20 апреля 1916 г. сенатор Кузьмин, проводивший следствие по делу Сухомлинова, арестовал генерала. 23 апреля вернулся из Сибири Григорий Распутин. Узнав об аресте Сухомлинова, друг Царской Семьи укоризненно покачал головой и промолвил: "Малесенько не ладно. Ма-ле-сень-ко». Своим простым, немудреным мужицким умом Распутин понял весь абсурд и вред ареста Сухомлинова (военного министра воюющей державы в разгар войны по обвинению в государственной измене на стыд и позор Российской державе, на поругание и посмеяние открытым врагам и двуличным "друзьям»!).

А русское правительство, состоявшее сплошь из ученых, образованных людей умудрилось этого не понять. Или не захотело понять, одержимое лишь мыслью о нанесении возможно большего ущерба репутации Государя? "Темный», "неученый» русский мужичок выразил (хотя и другими словами) ту же лежавшую на поверхности мысль, которую позднее облек в гораздо более изысканную форму одних из виднейших политиков Британской империи – английский министр иностранных дел Эдуард Грей, язвительно заявивший членам русской думской делегации, посетившей Лондон в 1916 г.: "Ну и храброе же у вас правительство, раз оно решается во время войны судить за измену военного министра!». Как подчеркивал в своих мемуарах жандармский генерал Спиридович: "Арест Сухомлинова был нужен и полезен только тем, кто готовил тогда государственный переворот».

В вину "царскому угоднику» ставились, между прочим, "тесные отношения» с почетным консулом Австро-Венгрии в Киеве предпринимателем А. Альтшиллером. В этом Сухомлинова обвинял уже в августе 1917 г. перед Следственной комиссией сплошь масонского Временного правительства член "петербургской военной ложи» и "дедушка русской армии» генерал М.В.Алексеев. Именно "болтливости Сухомлинова» в присутствии Альтшиллера генерал М.В.Алексеев приписал разоблачение русского агента в Австро-Венгрии полковника Теодора Редля (в действительности Редль, по неопровержимым свидетельствам многочисленных современных российских и зарубежных исследований по истории разведки, был обязан своим провалом и разоблачением исключительно собственной неосторожности – что называется. "зарвался»!). В то же время сам Алексеев не скрывал, что никаких фактов, способных подтвердить его подозрения, у него не имелось: "Люди остались подозрительными, но никаких фактов наблюдение не добыло (курсив наш – В.А.)».

А командир жандармского корпуса П. Г. Курлов ни на йоту не сомневался в полной невиновности Сухомлинова. Даже генерал-предатель М.Д. Бонч-Бруевич, перешедший после октябрьского переворота 1917 года на сторону большевиков, не постыдившийся назвать свои мемуары "Вся власть Советам» и неустанно разоблачавший "мерзости преступного царского режима» (забыв, что в годы первой русской смуты 1903-1907 гг. громогласно призывал нещадно расправляться со всеми врагами Престола и Отечества!), при всех властях продолжал считать Сухомлинова "русским патриотом в самом лучшем понимании этого слова», а все возводившиеся на него обвинения – полной нелепостью.

Среди причин, по которым военный министр Российской Империи оказался в 1915 году, в разгар войны, превращенным в козла отпущения, Бонч-Бруевич упоминал экстравагантное поведение молодой жены поседелого на царской службе министра; клеветнические обвинения, возводившиеся на Сухомлинова его врагами и завистниками (в первую очередь – Великим князем Николаем Николаевичем-младшим); "общественную молву и всероссийскую сплетню»; беззаботность и неосторожность самого Сухомлинова (человека честного, прямого и неискушенного в придворных интригах и правилах чиновно-бюрократической "подковёрной борьбы»), но главное – "старания тех, кому надо было свалить Сухомлинова, как преданного России человека». Кампания диффамации "царского угодника» на посту российского военного министра, развязанная в самый разгар войны, с активным вовлечением в нее депутатов Госдумы и "общественности», с клеветническими публикациями как в "либерально-демократической», так и в "патриотической» прессе развращала российское общество, разлагала армию и подрывала веру фронта в победу.

С возникновением в России Военно-промышленных комитетов, состоявших из представителей частного капитала ("олигархов»), думской "общественности» и представителей смыкавшейся с ними части генералитета и офицерского корпуса (прозванных, за свою враждебность Самодержавию, "младотурками») возникла неконтролируемая государственной властью параллельная система управления (фактически – двоевластие). Эта система сразу же поддержала Великого князя Николая Николаевича в его многолетней борьбе с Сухомлиновым. 11 июня 1915 г. "царский угодник» был уволен с поