, причем, когда мы остановились против какой-то бани, у Сери Кравкова развалился пакет, и ему пришлось на улице при народе подбирать кальсоны и т. п. Мы были шокированы, но Серия всегда был несколько нелепым человеком, хотя был сыном крупного профессора Военно-Медицинской Академии. В бане мы взяли два номера и, как это принято в Финляндии, нас прекрасно вымыла пожилая женщина. Я мылся в одном номере с Мазуровым. Утром 2 июня мы вышли из Гельсингфорса и через пять часов пришли в Гангэ. Там мы простояли два дня и много времени провели на берегу, катались на байдарках и гуляли. Мне пришлось заботиться о нашем пропитании, и я покупал там всякие булки, масло, сыр и т. п. Утром 4 июня мы перешли в Гельсингфорс. Около Лапвика наш миноносец ненадолго оказался головным, и наш командир лейт. Филатов перепутал вехи, так что мы задели винтом за камень и погнули или сломали часть одного из гребных винтов, вследствие чего после этого нас стало сильно трясти в нашем кормовом помещении. В Гельсингфорсе мы простояли четыре часа, снова побывали на берегу, в кафе, сделали разные покупки, а затем около 23 ч. возвратились в Котку. Поход был интересным, я много фотографировал.

С 9 по 13 июня мы опять ходили на миноносцах, но уже на восток, в окрестности Котки.

В конце июня нас перевели на крейсер «Олег». Это был крейсер 1-го ранга, построенный в 1903 г., водоизмещением около 7 тысяч тонн. Имел 4 трубы, 3 мачты и 2 палубы. Стоял он на рейде, так как в гавань не входил из-за большой осадки. Артиллерия главного калибра была 152-мм. Зачислялись мы на «Олег» по-новому. Нас не распределяли по взводам, а зачислили в определенные отделения, но расписания для всех были составлены.

Плавание на «Олеге» мы начали 29 июня и закончили 8 августа. Весь стиль на «Олеге» был совсем иной, чем на «России». Во-первых, мы были почти полноправными хозяевами своих заведуемых частей. Никто нас не подгонял, и мы действовали не из-под палки, а из чувства неизбежности их выполнения и необходимости. Во-вторых, отношение к нам офицеров, проводивших занятия, было новым. К нам относились как к равным; с нами беседовали, не назидали и не запугивали, что преподносимое является самым важным в жизни, без чего мы пропадем. Мы чувствовали, что нам преподают то, что нам надо знать.

В-третьих, к нам относились очень вежливо, что служило образцом того, как важна в жизни корректность.

Приятное впечатление производила команда «Олега». Матросы были рослые, как во всех гвардейских частях. Очень много было сверхсрочников. Ленточки на фуражках у матросов были георгиевские, т. е. в виде оранжево-черных продольных полосок; на бушлатах и шинелях у них были красные погоны, а поясные ремни белого цвета, как у всей гвардии. Командиром крейсера был кап. 1 ранга Петр Львович Трухачев; до «Олега» он командовал эсминцем «Войсковой»; вообще он был неплохой человек, но порядочно выпивал, бывал груб и плохо управлялся при швартовках. Митя был им недоволен, и раз был случай, когда Митя собрал в своей рубке все свои книги и карты и ушел с мостика, когда Трухачев стал кричать на сигнальщиков за то, что флажный сигнал у них за что-то зацепился. Инцидент этот сразу как-то уладился.

Старшим офицером был кап. 2 ранга фон Рейер⁴². Он стал строевым офицером не сразу, а перевелся из корабельных инженеров. Это был типичный немец, не прибалтийского, а германского типа. Говорил по-русски с акцентом, сильно ругался и, самое неприятное, ужасно бил матросов по морде; особенно часто он бил одного из горнистов. Делал он это из презрения к русским мужикам. Раза два случилось, что он обматерил нас — гардемарин, но оба раза он в тот же день нас вызвал на полуют и там перед строем извинился. Это прототип германского фашиста. Кроме него я немец-офицеров такого типа на флоте не видел. Это был единственный экземпляр. Тем не менее, организация службы на «Олеге», упорядоченная именно им, была лучше, чем на тех кораблях, где мне когда-либо приходилось видеть.

⁴² Рейер 1-й Армин Карлович, фон (23.10.1876—?), капитан 2 ранга (14.04.1913). Службу начал в 1899 г. младшим помощником судостроителя, в 1902 г. перешел во флот мичманом. Старший офицер ЭМ «Войсковой» (1911—1913), КР «Олег» (1913—1914). В период Первой мировой войны — помощник начальника Гатчинского дворцового управления.

Старшим артиллеристом был ст. лейт. Владимир Иванович Залесский, ревизором ст. лейт. Катков. Оба они не были Гвардейского экипажа, причем первый из них не мог быть переведен в гвардейский экипаж, т.к. его отец был жандармским генералом, а второй, вероятно, сам не хотел перевестись.

Прим.:

Залесский 2-й Владимир Иванович (06.07.1883—?), капитан 2 ранга (06.12.1915). Окончил МК (1902), АОК (1904). В качестве младшего арт. офицера ЭБР «Сисой Великий» участвовал в Цусимском сражении, затем находился в японском плену (1905-1906). В 1913 —старший арт. офицер KP «Олег». Находился в прикомандировании к МГШ (1913-1914), затем в Германии являлся старшим офицером строящегося KP «Муравьев-Амурский» (1914). После начала войны служил на Балтике —старший офицер ЭМ «Москвитянин» (1914-1915), «Легкий» (1915), командир ЭМ «Легкий» (1915-1916), ЭМ «Сибирский стрелок» (1917). 

Катков Борис Васильевич (14.10.1882—29.04.1917), капитан 2 ранга за отличие (06.12.1915). Окончил МК (1902). Участник обороны Порт-Артура (1904), после капитуляции не покинул команду и находился в японском плену. В 1913 г. - ревизор KP «Олег». Старший офицер KP «Баян» (1915-1917). Застрелился на своей квартире в Петрограде. 

Интересно отметить существовавшую во флоте традицию. Жандармские офицеры на кораблях никогда не приглашались в кают-компанию. Если жандармский офицер по каким-нибудь делам прибывал на корабль, то его принимал командир или старший офицер в своей каюте, и затем он отбывал. Между тем любой офицер с другого корабля или армейский или инженер с какого-нибудь завода или гражданский родственник какого-либо офицера, когда прибывал на корабль, обязательно приглашался в кают-компанию остаться позавтракать или пообедать, а если это случалось в дневное время, то хотя бы выпить стакан чаю. Относительно жандармов я узнал от Мити, т. к. на «Олеге» во время ремонта у завода возникло затруднение, когда из-за этой традиции оказалось невозможным принять в кают-компании отца Залесского, который не то приезжал к сыну на крейсер, не то должен был приехать. В общем, его в кают-компанию решено было не приглашать, а был ли он на «Олеге» после этого, я не помню.

Старшим минером был лейт. Лукин (Митиного выпуска) — подслеповатый и бесцветный человек. Младшим штурманом лейт. Милашевич Николай Григорьевич (Лешиного выпуска) — человек со странностями; в первые годы после революции он ходил в бушлате, служил на какой-то маленькой должности, чуть ли не лаборантом в училище командного состава и чуть ли не стал коммунистом, но вскоре исчез с горизонта.

Вахтенными начальниками были лейт-ты: Дмитрий Иванович Мессинг (Митиного выпуска), Никита Федорович Пешков (Лешиного выпуска) и мичманы: Молоховец и барон Драхенфельс.

Прим.:

Лукин 3-й Иван Михайлович (01.04.1886—13.05.1957), старший лейтенант (30.07.1916). Окончил МК(1906), МОК (1910). В 1913 г. - старший минный офицер KP«Олег». Участник Первой мировой и Граждан-ской войн. Скончался в Париже. 

Милашевич 2-й Николай Григорьевич (01.05.1889—?), старший лейтенант (06.12.1916). Окончил МК (1908), ШОК (1912). В 1913 г. - младший штурманский офицер KP «Олег». Участник Первой мировой и Гражданской войн. Старший штурманский офицер ЛК «Гангут» (1915). Командир ЭМ «Финн» (1917), «Изяслав» (1918). Начальник штаба Северного отряда Волжско-Каспийской военной флотилии (1919). Командир Л К «Парижская коммуна» (1921), ЭМ «Забияка» (1922). С 1923 г. — старший производитель гидрогр. работ Управления безопасности кораблевождения.

Мессинг Дмитрий Иванович (21.06.1887—?), старший лейтенант (28.07.1917). Окончил МК (1906). В 1913 г. - вахтенный офицер KP «Олег».

Драхенфельс Курт Эдгарович, фон, барон (14.12.1889—?), лейтенант (06.12.1916). Окончил МК (1911). В 1913 г. - вахтенный начальник KP «Олег», переведен на KP «Громобой». Участник Первой мировой войны, в 1919 г. служил у белых во Владивостокском порту. Умер в эмиграции. 

Из этого состава, кроме Залесского и Каткова, не гвардейцем был Драхенфельс, который в конце нашего пребывания на «Олеге» был переведен на крейсер «Громобой». Мичман Молоховец был прикомандированным к Гвардейскому экипажу.

Судовыми механиками были: инж.-мех. кап.1 ранга Михаил Прокофьевич Максимов⁴³ и инж.-мех. мичманы: Витольд Августович Мицьон⁴⁴ и Константин Андреевич Шишацкий⁴⁵. Врачами: старшим — Любинский⁴⁶, младшим — Востросаблин⁴⁷. Судовым священником о. Владимир Попов.

⁴³ Максимов 2-й Михаил Прокофьевич (21.05.1868—?), инженер-механик капитан 1 ранга (06.12.1911). Окончил МИУ (1891). Служил в Гвардейском экипаже (24.03.1904—1917). В 1913 г. — старший судовой механик КР «Олег».

⁴⁴ Мицыон Витольд Августович (22.05.1880—?), инженер-механик лейтенант (06.12.1915). Окончил МИУ (1912). В 1913 г. — инженер-механик на КР «Олег».

⁴⁵ Шишацкий Константин Андреевич (12.05.1887—?), инженер-механик лейтенант (06.12.1915). Окончил МИУ (1912). В 1913 г. — инженер-механик на КР «Олег». Участник Первой мировой войны.

⁴⁶ Любинский Александр Александрович (05.08.1874—?), доктор медицины, коллежский советник (04.06.1911). В службе с 1899 г. Старший врач Гвардейского экипажа (04.06.1911—1917). В 1913 г. — старший судовой врач КР «Олег».

⁴⁷ Востросаблин Николай Александрович (07.10.1880—21.07.1967), надворный советник (03.05.1912). В службе с 1906 г. Младший врач Гвардейского экипажа (с 02.05.1911). В 1913 г. — младший врач КР «Олег». Участник Первой мировой войны. Скончался в Нью-Джерси (США).

Старшим корпусным офицером с нами плавал кап. 2 ранга А.А. Паскин, а младшим — лейт. Лахматов. Кроме того, у нас плавал флагманский артиллерист отряда Морского корпуса ст. лейт. Круссер.

Большая часть гардемарин размещалась в жилой палубе на правом борту церковного отсека, а я попал с большей частью моего класса в той же палубе в небольшую выгородку в следующем отсеке ближе к носу по левому борту. Я устроился спать на скамейках. Койки мы, конечно, на день обязаны были вязать и выносить в сетки на верхней палубе.

В тот же день мы снялись с якоря и перешли в Гельсингфорс, где на следующий день участвовали в угольной погрузке из барж.

Мы стояли вахты: вахтенным начальником, вахтенным офицером на баке (на ходу — на шканцах), сигнальщиками, на руле парового или моторного катера, на якоре — у динамо-машин, а на ходу — в машине или кочегарке. Когда мы стояли вахтенными начальниками, нас заставляли подавать команды и давали самостоятельно поднимать или спускать шлюпки (конечно, под наблюдением стоявшего на вахте офицера). Стояли мы и караульными начальниками.

Весь стиль нашей жизни был гораздо лучше, чем на «России». Команда на «Олеге» была более вышколенная и воспитанная. Бросалось в глаза, что матросы нам уступали место и т. п.

Часто по утрам бывали шлюпочные пробеги и парусные учения. Я был старшиной 2-й шестерки. Старший офицер был сторонником гребли приемом Петрова — чтобы при занесении весел поворачивать лопасть в горизонтальное положение, чтобы уменьшить сопротивление воздуха.

На ходу нас заставляли брать высоты Солнца для определений места по Сомнеру или широту по близмеридиональным.

Занятия с нами вели: по морскому делу лейт. Пешков — он проводил занятия в офицерской библиотеке в виде беседы, что создавало очень приятную обстановку. По машинному делу — К.А. Шишацкий (перед началом занятия он с каждым из нас здоровался за руку; это не производило того эффекта, которого он ожидал; по-видимому, он сам придавал этому демократический душок; напрасно). По трюмному делу В.А. Мицьон. По артиллерии — ст. лейт. Круссер. С нами он занимался на приборе Длусского приемами управления огнем, а материальную часть пушек и пулемета мы проходили с унтер-офицерами около самих пушек. По электротехнике — лейт. Лахматов; это дело мы плохо усваивали и плохо понимали. По штурманскому делу — Митя; он предоставлял нам самим изучать эссенскую (т. е. вице-адмирала Н.О. фон Эссена, командующего Морскими силами Балтийского моря. — А.Е.) инструкцию по сигналопроизводству дневному и ночному, а из нового объяснил нам таблицы Бардвуда для определения поправки компаса.

25 июня мы перешли в Балтийский порт, где на берегу у нас была стрельба из револьверов. 27 июня «Россия» под флагом вице-адмирала Русина, «Олег» и «Аврора» вышли в Копенгаген, куда мы пришли в 20 ч. 29 июня. В Копенгагене я был два раза на берегу. В первый раз с Митей на прошлогоднем месте в Тиволи пообедали. На следующий день я осмотрел музей «Глиптотек», где видел подлинник статуи Торвальдсена «Христос»; самый музей мне не особенно понравился, т.к. я искусства не понимаю и не знаю. 3 июля мы ушли из Копенгагена. Сразу же встретили дивизион датских маленьких миноносцев и две их подводные лодки. У о. Хелф в восьми милях от Копенгагена был виден шведский флот. Снова я смотрел в Гельсингере замок Гамлета. По выходе из Большого Бельта мы встретили три отряда самых современных судов Германии, как «Хельголан», «Фон дер Танн», «Мольтке», «Дрезден»⁴⁸ и т. п. — всего шесть линейных кораблей и четыре крейсера. С одним отрядом мы обменялись салютами, а на двух других были вице-адмиральские флаги, а потому мы разошлись безмолвно. Германские корабли произвели мощное впечатление. Тогда еще наши дредноуты находились в постройке. Затем часа через два мы еще встретили крейсер типа «Штеттин» и с ним 11 миноносцев.

⁴⁸ Имеются в виду линейный корабль «Гельголанд», линейные крейсера «Фон дер Танн» (первый германский корабль этого класса) и «Мольтке», малый крейсер «Дрезден».

5 июля мы пришли в Ревель. Оттуда мы переходили в Балтийский порт, в Гангэ и вернулись в Ревель для артиллерийских стрельб, которые мы вели уже с пристрелкой из 6-дюймовых пушек 37-мм снарядами с пользованием приборами управления огнем. В этот период было много шлюпочных учений перед предстоящими гонками.

19 июля весь отряд Морского корпуса собрался на рейде Тверминэ (Лапвик), где были проведены гонки. У нас 1-й приз взял под парусами на барказе Ахрамович. Еще Бугаев пришел первым на шестерке, но он прошел старт последним после того, как были спущены позывные «шестерок». Тем не менее, в тот же день лейт. Мессинг, заведовавший барказом, прислал Ахрамовичу бутылку шампанского, а врач Востросаблин, заведовавший шестеркой № 2, Бугаеву — две бутылки шампанского. Это было для нас совсем ново и необычно.

22 июля на «Олеге» был праздник — день тезоименитства шефа Гвардейского экипажа императрицы Марии Федоровны. С утра к нам приехал поздравить адмирал Русин, командир «России» кап. 1 ранга Ворожейкин и с других судов. В полдень был салют, и сразу же «Россия», «Олег» и «Аврора» снялись с якоря и пошли в Кронштадт. Во время перехода депутация от гардемарин поднесла кают-компании заказанный в Ревеле у Штуде торт за 52 рубля с художественными марципановыми украшениями. В ответ кают-компания пригласила всех гардемарин на чашку чая. К сожалению, я туда не пошел, т. к. у меня был флюс; по-видимому, меня систематически продувало на том месте, где мне приходилось спать.

23 июля 1913 г. мы пришли в Кронштадт в 8 ч. 30 мин. Там на рейде оказались крейсера: «Рюрик» под флагом вице-адмирала Эссена, бригада крейсеров: «Громобой», «Адмирал Макаров», «Баян» и «Паллада», учебно-артиллерийский отряд: «Петр Великий» и «Александр II», затем крейсер «Богатырь» и другие корабли. «Аврора» от нас отстала, т.к. по пути у Гогланда ее оставили спасать миноносец № 128, который столкнулся с «Посадником». «Аврора» привела пострадавший миноносец к вечеру; нос миноносца был в воде, а корма приподнята. Все были собраны на открытие памятника адмиралу Макарову.

24 июля нас свезли на берег, на Якорную площадь около Морского собора. Из-за флюса меня не взяли в полуроту знаменную, а поставили в цепь около царской палатки. В 11 часов прибыл царь с двумя дочерьми: Ольгой и Татьяной. С ним же прибыл Великий князь Кирилл Владимирович, погибавший вместе с Макаровым на «Петропавловске» в Порт-Артуре. Церемония началась молебном, после которого с памятника спустили пелену, причем из-за ветра она зацепилась, и ее пришлось с памятника содрать. Самый памятник мне очень не понравился. Затем был церемониальный марш. Знаменщиком из нас был назначен Мазуров; он был ростом ниже меня и шел, согнувшись от тяжести. На этом все и кончилось, и мы вернулись на крейсер. В тот же день вечером мы вышли в Лапвик.

На следующий день, сразу же после прихода в Лапвик, состоялись Великокняжеские гонки, а совсем под вечер — гребные гонки: последние гонки, в которых я участвовал. Я был рулевым на шестерке № 2. Это был позор. Мои гребцы совсем не хотели грести, и мы шли весь путь предпоследними, да и то потому, что шестерка, шедшая последней, совсем не гребла. Я был страшно расстроен. Еще хорошо, что нам не попало.

26 июля вне плана «Олег» был послан в Либаву. Там мы простояли 3 дня, и это был единственный случай, когда я побывал в этом городе. На берегу я был один раз (в городе). Нас высадили в порту Александра Третьего, откуда в город надо было ехать на трамвае. Я посмотрел пляж, затем был в известной кондитерской Боница⁴⁹, и это, собственно, и все. 30 июля в день рождения наследника утром нас в виде полуроты повезли в Порт Александра III к собору. После обедни и молебна в соборе нас построили на площади перед собором вместе с юнкерами Виленского юнкерского училища, которое в полном составе пришло в Либаву пешком в порядке полевого похода. Парад принимал командир порта Александра III контр-адмирал Загарянский-Кисель. Он начал говорить речь, но запутался, и ему пришлось начать снова. Это нас рассмешило, и при прохождении церемониальным маршем мы прошли, можно назвать, «снисходительно», на мой взгляд плохо, без подъема и старания.

⁴⁹ Кафе Боница славилось шоколадом со взбитыми сливками.

По возвращении на крейсер нас распределили, чтобы мы показали крейсер юнкерам Виленского училища. В то время было модно «единение флота с армией». Вероятно, именно с этой целью был задуман поход Виленского училища и посылка «Олега» в Либаву. Юнкера прибыли на крейсер тремя группами. Мне были даны 10 юнкеров второй группы, и я им показывал крейсер, но когда я, показав им очень немногое, кончил, то оказалось, что уже собираются отправить с крейсера третью группу.

Из Либавы мы перешли в Ревель, где состоялись призовые комендорские стрельбы, а затем перешли в Балтийский порт, где мы сдавали экзамены. По штурманскому делу, морскому делу и электротехнике я получил по 5 баллов. По машинному делу 5 баллов, а по трюмному делу и артиллерии по 4 балла. По артиллерии меня спрашивал лейт. Я.К. Зубарев, прибывший на «Олег» в Кронштадте. Тогда же на «Олег» прибыл новый старший минер лейт. Иван Эммануилович Вучи⁵⁰ — из правоведов, гвардеец.

⁵⁰ Вучи Иван Эммануилович (18.03.1884 — 06.08.1979), капитан 2 ранга (дата неизвестна). Обучался в Училище правоведения, в 1907 г. поступил юнкером во флот, в 1909 г. произведен в мичманы. Штурманский офицер 2-го разряда (1911), минный офицер 1-го разряда (1914). В Гвардейском экипаже с 06.12.1913 г. С 1913 г. — старший минный офицер КР «Олег». Участник Первой мировой войны, кавалер трех орденов за боевые отличия. Старший минный офицер КР «Варяг», после Февральской революции списан по требованию команды. С июля 1917 г. входил в состав Морской миссии вице-адмирала А.В. Колчака в Америке. Участвовал в Гражданской войне на Урале, в Сибири и на Дальнем Востоке. Скончался в Париже, погребен на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа.

Леша все лето плавал на «Воине». Когда я находился на барже, то во время заходов «Воина» в Котку Леша каждый раз приглашал меня к себе, и я бывал у него в каюте по несколько часов. Он всегда угощал меня всякими сладостями. Командиром «Воина» был кап. 2 ранга Вл.А. Саткевич. Он был очень богобоязненным человеком, и у них тщательно соблюдались все положенные богослужения. Когда я бывал на «Воине», мне Леша показал кают-компанейский альбом, где каждый офицер мог рисовать или записывать что хотел. Там судовой врач Кузнецов⁵¹ нарисовал образцы рекомендуемых им ковриков разной формы: квадратные, круглые, треугольные, овальные и т. п. с тщательно разрисованными акварелью узорами, для каждого вида богослужений: всенощной, обедни, молебна, панихиды и т. п., а также рисунок предлагаемого им станка для стояния на коленях. Это показывает, что Саткевич порядочно допекал своих офицеров религиозностью!

⁵¹ Кузнецов Всеволод Николаевич (15.08.1879—?), лекар, надворный советник (05.04.1914). Участник обороны Порт-Артура, кавалер двух боевых орденов. Младший врач 1-го Балтийского флотского экипажа (1912—1917), в 1913 г. — судовой врач УС «Воин».

Старшим офицером «Воина» был ужасно неприятный корпусной офицер ст. лейт. Шейковский («Сашка»)⁵².

⁵² Проходивший практику на том же судне летом 1914 г. гардемарин А.А. Завьялов позднее вспоминал: «А старшим офицером там был капитан 2 ранга Шейковский по прозвищу “Сашка черный” (...), мы его не очень любили, вспоминая прошлогоднее плавание на “Воине”, когда дежурство по гардемаринской палубе было равносильно стоянию под ружьем» (РГАВМФ. Ф. р-315. Оп. 1. Д. 171. Л. 25).

8 августа наше плавание закончилось, мы вернулись в корпус, и я был отпущен на месяц в отпуск, который провел в Павловске.

По вечерам мы бывали, как всегда, на музыке. Сережа всегда говорил: «Вот начинается сезон музыки, и теперь по вечерам нельзя будет сидеть дома, а хочешь не хочешь изволь идти на музыку». Это верно. Трудно было отказаться от соблазна, тем более что прекрасные музыкальные вечера давались бесплатно...

8 сентября 1913 г. я явился после отпуска в корпус, и оказалось, что я произведен в младшие унтер-офицеры и назначен в 3-ю роту, которой командовал кап. 1 ранга Ф.И. Федоров. Я об этом знал еще на «Олеге». Перед самым концом плавания, очевидно, по просьбе Ф.И. Федорова, Митя спросил меня, не возражаю ли я против того, чтобы быть унтер-офицером в роте, которой будет командовать Федор Иванович. Я ответил, что то, что мы с Ф.И. Федоровым знакомы, роли не играет.

Меня назначили в класс № 38, сформированный из числа поступивших в младший специальный класс. Вторым унтер-офицером того же класса был назначен Михаил Качулков.

Фельдфебелем 3-й роты был назначен мой товарищ Николай Зернин. Но так как рота эта была необычно большой, что видно из того, что вместо шести классов в ней оказалось впервые при мне восемь классов, в строевом отношении рота была разделена на две полуроты. На прогулки и в Столовый зал первую полуроту водил Зернин, а вторую полуроту — унтер-офицер Николай Бологов, который был фактически заместителем фельдфебеля. В 3-ю роту нас попало 18 человек моих товарищей, однако все мы жили не так дружно, как в предыдущем году вице-унтер-офицерами в 4-й роте. Это зависело от Зернина, который поставил себя совсем отдельно от всех нас и не давал нам возможности собираться в комнате фельдфебеля, где он и спал отдельно от всех. Зернин держал себя с гардемаринами очень строго и требовательно, но и с нами несколько официально. Поэтому и коллектива у нас не получилось. Так же отдельно от всех жил Бологов. У него было, по-видимому, тяжелое детство, и он был со странностями. Иногда веселый, но чаще мрачный и замкнутый, он постоянно жил в корпусе, прислуживал в корпусной церкви и был всегда лишен ласки и семьи. Немудрено, что в 1918 г. он стал членом коммунистической партии.

Ф.И. Федоров был очень заботливый ротный командир. Как человек он был неплохой, но он был типичным корпусным офицером, любящим флот с берега или, иными словами, оторвавшимся от флота.

Отделенными начальниками были кап. 2 ранга А.И. Шейковский — очень неприятный человек, любивший издеваться, с наклонностями сыщика; заслугой его является курс навигации, изданный в 1914 г. после моего выпуска, но мы пользовались частью его курса, отпечатанной типографски в виде сверстанных листов. Затем был ст. лейт. Дмитрий Дмитриевич Нелидов — небольшого роста, с небольшой черной бородой, очень спокойный и уравновешенный человек; он был моим непосредственным начальником, т. к. ему подчинялись классы № 37 и 38. Далее — лейт-ты: Одржеховский, Полидоров («овцебык» или «Иван-г.») — нелепый человек, совершенно не подходивший быть воспитателем⁵³, и Любомиров.

⁵³ Судя по всему, именно И.И. Полидоров стал прототипом одного из действующих лиц повести С.А. Колбасьева «Арсен Люпен» — старшего лейтенанта И. Посохова («Иван-Дерьмо»).

Весь год я жил среди моих подопечных гардемарин и во время самостоятельных занятий сидел за своей конторкой вместе с ними в большом зале. Отношения у меня с ними были хорошие. Мой помощник Качулков был очень инертный и старался исчезать в 1-ю роту.

После производства в младшие унтер-офицеры мне нашили на погоны по две унтер-офицерских нашивки, желтые с двумя красными кантами, а внизу погона одну поперечную золотую нашивку, как бывшему вице-унтер-офицеру; кроме того, вместо кожаного темляка на палаше я стал носить серебряный офицерский темляк. Это было очень красиво на черном палаше. К празднику 6 ноября я был произведен в старшие унтер-офицеры и стал носить на погонах по три желтых нашивки.

Из нашего выпуска фельдфебелями были в 1-й роте — Аксель Иванович Берг, во 2-й роте — Всеволод Григорьевич Мокасей-Шибинский и в 3-й — Н.В. Зернин. Они носили офицерскую фуражку, офицерский палаш и на погонах одну широкую поперечную золотую нашивку.

Я не отметил выше, что после плавания на барже мне дали аттестацию: «Отличный во всех отношениях», а на «Олеге»: «Весьма добросовестный гардемарин. Выделяется строгим отношением к службе и занятиям».

Класс, в котором я учился, стал № 14 и находился в помещении, выходившем двумя окнами на Неву — на юг. Из 28 человек, начавших заниматься в 34-м классе, нас осталось 23; после 2-й роты Канин был отчислен в юнкера флота за непонятие наук. В 1-й роте продолжалось прохождение астрономии — вместо С.И. Фролова стал преподавать кап. 2 ранга Борис Павлович Хлюстин; артиллерию — ст. лейт. Круссер, лоцию — кап. 2 ранга Минин и русский язык — А.П. Колумбус. Б.П. Хлюстин мне впоследствии рассказал, что его вызвал инспектор классов Бригер и сказал, что наш класс совсем не умеет решать задачи по астрономии, поэтому он поручает ему, молодому в то время преподавателю, выправить этот недочет преподавания С.И. Фролова. Бригер был совершенно прав, и меня удивляет, откуда он это знал. Это был очень опытный педагог и умный организатор, ясно понимавший задачу подготовки строевых флотских офицеров. Хлюстин очень старался, и мы непрерывно решали задачи, причем на решение и получение места (координат) корабля по двум высотным линиям положения мы укладывались за 50, а вернее с потерей времени на выписку клетчатой бумаги и принос ее в класс и на черчение схемы вычислений — укладывались за 40–45 минут. Астрономия многим давалась трудно. Например, Денисов в моем классе совершенно не понимал, как следует давать наименование азимута, и я каждый раз ему подсказывал. Я решал эти задачи быстро и довольно удачно.

В корпусе было заведено в конце каждого полугодия по специальным предметам и по математике устраивать контрольные письменные работы, называвшиеся «годовыми» и «полугодовыми», причем эти работы представлялись инспектору классов. Моя «полугодовая» работа по астрономии в 1-й роте вернулась ко мне со следующей надписью Бригера: «Отлично! Прошу цифру числа три писать всегда так, как Вы пишете иногда, а именно 3 (а не 3) и цифру семь так: 7, т. е. без хвостика. Это должно исполняться всяким хорошим вычислителем, быть каковым Вы, по-видимому, имеете все данные. А. Бригер». Меня этот случай поражает до сих пор. Какая внимательность! Вот образец работы учебного отдела! Эта надпись касалась и молодого преподавателя Б.П. Хлюстина, чтобы он знал, на что надо обращать внимание, кроме проверки правильности решения. Сейчас во главе учебных отделов сидят не педагоги, а писаря, занимающиеся отписками от многочисленных бумаг или подготовкой к бесчисленным заседаниям, на которых все теряют время, но необходимых лишь для того, чтобы поставить птичку в перечне рекомендуемых «мероприятий» и чтобы заткнуть всяких инспекторов, готовых во всем найти самые мелочные недостатки и отметить их в акте.

Курс астрономии Б.П. Хлюстин стал нам читать, как и вообще преподавать, впервые. Теоретические вопросы, которые он излагал нам на лекциях, он преподносил очень монотонно, скучно и сухо. Мне его лекции не нравились.

По артиллерии во 2-й роте мы проходили внешнюю баллистику, а в 1-й внутреннюю баллистику, устройство орудийных станков и пушек, башен и способы стрельбы; кроме классных занятий проводились внеклассные занятия на приборе Длусского по управлению артиллерийским огнем. Ст. лейт. Г.П. Круссер 6 декабря 1913 г. был произведен в кап. 2 ранга, а штаб-офицерам корпуса мы обязаны были при встречах вставать.

Девиацию преподавал нам кап. 2 ранга П.Я. Павлинов («Лошак») по своей книге 1909 г. «Курс девиации компасов», довольно объемистой (около 300 страниц). Он был очень нетерпелив, торопил и не любил делать выводы, предоставляя многое из курса брать на веру. Например, почему магнитные силы на корабле располагаются именно по таким направлениям, как он показал. Кстати, об этом я всегда говорил разным преподавателям в разные годы. Но прислушался к этому в 1950 г. инженер-гидрограф Вал. Петрович Кожухов, и к большому моему удовлетворению впервые в своей книге, изданной в 1960 г., дал ясное и четкое доказательство, почему каждая из магнитных сил на корабле располагается по такому-то направлению. П.Я. Павлинов не любил, когда ему задают вопросы, обижался и раздражался. Характер у него был очень тяжелый, но вообще человек он был неплохой, вежливый. В 1914 г. он выпустил свой второй учебник, где многое можно было найти, но все это было зашифровано и разбросано в разных частях и особенно в полезных примерах. Но надо было до этого добраться самому.

А.Н. Лосев читал океанографию и метеорологию. Впечатления не осталось. Черниловский-Сокол — по минному делу читал несравненно хуже, чем инструктор унтер-офицер Пасечник на барже. Наш выпуск впервые изучал торпеду (их в то время называли мины Уайтхеда) образца 1912 г. — паровоздушную. Совершенно слабые понятия нам дали о методах стрельбы торпедами, имевшийся минный прицел Нидермиллера нам только показали и изложили его идею. Весь расчет строился на предположении, что миноносцы во время атаки должны приблизиться к неприятелю на 2-3 кабельтова, когда прицел не нужен.

Я.К. Зубарев для преподавания морской тактики плохо говорил. Он изложил четыре или пять принципов стратегии. Они же, по-моему, являются и принципами всякой тактики — и это все, что надо знать по тактике, чтобы воевать и побеждать на том корабле, который тебе достанется во время войны. Все рассуждения о наиболее выгодных курсовых углах для наилучшего использования своего оружия и бронирования, если твой корабль тихоходнее, чем неприятельский, а такими были наши корабли по сравнению с германскими во время войны 1914-1917 гг., были простыми разговорами, совершенно неприменимыми на практике. Эти рассуждения я не отвергаю при постройке и проектировании новых судов, а в корпусе нас обучали для практической деятельности. Для ведения морского боя в то время рекомендовался прием японского адмирала Того⁵⁴ — охват головы неприятельского флота. Никаким расчетам при выборе расстояний между судами или между отрядами судов разных классов нас не обучали. Все было предоставлено принципу: «глаз-алмаз». Я всегда был недостаточно воинственен, и тактика меня не увлекала и не увлекла. Учебника по тактике у нас не было, а Зубарев пользовался материалом, полученным им в Морской академии, которую он только что окончил. Поэтому источником для нас служил конспект лекций, вернее, то, что мы записывали с его слов.

⁵⁴ Того Хэйхатиро (22.12.1847—30.05.1934), адмирал флота Японии (1913), маркиз (1934). На флоте с 1866 г. Получил военно-морское образование в Англии (1871—1878). В период японо-китайской войны 1894—1895 гг. командовал КР «Нанива». С 1900 г. — командующий эскадрой в Китае, в 1903 г. возглавил Соединенный флот Японии, руководил им в ходе русско-японской войны 1904—1905 гг. С 1905 г. — начальник Главного морского штаба, с 1909 г. — член Высшего военного совета. Воспитатель будущего императора Хирохито.

Пароходную механику нам начали читать во втором полугодии во 2-й роте. Кроме котлов и паровых машин нам дали понятие о двигателях внутреннего сгорания и о паровых турбинах, которые были установлены на «Новике» и устанавливались на наших дредноутах. А.Н. Воробьев читал хорошо. Самое главное, что он все детали машин чертил от руки на доске, а мы зарисовывали у себя в тетрадях, т. е. он не пользовался готовыми, тщательно выполненными плакатами (как это делалось по торпедному оружию и по артиллерии). Это методически совершенно правильно. Пусть чертежи получались кривые и косые, но зато мы понимали, почему на чертеже надо делать разные выемки и т. п.

По теории корабля преподаватель Еремеев читал хорошо, но сам по себе предмет довольно скучный, хотя и очень важный. Усвоили его мы плохо, т. к. проходили без решения задач, только теоретическую часть. Впрочем, по заданию вычисляли водоизмещение корабля; мне попался «Богатырь».

Ген.-майор Эйкар был морской юрист; он окончил Морской корпус в 1887 г. Читал он курс законоведения очень четко, сухо, как это свойственно юристам. Он дал много полезных сведений, однако у него не хватало часов, чтобы подробно объяснить порядок судопроизводства в корабельных судах, практическую часть, с которой мне впоследствии пришлось встретиться.

Подполковник Цыгальский был типичным армейцем: очень подтянутый, говорил четко, коротко, без улыбки и, как инженер, очень хорошо чертил на доске от руки, но и от нас требовал, чтобы мы тщательно чертили, чего мы не могли делать. Мне непонятно, почему нам ограничивались преподаванием только фортификации, не давая знакомства с тактикой сухопутных войск и разных их видов. В 1930-х гг. тоже неправильно — курсантам давали только тактику пехотного взвода — другая крайность.

Из курса морской гигиены я узнал, что плитки, которыми выстилаются стены и полы в ванных комнатах, называются «метлахскими».

С первых же недель учебного года в течение месяца три раза в неделю по вечерам нам читали курс взрывчатых веществ. Мы слушали курс потоками по три класса в химической лаборатории корпуса. Читал курс химик Вуколов Семен Михайлович (Петрович. — А.Е.), действительный статский советник, работавший в научно-технической лаборатории морского ведомства и преподававший химию в корпусе. Читал он хорошо, с демонстрацией опытов, но мы балаганили: когда он на демонстрационном столе что-нибудь готовился взорвать, мы прятались под столы; это было забавно и весело.

Вместе с этим нас возили на заводы на экскурсии. Мы были на Обуховском заводе, где смотрели процесс изготовления пушек, и в том числе 12-дюймовых орудий длиной в 52 калибра для дредноутов; затем на Металлическом заводе смотрели изготовление паровых турбин, и в Колпине, куда мы ездили по железной дороге, на Ижорском заводе смотрели изготовление броневых плит и якорных канатов — все это для дредноутов. Нас поразил прием на Металлическом заводе, где нам после осмотра предложили чай с бутербродами — завод был частный, вероятно, акционерный. Экскурсии были интересны и полезны. В дни экскурсий у нас занятия отменялись.

С середины октября по вторникам и пятницам с 18 ч. 30 мин. до 21 ч. мы сдавали репетиции. В феврале я два раза был в карауле в Зимнем дворце — один раз разводящим, а второй раз в пикете — днем.

За первое полугодие я имел семь оценок по 10 баллов, пять — по 11 баллов и три — по 12 баллов.

11 марта 1914 г. у нас начались выпускные экзамены. По традиции первый экзамен был по астрономии письменно.

В начале октября 1913 г.⁵⁵ директор корпуса вице-адмирал Русин был назначен начальником Главного морского штаба, а затем через полгода начальником Морского Генерального штаба. Вместо него директором Морского корпуса был назначен командир крейсера «Аврора» капитан 1 ранга Виктор Андреевич Карцов. Он был женат на дочери морского министра адмирала Григоровича, и, вероятно, это обстоятельство и сыграло роль, что выбор именно на такую необычную и особенную должность во флоте пал на него. При нас он, приняв корпус, так и оставался командиром «Авроры». Он в свое время окончил Морскую академию и был морским агентом во Франции. Русин был небольшого роста, а Карцов — высокий и представительный, с бросающейся в глаза бородой, выступавшей клином вперед. Мы были огорчены уходом Русина и пригласили его сняться с нами, что и удалось в Столовом зале на фоне статуи Антокольского⁵⁶ «Петр Первый» (основатель корпуса) и портрета Николая II, находившихся в этом зале. Кроме Русина с нами снялись инспектор генерал-майор флота А.М. Бригер, начальник строевого отдела генерал-майор флота А.А. Есаулов, наш бывший ротный командир Н.А. Корнилов, старший врач А.В. Казанский, священник Д.И. Удимов, наши: ротный командир А.А. Паскин и отделенные начальники Н.И. Черниловский-Сокол, И.И. Шанявский и М.Е. Крафт.

⁵⁵ Вице-адмирал А.И. Русин был назначен помощником начальника ГМШ 17.09.1913, в тот же день был подписан приказ, назвавший его преемником капитана 1 ранга В.А. Карцова.

⁵⁶ Антокольский Марк Матвеевич (21.10.1843—26.06.1902), скульптор, академик (1871). Окончил Академию художеств (1862). Автор горельефов, мраморных и бронзовых скульптур на исторические («Иван Грозный» (1871), «Нестор-летописец» (1889), «Ермак» (1891), «Петр I» (1872)) и религиозно-философские сюжеты.

Новый директор корпуса Карцов был георгиевским кавалером за Порт-Артур; говорил он медленно и напыщенно. Он завел порядок беседовать с гардемаринами, дежурившими по кухне, сопровождавшими пробу пищи, когда ее приносили к директору корпуса. Беседа эта превращалась в опрос по всем наукам, например, по устройству и пользованию секстантом и т. п., причем было трудно предвидеть, о чем будет разговор, затягивавшийся иногда больше, чем на час. По кухне дежурили гардемарины 1-й роты, мои товарищи, и это причиняло всем неприятные ощущения. К счастью, я, как унтер-офицер, по кухне не дежурил. Сейчас мне понятно, что Карцов просто интересовался общим развитием воспитанников корпуса, заканчивавших свое образование. Наш выпуск Карцовым был недоволен, и мы к нему относились критически⁵⁷.

⁵⁷ Воспитанник корпуса Б.Б. Лобач-Жученко в мемуарах упоминает, что учащиеся были обижены назначением вместо любимого А.И. Русина малоизвестного капитана 1 ранга, да еще зятя морского министра. «Старшая гардемаринская рота выразила свое неудовольствие, учинив скандал на весь Петербург. Балом в Морском корпусе 6 ноября открывался в то время светский зимний сезон. Для своих матерей и сестер гардемарины получали пригласительные билеты, которые по сговору были организованно переданы проституткам с Невского, с обещанием им денежного вознаграждения. Многим из них удалось пройти на бал, который был скандально сорван. Потом к Карцову привыкли, недолюбливая его лишь за привычку экзаменовать у звездного глобуса дежурного по кухне, приносившего ему в кабинет пробу. Карцов проверял знание названий небесных светил. Сам он обладал феноменальной памятью» (Лобач-Жученко Б.Б. Записки последнего гардемарина. М., 1993. С. 64-65). А.П. Белобров о скандале на балу не упоминает, между тем подтверждение мы находим в приказе по корпусу от 17.01.1914. В нем объявляются взыскания воспитанникам, замеченным на вокзале в общении с двумя девушками «легкого поведения», бывшими на балу 06.11.1913, которые, по словам приказа, «были изгнаны по просьбе самих гардемаринов».

Таким образом, я остановился на выпускных экзаменах. Первый экзамен письменный по астрономии производился для всего выпуска одновременно в Столовом зале. Каждый решал задачу на определение места корабля по способу Сомнера по Солнцу за отдельным столом. Мне попалась задача, которую мы решали в году, предложенная Хлюстиным. Конечно, я ее решал заново, т. к. никаких чисел я не мог помнить, и решил ее быстро и удачно.

В корпусе существовала традиция после сдачи этого экзамена после отхода ко сну устраивать «похороны альманаха», т. е. астрономического ежегодника с данными о координатах небесных светил на каждый день данного года. В те годы пользовались альманахами английского издания. Существовал особый ритуал похорон. Выставлялся почетный караул в полной амуниции с винтовками, но без всякой одежды — голый. Альманах клался в картонный гроб, около которого кружились балерины в пачках. Церемониал начинался панихидой, которую служили священник и диакон в облачениях с самодельными кадилами. Вдовой в трауре бывал гардемарин, подавший на экзамене работу последним. Панихида бывала с пением хора и заканчивалась прощанием вдовы, которая плевала на альманах. После этого гроб с альманахом сжигался, и церемония завершалась парадом с церемониальным маршем. Все это делалось ночью, с выставленными махальными, которые должны были предупреждать, если появится кто-нибудь из дежурных офицеров или из начальства, чтобы вовремя прервать церемонию⁵⁸.

⁵⁸ Приведем еще одно описание похорон Альманаха, позаимствованное из рассказа А.П. Лукина «Гнездо Петрово». «В тот день все роты на цыпочках сходились на обед. Покойник!.. За столами царила тишина. А малыши-кадеты, сидевшие вблизи “Наварина”, в знак траура до половины спускали его флаг. А это строго воспрещалось. Сажали в карцера. А вечером в курилке курился фимиам... Выносится Златая книга. Заветнейшая из заветных: “Сказания о Колыбели Флота”. Как командиры рот ни прятали ее, ни запирали, всегда бывали смельчаки, что карцером и отпуском рискуя, шли напролом, в квартиру проникали и с преВеликим торжеством обратно в роту книгу водворяли. — И ты, Нептун, и вы, послы и гости, и ты, сэр Наутик Альманах, лежащий здесь, в гробе, послушайте ее. — Внимание, смирно! Когда наш Корпус основался, Тогда разверзлись небеса, Завес священнейший порвался, И были слышны голоса: Курите, пейте, веселитесь, Посадят в карцер — не беда, Учить уроков не трудитесь: Не выйдет толку ни черта.»

У нашего выпуска заранее ничего к похоронам не готовилось, но они состоялись совершенно экспромтом, однако из нас, унтер-офицеров, находившихся не в своей роте, присутствовали на похоронах единицы. К сожалению, я этого зрелища не видел, т. к. не присутствовал. Думаю, что наш выпуск провел похороны альманаха совсем упрощенно, т. к. о них очень мало говорили, и, видимо, ничего особенно смешного не было.

В день экзамена по астрономии письменно в мои годы практиковалось сразу же после экзамена за завтраком и за обедом в Столовом зале выпускать с хор воздушные шары с плакатом, на котором по-английски сообщалось, что «Сэр Наутикаль Альманах умер». Это вызывало восторг всех гардемарин и кадет, а особенно если какой-нибудь из дежурных офицеров начинал принимать меры, чтобы поймать этот плакат. Впрочем, обычно дежурные офицеры делали вид, что не видят плаката и шаров. То же самое повторялось за обедом. Кроме этого, все роты при входе в Столовый зал, чтобы не тревожить больного или умершего, при движении строем в этот день шли на носках, чтобы не было шума.

Карцов категорически восстал против этой традиции, и мы были предупреждены, чтобы ничего не устраивали. Тем не менее, плакаты на шарах были выпущены, в Столовом зале в день экзамена все роты двигались без топота, на носках. Начальство было этим обеспокоено. Поэтому через несколько дней после письменной астрономии (и после состоявшихся похорон альманаха) нас построили всех в 1-й роте и перед строем сперва выступил священник Удимов и убеждал нас, что совершение шутовских панихид является святотатством. После него выступил директор корпуса Карцов. Он пошел по очень неубедительному пути — сказал, что традицию похорон альманаха ввел известный революционер лейтенант Шмидт (мне кажется, что это фантазия Карцова). Мы все стояли долго в строю и слушали, понимая, что для начальства осталось неизвестным, что похороны альманаха уже состоялись и все эти разговоры бесцельны. Меня ужасно поразила тогда же идея Карцова свести такую традицию, мальчишескую забаву, к революционным действиям. Это было глупо.

Кстати, к нам в корпус ежедневно после первого часа занятий в холодный коридор приходил один из обычных уличных газетчиков, и мы покупали у него газеты. Он приносил газеты без всякого отбора, т. е. любого направления. Больше всего покупали «Новое время», но в последние годы я стал покупать «Речь» — орган конституционно-демократической партии (кадетов) — она была содержательнее «Нового времени». Помню, как один раз я у Федоровых по какому-то поводу сказал, что я уже читал о каком-то событии в «Речи». На это я выслушал от Федора Ивановича целую нотацию, что это позор для гардемарина читать кадетские газеты, что это плохой пример и т. п. Я не возражал, но продолжал предпочитать «Речь».

На следующий день после письменной астрономии у нас был письменный экзамен по русскому языку — сочинение. Я выбрал тему о «Евгении Онегине». Написал я очень коротко на двух с половиной страницах листа писчей бумаги. По сути, я изложил мысли А.П. Колумбуса, и он мне поставил 12 баллов, а ассистент — 10 или 11 баллов. Я до сих пор не понимаю, зачем заставляют на экзаменах писать сочинения? Мне кажется, что следует проверять грамотность путем диктовок. Сочинения не достигают своей цели, учащиеся излагают не свои мысли и пишут по шаблону, а когда их спрашивают устно, то все равно излагать мысли не только систематично, но и грамотно не умеют.

Кроме двух письменных экзаменов, мы сдавали еще 13 устных экзаменов: по астрономии, лоции, физической географии, артиллерии, минному делу, девиации, морской тактике, законоведению и военно-морской администрации, теории корабля, пароходной механике, морской гигиене и фортификации. Экзамены проводились в течение пяти недель с перерывом на две недели пасхальных каникул, т. е. всего семь недель.

На экзаменах присутствовали члены экзаменационной комиссии от флота. Самым трудным экзаменом по объему пройденной программы был экзамен по артиллерии. Не помню, что именно я отвечал, но часть того, что я подготовил на одной из досок, кто-то вышедший после меня стер. Круссер разрешил мне не восстанавливать запись, благодаря чему мне удалось отвечать только оставшиеся вопросы, на которые я ответил удачно. Круссер мне потом сказал: «Повезло тебе, а ответ-то неполноценный». Это роли не сыграло. По девиации я отвечал В.В. Бергу. Показал ему довольно подробно, что-то не так, но он сказал: «Ну, вам, штурманскому помощнику, стыдно так отвечать!» Некоторые экзамены мы сдавали в конференц-зале, но вообще более впечатлений об экзаменах у меня не сохранилось в памяти.

В середине апреля вернулись из заграничного плавания крейсера «Олег» и «Богатырь», и оба стояли в Неве против корпуса и были видны из окон конференц-зала, когда я сдавал экзамены. Последний экзамен был по морской гигиене 28 апреля.

В преддверии экзаменов мы сдавали зачеты по гимнастике, по ликвидации на разных снарядах и по командованию взводом. Помню, как при сдаче зачета по прыжкам через веревку из места для прыжков могучий Парфененко подлез к веревке, пренебрег ее через свою голову руками и прошел дальше. В итоге по всем этим видам подготовки я получил общую оценку в три балла по пятибалльной системе.

Можно было сдавать дополнительные экзамены на прибавочные баллы по французскому, английскому и немецкому языкам, но я не поспешил, хотя, вероятно, хоть по французскому языку мог получить что-то, чтобы увеличить количество прибавочных баллов к общей их сумме.

Вспомню еще эпизод на выпускном экзамене по девиации магнитных компасов. Мне достался билет с вопросом об эксцентриситете уничтожения девиации. Павлинов нам об этом ничего не говорил, т. е. упустил на лекциях дать обоснованное и простое объяснение этого вопроса. Поэтому мне пришлось самому придумать, как ответить на такой вопрос. Я ответил правильно, но недостаточно убедительно. На остальные вопросы билета я ответил, но Павлинов за экзамен поставил мне 10 баллов и при этом сказал: «Ну, вам, штурманскому помощнику, стыдно так отвечать!»

В середине февраля нам был дан указ и порядок удовлетворения нас обмундированием при выпуске из корпуса. Нам был дан список полагающихся нам от казны вещей и белья с указанием их казенной стоимости. При этом нам была предоставлена возможность заказать то, что мы захотим, на стороне с выплатой казенной стоимости каждого предмета по предъявлении счета. Последним днем для расчетов с корпусом было назначено 29 марта. В связи с этим 5 февраля я заказал себе в Ратьковском экономическом обществе⁵⁹ на В. Конюшенной улице два синих кителя по 27 руб., офицерское пальто за 51 руб., два белых кителя по 17 руб. 50 к., и два — по 13 руб., двое брюк суконных за 13 руб. и 15 руб. 50 к. и двое белых брюк по 7 руб. 50 к. — за все это корпус заплатил 91 рубль, а из своих было приплачено 127 руб. Кроме того, от корпуса получил на рубахи и на обувь 18 р. 50 к., а из своих приплатил 31 р. Кроме этого мне от корпуса выдали: лодочку капковую, одеяло байковое малинового цвета, буплат, три пары драгомаринского работы перчаток, офицерский палаш с портупеей и кортик с портупеей, шесть простынь, четыре наволочки, шесть полотенец, шесть носовых платков, четыре [пары] кальсон вязаных и четыре полотняных рубахи. При производстве в мичманы я все эти вещи оставил себе, внеся за них казенную стоимость. Вернул я в корпус только мундир гардемаринский.

⁵⁹ Ратьковское экономическое общество — вероятно, магазин офицерских вещей.

Заказ обмундирования вызвал у нас некоторый ажиотаж. В корпус приходили разные портные, предлагавшие шить в кредит, в рассрочку и т. п. Для многих это было проблемой, т. к. денег на приплату к казенной цене было не много. У нас дома весь расчет был на мои пенсионные деньги, которые мне предстояло получить при выпуске и которые должны были накопиться за пять лет моего пребывания в корпусе.

В это же время Мама купила мне постельное белье — 12 полотняных простынь, мохнатые полотенца, кальсоны, 24 носовых платка и т. п. и в Новодевичьем монастыре заказала поставить вышитые гладью метки. Она же купила мне две пуховые подушки и красное английское одеяло. Сколько все это стоило, я не знаю. Еще Митя мне подарил 12 дневных крахмальных рубах с пришитыми манжетами, привезенных из-за границы. Заготовленное Мамой и Митей предназначалось мне после производства в мичманы.

За время пребывания в старших ротах я чаще стал бывать в театрах. Больше всего я стремился попадать в Мариинский театр. Из опер мне удалось быть на: «Жизни за царя», «Руслане и Людмиле», «Князе Игоре», «Фаусте», «Пиковой Даме», «Сказке о царе Салтане», «Майской ночи», «Сказании о граде Китеже и деве Февронии», «Дубровском», «Севильском цирюльнике», «Лакмэ», «Валькирии», «Тангейзере». Не удалось мне попасть ни разу в Мариинском театре в то время на: «Евгения Онегина», «Кармен» и на балеты: «Лебединое озеро», «Баядерка» и «Дочь фараона» — на эти спектакли билетов достать было невозможно. Из балетов мне удалось быть на: «Спящей красавице», «Щелкунчике», «Коппелии», «Дон-Кихоте», «Пахите», «Жизели», «Раймонде», «Временах года», «Петрушке», «Павильоне Армиды» и «Талисмане». Много реже бывал я в Александрийском театре, где мне запомнились: «Ревизор», «Горе от ума», «На всякого мудреца довольно простоты», «Светлейший», «Преступление и наказание» и норвежская пьеса — «Маленький эйольф». Бывали мы еще в театре Суворина на Фонтанке, где мне запомнились: «Ольгин день» (очень жизнерадостный спектакль) и «Милый Жорж» (вроде фарса). Один-два раза был я в «Кривом зеркале» на Екатерининском канале, но не особенно яркие там были миниатюры, на которые я попал.

Особенно блестящим балетом, который я видел, был «Талисман» с Кшесинской — 1 января 1912 г. Спектакль шел с большим подъемом благодаря Кшесинской, которая бисировала один из танцев 4 раза. Она не была красива, но танцевала блестяще и захватывающе, в огнях своих настоящих бриллиантов. На этом спектакле присутствовал в нижней боковой ложе слева царь и много Великих князей, и вообще публика была отборная, т. к. Кшесинская танцевала редко.

Больше всего я любил бывать на балетных спектаклях 1-го абонемента по воскресеньям через две недели. Там бывала лучшая публика; удивительно красивые дамы, в Великолепных туалетах и бриллиантах; красивы были ложи разных полков гвардейских, где сидели офицеры в красивых формах. Мне удавалось часто бывать на таких спектаклях и там на меня всегда смотрел ст. лейт. М.Л. Бертенсон — младший адъютант Главного морского штаба. Знакомых в эти дни в театре я почти не встречал.

Когда я был во 2-й или 3-й роте, один раз по просьбе М.Н. Федоровой мне пришлось поехать с Колей Дмитриевым на бал в Александровский институт, где училась Аня Тихонова. Был очень сильный мороз. К Смольному мы добрались на трамвае. Я был впервые на институтском балу. Институтки сидели вдоль стен. Между танцами с ними гулять по залу не разрешалось. Поэтому мне пришлось танцевать. Мне это совершенно не доставляло удовольствия, тем более что я не умел никогда танцевать. В итоге во время одного из танцев я поскользнулся и упал, вероятно, с моей дамой — Аней Тихоновой. Конечно, я был страшно смущен, но пришлось продолжать танец, хотя я готов был провалиться сквозь пол. Кстати, вальс я не мог никогда танцевать, т. к. у меня кружилась голова. Аня была институткой 2-го или 1-го класса, и их в 12 ч. ночи увели спать, а для гостей и пепиньерок был предложен ужин или чай. Мы с Колей Дмитриевым тоже пошли туда... но не нашли для себя места и по моему почину решили уйти с бала и благополучно вернулись к Федоровым на квартиру в здании корпуса около 1 часа ночи. Нас там ждали и с мороза напоили вином и чаем, чтобы согреться; к 2-м часам ночи я явился из увольнения, это было трудное поручение.

Примерно так же я чувствовал себя еще на двух аналогичных балах. В 1912 г. по приглашению Леночки Савиновой в Царскосельской Мариинской женской гимназии. Это была гимназия со стилем «привилегированного» учебного заведения. Там на балу дирижировали танцами и вообще ведущую роль играли несколько пажей. Стиль бала мне не понравился. Затем я был приглашен на бал в 1913 г. Катей Савиновой в Царскосельскую Министерскую женскую гимназию. Там было более просто, но все равно был бал с танцами, и мне неизбежно надо было танцевать. К счастью, на этих балах я хоть ни разу не упал.

Я упустил упомянуть, что в кадетских ротах раз в неделю у нас бывал урок танцев. Проводился он в ротном зале. Туда приходили 4 или 6 музыкантов из корпусного оркестра. Они играли на струнных инструментах. Преподавал танцы глубокий старик, бывший балетный артист Ф.И. Гельцер — всегда во фраке. Он имел стаж преподавания чуть ли не 40-летний. Я всегда танцевал с Ганенфельдтом. Уроки проходили без толка, тем более что Гельцер учил кадрили, всем фигурам, а кадриль уже нигде на балах не танцевали. Мне эти уроки пользы не принесли.

3 мая 1914 г. состоялось наше производство в корабельные гардемарины. В форме корабельных гардемарин мы были построены в Столовом зале, и морской министр адмирал Григорович поздравил нас с окончанием Морского корпуса и производством в корабельные гардемарины. Каждому из нас вручили приказ по флоту и морскому ведомству от 3 мая, в котором я оказался 8-м по старшинству в выпуске. Совершенно неожиданно для меня вместе с этим была присуждена мне за окончание корпуса «премия адмирала Нахимова» в 247 руб. 50 коп.

Всего нас окончило гардемарин 116. Первым в нашем выпуске, попавшим на мраморную доску, оказался Борис Миллер — совершенно неожиданная фигура. Мы его совсем не знали, т. к. он держался совсем незаметно и ничем не выделялся. Вторым кончил наш фельдфебель Аксель Берг. Ганенфельдт окончил 60-м. Последним кончил Михаил Каменев. Кроме того, вместе с нами были произведены в корабельные гардемарины 18 юнкеров флота, так что всего строевых было произведено 134 человека. Из числа юнкеров флота 9 были отчислены из корпуса из состава нашего выпуска за поведение или неуспеваемость.

В 3-й роте нас было 167 человек, а окончило корпус 116, следовательно, отсев составил 30,5% (51 чел.). Из моего класса из 28 человек в 3-й роте окончило корпус 21 человек, причем двое из отставших провалились на выпускных экзаменах, т. е. держали выпускные экзамены 23 человека.

Окончательный мой средний балл из 29 выставленных оценок оказался 11,45. Для установления старшинства к сумме из 29 оценок добавлялись еще прибавочные баллы, выставленные за учебную практику на кораблях по 5-ти специальностям: морскому делу, штурманскому и минному делу, артиллерии и механическому делу, затем за фехтование, гимнастику и устав строевой службы (у меня 3 балла), и за исполнение обязанностей унтер-офицера (у меня 10 баллов). Всего у меня оказалось прибавочных 32 балла (по 5-балльной системе, кроме унтер-офицерства).

Таким образом, я окончил Морской корпус вполне успешно.

После выпуска я получил накопившиеся деньги шедшей на меня пенсии, около 500 рублей. Они пошли на мою экипировку.

Полученную мною премию адмирала Нахимова я получил в середине мая, но воспользоваться ею мне не удалось, т. к. их украла только что нанятая Мамой в Павловске прислуга, оказавшаяся воровкой. Ее просто выгнали, и тем дело кончилось.

После производства в корабельные гардемарины нас отпустили в отпуск примерно до 20 мая.

Во время отпуска я был с визитом у моего отделенного начальника Игнатия Игнатьевича Шанявского и у Трувеллеров на Ординарной улице. Отпуск я провел в Павловске. Я упустил отметить еще интересные моменты. Когда мы были в 3-й роте, весной 1912 г. кончили корпус унтер-офицеры нашего 34-го класса Михаил Андреевич Крыгин и Михаил Михайлович Комелов. При прощании с ними мы подарили каждому из них кортик с надписью «Капралу от класса». В ответ на это М.М. Комелов пригласил весь состав нашего класса к себе домой на завтрак. Он жил с родителями на Офицерской улице (ныне ул. Декабристов) около Английского проспекта (ныне ул. Маклина). У них была барская квартира. Нас пригласили в столовую, где окна были с витражами, поэтому днем там нужно было зажигать электрический свет. Стол был по-праздничному накрыт, завтрак был прекрасный, богатый, и все вели себя очень прилично и чинно. Также присутствовал и Крыгин, вероятно, он был не петербуржец. Среди завтрака в столовую заходил отец М.М. Комелова посмотреть, как проходит завтрак. Он с нами поздоровался общим поклоном и просил из-за него не беспокоиться и быстро ушел. По внешности он был каким-нибудь крупным чиновником. Его дочь, сестра нашего М.М., была замужем за Владимиром Владимировичем Огильви (вып. 1907 г.). Завтрак длился часа три. Никто из нас не оскандалился, все прошло совершенно благополучно. У меня осталось очень приятное и хорошее воспоминание.

Когда я был на младшем специальном курсе, я заметил, что мне стало трудно видеть написанное на классной доске. Так как моя фамилия начинается на букву Б, мне всегда приходилось сидеть на задней скамейке. Когда я рассказал об этом тете Оле, она посоветовала мне обратиться к глазному врачу и дала адрес врача Фельзера на Невском проспекте. Я пошел к нему, и он прописал мне очень слабые очки, т. к. обнаружил у меня близорукость (-0,5 диоптрии). Я заказал себе очки и, получив их 4 ноября 1911 г., стал ими пользоваться на некоторых занятиях преподавателей, на которых появление очков в классе у гардемарина было не важно. Мне очки помогали. Я считаю, что в корпусе в ротных помещениях над конторками были слишком сильные лампы. До этого я дома всегда читал и писал при керосиновой лампе. Во-вторых, как известно, электрический свет, которым практически пользуются, получают от действия переменного тока с частотой не менее 50 колебаний в секунду. Возможно же, что такая частота недостаточна для отдельных людей, к числу которых, может быть, принадлежу и я. Одним словом, моя близорукость проявилась очень рано. Для моряков это нехорошо. Поэтому в 1915 г., когда на «Олег» прибыл в Кронштадте Николай II, морской министр адмирал Григорович, увидев, что я стою в строю офицеров в пенсне — один из самых молодых, — подошел ко мне и спросил, какого я выпуска и как моя фамилия. «Почему вы в пенсне?». Должен сказать, что когда я был на «Гайдамаке» и на «Амурце», я не чувствовал помехи из-за близорукости, т. к. пользовался биноклем с 6-кратным увеличением.

В связи с предстоящим нашим выпуском из Корпуса у нас в 14-м классе возник вопрос, что можно было бы сделать, чтобы у каждого из нас осталось на память. После обсуждения различных предложений было решено заказать для каждого из нас золотые запонки. Решение было принято после того, как кто-то обратился к ювелиру Риману на Владимирском проспекте против церкви Владимирской Божьей Матери. Ему предложили нарисованную художником запонку — покрытый белой эмалью кружок, окаймленный золотой якорной цепью; на белом фоне кружка золотая фигура из двух наложенных одно на другое числа 14 и 14, означающих: 14-й класс 14-го года. Эти два числа для всех нас казались нам необходимыми на той памятке, которую хотелось заказать. Вышло изящно. Таким образом, ювелир принял заказ: каждому по две золотые запонки с выгравированной фамилией на второй, нижней части запонки по 5 рублей за комплект. Заказ был выполнен к назначенному сроку. Каждый из нас должен был сам зайти в магазин за своими запонками и при этом заплатить за них. Я получил мои запонки в приятного вида коробочке, покрытой сафьяном цвета бордо⁶⁰.

⁶⁰ Эти запонки стали памятной реликвией автора.

Эти запонки я стал носить ежедневно. Примерно через год, когда я был уже офицером и приехал в Петербург зимой на несколько дней, возвращаясь в Павловск, чтобы успеть на поезд, я бегом бежал от Фонтанки по набережной Введенского канала. Было скользко, и я упал так, что стукнулся затылком и кистью одной из рук. Я моментально встал и побежал дальше. На поезд я попал. Однако только дома я обнаружил, что когда я упал и ударился рукой, у меня сломалась одна из запонок и выпала. Я остался с одной запонкой. В ближайший после этого день я отправился к ювелиру, чтобы заказать дубликат запонки. Однако оказалось, что у них остался один комплект, а может быть, несколько пар запонок невыкупленными. Я выкупил за те же обычные пять рублей одну пару запонок с фамилией Ганенфельдт. Таким образом, у меня оказались три запонки.

В 1918 г., когда я встретил Ганенфельдта с черной повязкой, закрывавшей потерянный глаз, я ему подарил одну из моих трех запонок. Я его очень тогда пожалел. Я считаю, что Ганенфельдт был самым красивым мужчиной из числа тех, кого я знал.

После окончания Корпуса мне дома было приказано купить себе золотые часы фирмы Эриксон (шведская фирма, поставлявшая часы и хронометры в Морское ведомство), это был подарок от тети Оли. В ближайшие после выпуска дни я с кем-то из братьев отправился в магазин фирмы Эриксон на Невском проспекте, на углу с Морской улицей во втором этаже. Я выбрал себе карманные золотые часы с крышкой за 150 рублей, как было ассигновано тетей Олей. Часы были упакованы в футляре, покрытом синим сафьяном. К часам была заказана золотая цепочка со скобой с контрпросом на одном конце и нагелем на другом. Цепочка представляла собой якорную цепь (все звенья с контрпросами) — она стоила 100 рублей и была подарком от Мамы.

Такие же часы и цепочки были подарены Сереже при окончании гимназии и Леше при производстве в корабельные гардемарины. Мите же были переданы такие же часы (прием «Павел Буре») и цепочка, оставшиеся после Папы.

Сразу же после производства в корабельные гардемарины, в первых числах мая 1914 г., наш класс решил собраться на ужин. Кто-то из вызвавшихся организовать сбор нашел помещение для ужина в каком-то доме на Воронихинской улице в частной квартире. По-видимому, эта квартира сдавалась для тайных свиданий — две меблированных комнаты. В одной был накрыт стол с угощением. На ужине мы были не в полном составе. Например, не помню Ганенфельдта. У него просто не было денег. Его отец служил ранее в Измайловском полку и был женат второй раз. Года за три до описываемого времени он был назначен в Кельцы командиром одного из армейских полков. Мачеха Ганенфельдта, видимо, не желала заботиться о своем пасынке.

Ужин был с возлияниями. Часть моих одноклассников, видимо, уже устраивала такого рода собрания. Я же был среди них в первый раз. Поэтому ко мне все отнеслись очень заботливо. Пить меня не заставляли, все время угощали дружелюбно и приветливо. Ужин был без дам. Когда я устал, меня устроили спать на диване во второй комнате. Уехал я рано утром на одном из ранних поездов в Павловск. Удовольствие это стоило рублей по пяти. Я не напился, чувствовал себя хорошо и вспоминаю об этом событии как о чем-то хорошем.

За время обучения в корпусе раза два я получал билеты в Императорские театры в день рождения вдовствующей императрицы Марии Федоровны — 14 ноября. Первый раз получил билет в Мариинский театр на дневной спектакль — оперу Кюи «Капитанская дочка» по Пушкину. Опера оказалась неудачной, была поставлена впервые, но не была принята публикой, и ее сразу же изъяли из репертуара. Спектакли ежегодно днем в этот день давались для учащихся закрытых учебных заведений. Ложи предоставлялись для институтов женских, причем институтки в своих коричневых платьях с белыми пелеринками и фартуками с классными дамами. Ложа, предоставленная Морскому корпусу, была близка к сцене, в одном из верхних ярусов. Из ложи была видна только часть сцены, а, кроме того, сцену заслоняли крылья кулис и капельдинеры, украшавшие расположенную изящную ложу со стороны зрительного зала. Конечно, во время антрактов институтки оставались в своих ложах, однако во время одного из антрактов всех их вывели в большой зал фойе и настроили, как для парада. В Мариинском театре наверху этого фойе имеются окна из коридора третьего яруса. Когда я подошел к одному из таких окон, увидел, что через зал внизу проходила императрица Мария Федоровна и, по мере ее приближения к институткам каждого института, они одновременно приседали, делая реверанс и одновременно говорили какую-то фразу по-французски. Царица была маленького роста, ей было больше 60 лет, но лицо было совсем молодое, без морщин, очевидно не без участия какого-нибудь «института красоты».

Следующий раз, не помню, в каком году, мне был дан билет в Александрийский театр. Место тоже было неважное, причем это был единственный раз, когда мне удалось посмотреть «Женитьбу» Гоголя. Кто играл, я не помню. Вообще об этом спектакле помню очень смутно.

Примечания

¹ Ф. р-2226. Оп. 1. Д. 198. Л. 94-223. Фрагмент из воспоминаний, описывающий пребывание автора в тюрьме во время «фильтрации» 1921 года, опубликован: «Мы, возвратившиеся из тюрем, отделались легко». Как большевики «фильтровали» флотских офицеров / Публикация М. Малевинской // Источник. 1996. № 3. С. 64-81.

² Гармс Вильгельм Федорович (18.05.1873 — ?), доктор медицины, коллежский советник (23.12.1909). В службе с 1898 г. В 1909 г. — младший врач Ревельского полуэкипажа. Консультант по хирургии временного морского госпиталя морской крепости Императора Петра Великого (1914-1917), временный консультант Эстляндской Крестовоздвиженской общины Красного креста (1909-1917).

³ Федорова Мария Николаевна, жена Ф.И. Федорова (см. именной указатель).

⁴ Б.Б. Лобач-Жученко писал о жизни корпуса в 1916 г.: «Не радовали и дворцовые события, о которых нам усердно сообщал законоучитель, священник с академическим образованием, Дмитрий Иванович Удимов. В памяти остались его смелые суждения о духовной близости царицы с Распутиным. От него мы узнали об убийстве Гришки Распутина много больше, чем писалось в наших газетах. Впоследствии я встречался с Дмитрием Ивановичем, поступив в Красную морскую академию, в которой он служил делопроизводителем. Хотя он сложил с себя священнический сан, это не спасло его от расстрела» (Лобач-Жученко Б.Б. Записки последнего гардемарина. М., 1993. С. 71).

⁵ В рассказе «Тень воеводы (В Морском корпусе зимой 1909 года)» Н.П. Солодков писал: «Одна только вещь, которую в конце концов сняли с программы, непонятным образом действовала на всех. Вещь эта называлась “Тень воеводы”. При ее исполнении, обычно к концу обеда, разговоры смолкали и чувствовалась какая-то настороженность. Красивая музыка, начинавшаяся совсем тихо и постепенно, как бы приближалась, переходя в тяжелые и мощные аккорды, рисовала картины для фантазии мечтательных натур... — старинный замок с шумом деревьев заглохшего парка и мелодиями его мирной жизни, через которые откуда-то издали начинают пробиваться звуки военных мотивов, точно появляются тени прошлого, и среди них все резче и резче выделяется тяжелой поступью тень воеводы... Что-то вроде электрического тока невидимо пробегает по залу. Разговоры стихают... Дежурный по корпусу штаб-офицер, в сюртуке, с фуражкой под мышкой, встав от своего стола, нервно прохаживается по середине Столового зала. И вдруг... то там, то здесь, то за столами второй роты, то у старших гардемарин, которых, кстати сказать, запрещено было называть старшими, то за столами третьей, начинается едва уловимое подпевание оркестру. Начальство, — дежурный по корпусу, дежурный по батальону и три дежурных по кадетским ротам офицера, а иногда и кто-нибудь из ротных командиров, зашедших послушать музыку, — вначале не обращает на это внимания. Оркестр все громче и громче играет мелодию. Уже слышен звон доспехов, бряцанье сбруи коней. Врываются ноты диссонансов, сопровождаемые подвыванием "любителей музыки". Подпевание усиливается. Дежурные по кадетским ротам офицеры, встав из-за стола, находятся около своих рот. Очаг крамолы, конечно, у гардемарин. Дежурный по батальону офицер, в строевой форме, с саблей и револьвером у пояса, медленно проходит мимо гардемаринских столов, строгим взглядом осматривая их. Но Столовый зал — это не комната, а огромной величины помещение, которое "объять", со всеми присутствующими, в один взгляд невозможно. Там, где он и куда он смотрит, все спокойно, даже более чем спокойно, а подпевание продолжается... Неуловимое, расплывчатое, как сама "тень воеводы", вспыхнет одной строфой мотива и замолкнет, то под самыми хорами у младших гардемарин, то в середине, у памятника Петру I, то на другой стороне зала, под беломраморными георгиевскими досками. Мелодия перешла уже в торжественно-триумфальные звуки марша. Оркестр делает особое ударение, со звоном тарелок на последних нотах такта. Этого уже никто выдержать не может, и все, кто находится в относительной безопасности от взоров начальства, враз ударяют ладонями так, что звенит вся неубранная посуда на столах. Почти одновременно дежурный офицер по корпусу машет фуражкой и горнист дает отбой. Весь корпус с шумом поднимается из-за столов. Обед окончен. Пропета молитва. Под веселые звуки марша шесть рот расходятся по своим помещениям, довольные обедом, музыкой и весело проведенным временем» (Солодков Н.П. Морские рассказы. Париж, 1968. С. 27-28).

⁶ Благовещенский Иван Алексеевич (14.09.1895 — 01.08.1946), генерал-майор береговой службы (21.05.1941). Окончил духовную семинарию (Кострома, 1912), Виленское военное училище (1914). Участник Первой мировой (штабс-капитан, 1917) и Гражданской войн. В 1919-1920 гг. командовал Ударным отрядом морских курсантов в составе 7-й армии при защите Петрограда, после чего служил в ВМУ им. М.В. Фрунзе: командир батальона (1920-1923), помощник зав. классами (1923-1924), помощник начальника курса (с 1924), начальник курса (с 1925), строевого отдела (1927-1929). С 1929 г. — начальник строевого отдела, с 1931 г. — преподаватель Военно-морского инженерного училища. С 1932 г. — преподаватель, затем начальник штаба (1933-1936) Военно-морского училища связи. На 4M: начальник штаба Южно-Кавказского укрепрайона (1936-1937), начальник Курсов усовершенствования высшего начальственного состава (1937-1939). Начальник учебно-строевого отдела Учебного отряда подводного плавания (1939-1940), Курсов по подготовке начсостава запаса ВМФ (1940-1941), училища ПВО ВМФ в Либаве (1941). Во время обороны Либавы 06.07.1941 г. был ранен, взят в плен айзсаргами, содержался в немецких концлагерях. Активный участник антисоветских формирований, в т. ч. Русской освободительной армии генерала А.А. Власова. В 1945 г. явился с повинной, осужден и повешен во дворе Бутырской тюрьмы; погребен на Донском кладбище. Сорокин Иван Кузьмич (1895-?). Окончил Владивостокское военное училище (1916), курсы усовершенствования преподавателей Высшей педагогической школы (1929). Офицер. Участник Гражданской войны: начальник пулеметной команды (1918), командир батальона (1919). С 1920 г. — в ВМУ: командир роты (1920-1924), помощник начальника курса (1924-1930), начальник курса (1930-1932), затем начальник мобилизационной части.

⁷ Очевидно, ошибка. Весной 1914 г., вместе с А.П. Белобровым МК закончил лишь один Кравков — Сергей Николаевич.

⁸ Несомненно, о. Белявский был одной из самых ярких личностей среди преподавателей Морского кадетского корпуса конца XIX в. Его страстность давала кадетам повод к многочисленным шуткам. Слово Г.К. Графу: «Много курьезов происходило и с нашим корпусным батюшкой, весьма заслуженным стариком протоиереем Б., человеком ученым и серьезным, но которого за его огромный рост, тонкую фигуру и жиденькую бородку мы прозвали "козой в сарафане". На уроках обычно кто-либо старался вступить с ним в богословский диспут, и старик скоро так увлекался, что весь час говорил и никого не успевал спросить. Он не любил иноверцев, и, чтобы занять батюшку, подговаривали кого-нибудь из них задать ему вопрос о различии вероисповеданий. Если такой иноверец начинал слишком отстаивать свою веру, батюшка в конце концов изводился и кричал: "Молчи, еретик" и к тому же иногда прогонял из класса. Или ему задавали какие-нибудь казуистические вопросы, в особенности из Ветхого Завета. Сначала он не замечал, но затем, поняв, в чем дело, страшно сердился и под крик: "Молчи, пес смердящий" выгонял провинившегося из класса» (Граф Г. Моряки. СПб., 1997. С. 16-17). С нашей точки зрения, замена о. Белявского более молодым, спокойным и веротерпимым о. Удимовым оказалась в русле происходивших после русско-японской войны преобразований в Морском кадетском корпусе.

⁹ Романов Михаил Николаевич, Великий князь (13.10.1832—05.12.1909), генерал-фельдмаршал (16.04.1878). Сын имп. Николая I (1796-1855). Наместник на Кавказе (1862-1881), генерал-фельдцейхмейстер (1881-1909), председатель Государственного Совета (1881-1905). Умер в Канне (Франция), погребен в С.-Петербурге.

¹⁰ Белобров Сергей Павлович (?-?). Окончил Петербургский университет, впоследствии работал в Главной физической обсерватории в г. Павловске. Брат А.П., Ал.П. и Д.П. Белобровых, сын П.П. Белоброва.

¹¹ В 1914 г. контора фирмы «И. Крафт», производившей шоколадные изделия, находилась по адресу: С.-Петербург, ул. Итальянская, 10. Владельцем являлся Ю.М. Фоман.

¹² Борман Жорж (Георгий Николаевич), основатель кондитерской фабрики в Петербурге (1862). После Октябрьской революции предприятие Ж. Бормана неоднократно меняло названия: кондитерская фабрика имени К. Самойловой, затем «Красный Октябрь», снова имени К. Самойловой.

¹³ В мемуарах выпускников Морского корпуса учебное судно «Верный» фигурирует постоянно. Нередко его называли «устаревшим крейсером». Это неверно, так как корабль был специально спроектирован и построен как учебный. В конце XIX в. считалось само собой разумеющимся, что будущие офицеры должны в первых плаваниях обучиться искусству управления парусами и пройти «настоящую морскую школу», поучаствовав в тяжелой работе на реях. Как же кадеты воспринимали корабль, когда он только вступил в строй? Приведем несколько отрывков из писем к отцу воспитанника корпуса П.А. Вырубова. «12.11.1895, С.-Петербург. В четверг спускали учебное судно “Верный”, и мы были в почетном карауле. “Верный” замечательно красивое судно; по обводам скорее похож на яхту и отделан как игрушечка. На нем устроены все самые новейшие приспособления: артиллерия вся скорострельная; из орудий четыре крупных системы Канне с броневыми щитами; подача патронов к ним электрическая; котлы на нем Бельвилевские водотрубные и вообще пропасть всяких новостей. Пошел на воду “Верный” необыкновенно плавно и красиво. На спуске присутствовал государь. После спуска завод угостил нас чаем со всякой всячиной, и каждому кадету были выданы на память очень изящно отпечатанные подробные сведения о “Верном”». «11.06.1896, Котка. “Верный” — это то самое учебное судно, которое строилось для нашего корпуса... он, несомненно, лучший по современности и качествам из всего нашего отряда, да и притом, благодаря своим барбетам и трубе, он имеет очень красивый боевой вид, напоминающий отчасти наши прежние корветы». «03.06.1898, Либава. Наш “Верный” прехорошенькое судно, очень удачное по постройке; жаль только, что вследствие поспешности работ он строился меньше одного года, многие детали плохо пригнаны; особенно это заметно в такелаже и механизмах» (Вырубов П.А. Десять лет из жизни русского моряка, погибшего в Цусимском бою (в письмах к отцу). 1895–1905. Киев, 1910. С. 9, 12, 20). Нельзя не отметить, что, если «Верный» и вполне годился для знакомства 14–15-летних мальчиков с морем, то для гардемаринов (последнее письмо П.А. Вырубова написано менее чем за четыре месяца до производства в офицеры) он был уже мало полезен — слишком большой скачок получался между этим кораблем и вступавшими в строй новейшими броненосцами и крейсерами. Учебное судно было построено на Балтийском заводе в 1895–1896 гг. Его водоизмещение составляло 1287 т, длина между перпендикулярами — 62,3 м, ширина — 11 м, средняя осадка — 4,1 м. Четыре котла системы Бельвиля давали пар для вертикальной паровой машины тройного расширения мощностью 610 л.с., что позволяло развивать скорость до 11 уз. Вооружение первоначально состояло из четырех 75-мм орудий Кане, двух 47-мм и трех 37-мм пушек Гочкиса. Имелся один минный (торпедный) аппарат. 25 октября 1917 г. «Верный» доставил в столицу две роты революционных матросов из Кронштадта. Впоследствии корабль, носивший в советское время имя «Ленинградсовет», отличился при прорыве из Таллина в Кронштадт в конце августа 1941, отразив около ста атак немецких самолетов.

¹⁴ Корабли «Андрей Первозванный» и «Император Павел I» стали единственными в русском флоте, получившими решетчатые мачты «американского образца», а точнее конструкции инженера Владимира Григорьевича Шухова. Во флоте США они широко применялись с 1907–1908 гг. по конец 30-х. Предполагалось, что они будут более устойчивы к боевым повреждениям, чем мачты традиционного типа, обеспечив тем самым надежную корректировку огня. Первые плавания показали, что вибрация не давала производить удовлетворительные наблюдения, к тому же резко повышалась заметность корабля, облегчая тем самым задачу неприятельским комендорам. В начале 1914 г. был утвержден проект установки новых мачт, однако после начала Первой мировой войны, в августе 1914 г., решетчатые мачты были срезаны автогеном ниже уровня труб. Подробнее см.: Виноградов С.В. Решетчатые мачты на линейных кораблях «Андрей Первозванный» и «Император Павел I» // Корабли и сражения. Вып. 1. СПб., 1995. Вып. 1. С. 48-51; Афонин Н.Н., Кузнецов Л.А. Линейный корабль «Андрей Первозванный». СПб., 1996. С. 32; Москва и судьбы российского флота: Архивные документы и исторические очерки. Книга-альбом / Сост. А.Н. Давыдов, А.А. Киличенков. М., 1996. С. 195.

¹⁵ Стриж Константин Александрович (16.05.1887 — ?), инженер-механик лейтенант (06.12.1914). Окончил МИУ (1910), ВМА (1924). Служил на ЛК «Гангут»: трюмный механик (1915), помощник старшего инженер-механика (1917). Судовой механик ЭМ «Ф. Стратилат» (1918-1919). Слушатель ВМА (1921-1924). Преподаватель (1924-1926), помощник начальника учебного отдела (1926-1928), начальник учебного отдела (1928-1931), начальник по строевой части (с 1931) ВМИУ.

¹⁶ Романов Константин Константинович (10.08.1858 — 02.06.1915), Великий князь, поэт (псевдоним К.Р.), сын Великого князя Константина Николаевича. генерал-от-инфантерии (1907). Президент Петербургской Академии наук (с 1889). Главный начальник (с 1900), генерал-инспектор (с 1910) военно-учебных заведений. Автор стихов, пьес, переводов.

¹⁷ В Царском Селе стояла Гвардейская стрелковая бригада, состоявшая из четырех полков и дислоцировавшегося в Стрельне Гвардейского стрелкового артиллерийского дивизиона.

¹⁸ Не совсем ясно, о каком выступлении С.С. Прокофьева пишет А. Белобров. Публичное представление своих произведений действительно было начато композитором в 1911 г. Сперва 1 июля на Сокольническом кругу в Москве, затем в том же месяце в Павловском вокзале он исполнил симфоническую картину для большого оркестра «Сны» (оратория 6). На втором концерте оркестром дирижировал соученик С. Прокофьева по консерватории А.И. Канкарович (1885-1956). Судя по году, мемуарист присутствовал именно на этом вечере. Выступление в Москве заслужило неодобрительную оценку газетных критиков. Премьеры же упоминаемого А. Белобровым «концерта № 1 Des-dur для фортепьяно с оркестром (оратория 10)» состоялись 25 июля 1912 г. в Московском народном доме и 3 августа — в Павловском вокзале (дирижировал А.П. Асланов). Интересно, что «концерт № 2 g-moll для фортепьяно с оркестром в четырех частях (оратория 16)» был представлен зрителям 23 августа 1913 г. в том же вокзале. Как и прежде, газетчики не приняли новые работы композитора (Нестьев И.В. Жизнь Сергея Прокофьева. 2-е изд., перераб. и доп. М., 1973. С. 71, 74; Савкина Н.П. Сергей Сергеевич Прокофьев, 1891-1953. М., 1982. С.45).

¹⁹ По нашему мнению, А.П. Белобров сгущает краски. В то же время подобное отношение к бою «Варяга» можно встретить и сейчас — см: Доценко В.Д. Мифы и легенды русской морской истории. СПб., 1997. С. 82-103. Отметим, что в тот же день героически сражалась и канонерская лодка «Кореец». После боя «Варяг» был затоплен командой, «Кореец» — взорван.

²⁰ Один из воспитанников роты, которой командовал А.Е. Завалишин, писал: «Ротный командир... был среднего роста, с небольшим брюшком, почти никогда не улыбался, имея понуро-кислое выражение лица. Он ни минуты не мог стоять на месте, постоянно топтался и, даже разговаривая, ходил мелкими шажками туда и сюда, заложив руки за спину. Говорил нудно, в одну ноту, точно дудел, и со стороны казалось, что он произносит одни и те же звуки, вроде “дуу-дуу-дуу”. Последнее, очевидно, и послужило основанием к его прозвищу. Его звали гардемарины не только его роты, но и предыдущие выпуски — Мотором. Когда он бывал чем-нибудь особенно озабочен или хотел проникнуть в мысли своих питомцев, то чуть прищуривал правый глаз, а левым смотрел вверх, поднимая кверху и левую бровь. Это называлось: “Мотор взял бровь на гитовы”. Гитовами назывались снасти, поднимающие, убирающие или подтягивающие прямые паруса... Вместе с тем он был необычайно заботлив. Заботы его распространялись в равной степени на всех его воспитанников, доверенных ему Богом, начальством и родителями. Любимцев особых у него не существовало, и ко всем он относился подозрительно... Следует отметить, что ротный командир со всеми своими питомцами вел себя так, точно находился в состоянии постоянной войны с ними, был донельзя подозрительным, считал их способными на всякую гадость, и иногда своим отношением сам наталкивал их на преступления» (Солодков Н.П. Морские рассказы. Париж, 1968. С. 15, 17).

²¹ О личности С.И. Фролова дает представление следующая характеристика, данная воспитанником Отдельных гардемаринских классов Д.Д. Понафидиным: «Начальник училища (Отдельных гардемаринских классов. — А.Е.), тогда еще не произведенный в контр-адмиралы капитан 1 ранга Сергей Иванович Фролов был одним из представителей новых веяний во флоте, прекрасный специалист по девиации, умный, энергичный, отзывчивый, но очень нетерпеливый человек, он делал все, чтобы поставить созданное им детище на должную высоту. К гардемаринам он относился по-отечески и называл нас на “ты”, мы, со своей стороны, его любили и называли “папашкой”. Чтобы яснее охарактеризовать нашего начальника, расскажу один небезынтересный случай. В один прекрасный день, не знаю по какой причине, Сергей Иванович решил сам сделать репетицию по девиации нашей смене. Смена эта считалась одной из лучших по учению, насчитывая в своих рядах большинство “капралов” (унтер-офицеров). По своей горячности С. И. не умел ясно ставить вопросы и, кроме того, требовал молниеносно быстрого ответа. Результат — вся смена получила неудовлетворительные [баллы] и, кажется, только один каким-то чудом получил восьмерку (первый удовлетворительный балл). Такой результат поразил самого Сергея Ивановича, и он назначил повторную репетицию, которую поручил провести спокойному и обстоятельному лейтенанту М.А. Докушевскому. Контраст был разительный — ни одного балла меньше 11» (Понафидин Д.Д. Отдельные гардемаринские классы // Военная быль. 1965. № 75. С. 22).

²² Имеется в виду Карпинский Борис Андреевич.

²³ Кокушкин Павел Михайлович (20.07.1885—?), старший лейтенант (дата неизвестна). Окончил МИУ (1908). Участник спасения жителей разрушенного землетрясением г. Мессина (1908). В 1910 г. перешел из Корпуса инженер-механиков флота в строевой состав мичманом. В 1912 г. — ревизор УС «Воин». Участник Первой мировой и Гражданской войн. Умер в эмиграции в Бизерте.

²⁴ Магдалинский Николай Иосифович (08.11.1890—?), инженер-механик лейтенант (28.07.1917). Окончил МИУ (1914). Участник Первой мировой войны.

²⁵ Мемуарист ошибся — адмирал Константин Павлович Пилкин скончался в Петербурге 12 января 1913 г.

²⁶ Рощин Валентин Александрович (17.06.1884—?), инженер-механик старший лейтенант за отличие (06.12.1913). Окончил МИУ (1906). Служил на ЭБР «Цесаревич» (1906—1907), судовой механик мин. «Бравый» (1907—1910). В 1912 (и по 1917) служил на КР «Россия». Участник Первой мировой войны. Младший наблюдающий за постройкой ЭМЭМ на Путиловской верфи (1917). В 1920—1921 гг. служил на Черном и Азовском морях, с 1922 г. — начальник механического отдела Технического управления.

²⁷ Новая форма для инженер-механиков введена приказом от 28.03.1913.

²⁸ Имеется в виду линейный крейсер «Мольтке».

²⁹ Подробнее см.: Амирханов Л.И. Морская крепость Императора Петра Великого. СПб, 1995.

³⁰ Имеется в виду неравный бой эскадры крейсеров контр-адмирала К.П. Иессена («Россия», «Громобой» и «Рюрик») с японскими крейсерами контр-адмирала Камимуры. В результате поврежденный «Рюрик» отстал и после яростного сопротивления был добит неприятелем. Подробнее см.: Мельников Р.М. «Рюрик» был первым. Л., 1989. С. 174—202.

³¹ Сурвилло Владимир Людвигович (1883—1962), инженер-механик капитан 2 ранга (01.01.1915). Окончил МИУ (1903), механическое отделение НМА (1908), кораблестроительный факультет Петроградского политехнического института (1922). Служил на кораблях БФ, судовой механик ЭМ «Эмир Бухарский» (1908—1909). С 1909 г. — преподаватель в МИУ, после революции — штатный преподаватель Курсов командного состава флота (1918—1921), с 1920 г. — преподаватель ВМА (одновременно с 1921 г. — в Политехническом и Кораблестроительном институтах). С 1946 г. — зав. кафедрой судовых вспомогательных механизмов Ленинградского кораблестроительного института, в 1950—1960 гг. — профессор и зав. кафедрой в Ленинградском институте инженеров водного транспорта.

³² В своих воспоминаниях Великий князь упоминает лишь о нервном расстройстве, связывая его с контузией и потрясением при гибели эскадренного броненосца «Петропавловск» 31 марта 1904 г. на внешнем рейде Порт-Артура.

³³ Подробную характеристику Н.И. Берлинского см. также: Лобач-Жученко Б.Б. Записки последнего гардемарина. М., 1993. С. 40—42.

³⁴ Ганенфельдт Наталья Георгиевна (1897—?). Жена Н.В. Ганенфельдта (с января 1918), дочь флота генерал-майора Г.Н. Мазурова (1867—1918), сестра лейтенанта Н.Г. Мазурова (1893—1921) и чемпиона СССР по прыжкам в воду Г.Г. Мазурова (1909—1981).

³⁵ Белоброва Екатерина Сергеевна (1897-1980), ур. Савинова. Дочь С.И. Савинова (1865-1942), видного метеоролога и актинометриста, директора Павловской обсерватории. В 1913 г. — учащаяся Царскосельской министерской женской гимназии. С сентября 1917 г. — жена А.П. Белоброва.

³⁶ Сам Н.В. Ганенфельдт в автобиографии (апрель 1935 г.) записал: «В 1921 во время практических занятий потерял левый глаз» (РГАВМФ. Ф. р-322. Оп. 1. Д. 234. Л. 39).

³⁷ Как часто одну и ту же личность различные люди оценивают по-разному! Позволим себе привести мнение В.Д. Попова, племянника жены Н.В. Ганенфельдта: «С Николаем Владимировичем Ганенфельдтом, мужем Натальи, старшей сестры моей матери, Надежды Георгиевны, я общался постоянно в течение всей своей жизни, за исключением нескольких военных лет, так как мы жили в одном доме на Театральной площади в Ленинграде, многому у него научился, особенно отношению к людям. Исключительно умный, выдержанный, внимательный, приветливый и внешне очень красивый, он закончил службу в чине капитана 1 ранга и в должности заместителя начальника Высшего военно-морского пограничного училища. До этого он много лет служил в ВВМУ им. М.В. Фрунзе. Лишившись в ранней молодости зрения на один глаз, основную часть своей жизни он занимался воспитанием молодых кадров для флота. В их квартире всегда были гости, причем в дни застолий обычно все мужчины были морскими офицерами... При разъезде гостей всегда возникали веселые недоразумения с шинелями, так как все были капитанами 1 ранга. Н.В. Ганенфельдт умер в преклонном возрасте в Ленинграде» (Попов В.Д. Морские корни // Генеалогический вестник. 2001. Вып. 1. С. 53-54).

³⁸ Сын лейтенанта П.П. Шмидта упоминает А.Н. Лосева, как одного из приятелей отца по службе в 18 флотском экипаже (ок. 1894 г.), правда, путает его имя: «...одну комнату мы сдавали, со столом, лейтенанту Николаю Николаевичу Лосеву, огромному, заросшему густой черной бородой мужчине, с застенчивой и незлобивой душой, очень сильному физически человеку. Все свободное время он просиживал, запершись на ключ, у себя в комнате, выходя только к чаю, обеду или ужину» (Шмидт-Очаковский Е. Лейтенант Шмидт («Красный адмирал»). Воспоминания сына // Крымский архив. 1997. № 3. С. 81). Вероятно, именно своеобразный внешний вид и стал причиной появления упомянутого А.П. Белобровым прозвища.

³⁹ Л.А. Гросман преподавал отнюдь не историю военно-морского искусства. Нельзя не привести более доброжелательную характеристику этого офицера, данную занимавшимся у него Н.П. Солодковым (выпуск 1912 г.): «Минное дело читал добрейший капитан 2 ранга, лихой минный офицер, носивший, кроме значка минных классов, знак Археологического института. К концу двухчасовой лекции внимание гардемарин притуплялось, и капитан 2 ранга охотно шел навстречу, когда для отдыха его просили рассказать что-нибудь из своей жизни. Он немного шепелявил, но рассказывал всегда серьезно, как-то отворачиваясь и смотря в сторону. Рассказывал он о своей службе и плавании на миноносцах, о дивизионе, которым он командовал, о Финляндии, о шхерах, о том, как его семья там всегда жила на даче. Как-то раз, когда все темы были исчерпаны, он рассказал, как его маленькую дочь чуть не укусила змея, которых в той местности под камнями было очень много. Последний рассказ всем понравился не столько по содержанию, сколько по оборотам речи шепелявого рассказчика и путанице персонажей. Их было в рассказе несколько, и все женского рода: дочка, змея, кукла, сажень дров и т. д. С тех пор, когда надоедало слушать описание какого-нибудь сложного прибора и хотелось посмеяться, его просили рассказать “о змее”. Сначала он отнекивался, будто не понимая, но когда кто-нибудь из гардемарин наводил его мысль на Финляндию, на маленькую девочку, которая могла погибнуть от укуса змеи, то сердобольный папаша незаметно для себя начинал рассказ, всегда немного варьируя его, а слушатели, скрывая свои улыбки, переспрашивали рассказчика, для уточнения приблизительно так: — ...Да, да, понимаете, купил сажень дров, — повествовал капитан 2 ранга, — привезли ее во двор. Леля, моя дочка, вышла и села играть в куклы... и вдруг она ползет. – Кто ползет, господин капитан 2 ранга? – спрашивал с интересом А–в. – Змея ползет, – бросал отрывисто в его сторону рассказчик и продолжал дальше: – Леля сидит и не замечает, прислонилась, понимаете, спиной к ней... – К кому прислонилась, господин капитан 2 ранга? – с ужасом вскрикивает другой гардемарин. – Неужели к змее? – К сажени дров, конечно, — мимоходом поясняет рассказчик, не замечая улыбок слушателей, увлеченный сам своим рассказом, продолжает дальше, но, не обладая красноречием, он часто ставит местоимения женского рода так, что их можно отнести и к змее, и к дочке, и к кукле, и даже к сажени дров, что вызывает новые вопросы “заинтересованных” слушателей. Заканчивается рассказ словами: – Я подбегаю, хватаю топор, валяющийся около дров, и отрубаю ей голову! — ...и опять кто-нибудь уже под общее фырканье спрашивает: – Кому ей, господин капитан 2 ранга, кукле или... Но капитан 2 ранга, на сей раз уже сердясь, грозит выслать нахала из класса и переходит к очередным минным делам» (Солодков Н.П. Морские рассказы. Париж, 1968. С. 52–53). Тот же рассказ, в еще более художественной форме, воспроизведен в повести С.А. Колбасьева «Арсен Люпен».

⁴⁰ Эсминец «Новик» был построен на Путиловском заводе в Петербурге. А.П. Белобров видел приход корабля в столицу после установки более мощных котлов, которая осуществлялась в Германии. Подробнее см.: Усов В.Ю. Эскадренный миноносец «Новик». СПб., 2001.

⁴¹ Имеются в виду капитан 2 ранга Павел Петрович Дурново и его вдова Софья Петровна.

⁴² Рейер 1-й Армин Карлович, фон (23.10.1876—?), капитан 2 ранга (14.04.1913). Службу начал в 1899 г. младшим помощником судостроителя, в 1902 г. перешел во флот мичманом. Старший офицер ЭМ «Войсковой» (1911—1913), КР «Олег» (1913—1914). В период Первой мировой войны — помощник начальника Гатчинского дворцового управления.

⁴³ Максимов 2-й Михаил Прокофьевич (21.05.1868—?), инженер-механик капитан 1 ранга (06.12.1911). Окончил МИУ (1891). Служил в Гвардейском экипаже (24.03.1904—1917). В 1913 г. — старший судовой механик КР «Олег».

⁴⁴ Мицыон Витольд Августович (22.05.1880—?), инженер-механик лейтенант (06.12.1915). Окончил МИУ (1912). В 1913 г. — инженер-механик на КР «Олег».

⁴⁵ Шишацкий Константин Андреевич (12.05.1887—?), инженер-механик лейтенант (06.12.1915). Окончил МИУ (1912). В 1913 г. — инженер-механик на КР «Олег». Участник Первой мировой войны.

⁴⁶ Любинский Александр Александрович (05.08.1874—?), доктор медицины, коллежский советник (04.06.1911). В службе с 1899 г. Старший врач Гвардейского экипажа (04.06.1911—1917). В 1913 г. — старший судовой врач КР «Олег».

⁴⁷ Востросаблин Николай Александрович (07.10.1880—21.07.1967), надворный советник (03.05.1912). В службе с 1906 г. Младший врач Гвардейского экипажа (с 02.05.1911). В 1913 г. — младший врач КР «Олег». Участник Первой мировой войны. Скончался в Нью-Джерси (США).

⁴⁸ Имеются в виду линейный корабль «Гельголанд», линейные крейсера «Фон дер Танн» (первый германский корабль этого класса) и «Мольтке», малый крейсер «Дрезден».

⁴⁹ Кафе Боница славилось шоколадом со взбитыми сливками.

⁵⁰ Вучи Иван Эммануилович (18.03.1884 — 06.08.1979), капитан 2 ранга (дата неизвестна). Обучался в Училище правоведения, в 1907 г. поступил юнкером во флот, в 1909 г. произведен в мичманы. Штурманский офицер 2-го разряда (1911), минный офицер 1-го разряда (1914). В Гвардейском экипаже с 06.12.1913 г. С 1913 г. — старший минный офицер КР «Олег». Участник Первой мировой войны, кавалер трех орденов за боевые отличия. Старший минный офицер КР «Варяг», после Февральской революции списан по требованию команды. С июля 1917 г. входил в состав Морской миссии вице-адмирала А.В. Колчака в Америке. Участвовал в Гражданской войне на Урале, в Сибири и на Дальнем Востоке. Скончался в Париже, погребен на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа.

⁵¹ Кузнецов Всеволод Николаевич (15.08.1879—?), лекар, надворный советник (05.04.1914). Участник обороны Порт-Артура, кавалер двух боевых орденов. Младший врач 1-го Балтийского флотского экипажа (1912—1917), в 1913 г. — судовой врач УС «Воин».

⁵² Проходивший практику на том же судне летом 1914 г. гардемарин А.А. Завьялов позднее вспоминал: «А старшим офицером там был капитан 2 ранга Шейковский по прозвищу “Сашка черный” (...), мы его не очень любили, вспоминая прошлогоднее плавание на “Воине”, когда дежурство по гардемаринской палубе было равносильно стоянию под ружьем» (РГАВМФ. Ф. р-315. Оп. 1. Д. 171. Л. 25).

⁵³ Судя по всему, именно И.И. Полидоров стал прототипом одного из действующих лиц повести С.А. Колбасьева «Арсен Люпен» — старшего лейтенанта И. Посохова («Иван-Дерьмо»).

⁵⁴ Того Хэйхатиро (22.12.1847—30.05.1934), адмирал флота Японии (1913), маркиз (1934). На флоте с 1866 г. Получил военно-морское образование в Англии (1871—1878). В период японо-китайской войны 1894—1895 гг. командовал КР «Нанива». С 1900 г. — командующий эскадрой в Китае, в 1903 г. возглавил Соединенный флот Японии, руководил им в ходе русско-японской войны 1904—1905 гг. С 1905 г. — начальник Главного морского штаба, с 1909 г. — член Высшего военного совета. Воспитатель будущего императора Хирохито.

⁵⁵ Вице-адмирал А.И. Русин был назначен помощником начальника ГМШ 17.09.1913, в тот же день был подписан приказ, назвавший его преемником капитана 1 ранга В.А. Карцова.

⁵⁶ Антокольский Марк Матвеевич (21.10.1843—26.06.1902), скульптор, академик (1871). Окончил Академию художеств (1862). Автор горельефов, мраморных и бронзовых скульптур на исторические («Иван Грозный» (1871), «Нестор-летописец» (1889), «Ермак» (1891), «Петр I» (1872)) и религиозно-философские сюжеты.

⁵⁷ Воспитанник корпуса Б.Б. Лобач-Жученко в мемуарах упоминает, что учащиеся были обижены назначением вместо любимого А.И. Русина малоизвестного капитана 1 ранга, да еще зятя морского министра.

«Старшая гардемаринская рота выразила свое неудовольствие, учинив скандал на весь Петербург. Балом в Морском корпусе 6 ноября открывался в то время светский зимний сезон. Для своих матерей и сестер гардемарины получали пригласительные билеты, которые по сговору были организованно переданы проституткам с Невского, с обещанием им денежного вознаграждения. Многим из них удалось пройти на бал, который был скандально сорван. Потом к Карцову привыкли, недолюбливая его лишь за привычку экзаменовать у звездного глобуса дежурного по кухне, приносившего ему в кабинет пробу.

Карцов проверял знание названий небесных светил. Сам он обладал феноменальной памятью» (Лобач-Жученко Б.Б. Записки последнего гардемарина. М., 1993. С. 64-65).

А.П. Белобров о скандале на балу не упоминает, между тем подтверждение мы находим в приказе по корпусу от 17.01.1914. В нем объявляются взыскания воспитанникам, замеченным на вокзале в общении с двумя девушками «легкого поведения», бывшими на балу 06.11.1913, которые, по словам приказа, «были изгнаны по просьбе самих гардемаринов».

⁵⁸ Приведем еще одно описание похорон Альманаха, позаимствованное из рассказа А.П. Лукина «Гнездо Петрово». «В тот день все роты на цыпочках сходились на обед. Покойник!.. За столами царила тишина. А малыши-кадеты, сидевшие вблизи “Наварина”, в знак траура до половины спускали его флаг. А это строго воспрещалось. Сажали в карцера. А вечером в курилке курился фимиам... Выносится Златая книга. Заветнейшая из заветных: “Сказания о Колыбели Флота”. Как командиры рот ни прятали ее, ни запирали, всегда бывали смельчаки, что карцером и отпуском рискуя, шли напролом, в квартиру проникали и с преВеликим торжеством обратно в роту книгу водворяли. — И ты, Нептун, и вы, послы и гости, и ты, сэр Наутик Альманах, лежащий здесь, в гробе, послушайте ее. — Внимание, смирно! Когда наш Корпус основался, Тогда разверзлись небеса, Завес священнейший порвался, И были слышны голоса: Курите, пейте, веселитесь, Посадят в карцер — не беда, Учить уроков не трудитесь: Не выйдет толку ни черта.»:

Скорей померкнет солнца свет, 
На землю спустится Создатель,
Чем прав останется кадет,
А виноватым воспитатель.

Гардемарину нужен ром,
Когда бежит он по брам-рее,
Ведь спотыкнуться может он,
Не выпив рюмки романе.

Кадету тоже нужен ром,
Когда идет он на экзамен,
Ведь может ошибиться он,
Сказав, что Цезарь был татарин.

Моряк стучится в двери рая.
Апостол Петр ему в ответ:
— Куда ты, рожа пропитая,
Для моряков тут места нет!

Когда настанет Страшный Суд —
Картина будет превосходна:
Все праведники в рай пойдут,
А моряки в кабак повзводно.

О, как прекрасен Божий мир!
Мы в нем набиты, как селедки,
И сожалеем об одном,
Зачем же море не из водки?!

Тотчас же появлялся ром
и по рукам пошла бутылка.
Затем настала тишина.
Перелисталась страница.

Далее цитировалась былина о корпусе, написанная на мотив стихов А. Толстого (Лукин А.П. Гнездо Петрово // Морской журнал. 1937. № 10–11. С. 23–24).

⁵⁹ Ратьковское экономическое общество — вероятно, магазин офицерских вещей — ныне в этом здании размещается Дом Ленинградской торговли (ДЛТ)..

⁶⁰ Выпускники корпуса нередко заказывали подобного рода памятные предметы. Например, выпускник 1912 г. Н.П. Солодков вспоминал, что его товарищи из класса № 13 «заказали перстни с цифрой 13 и после выпуска в офицеры носили их “на память”, бравируя “чертовой дюжиной”» (Солодков Н.П. Морские рассказы. Париж, 1968. С. 49). Эти запонки стали памятной реликвией автора.

---

См. также статью: "Белобров Андрей Павлович, инженер-капитан 1-го ранга"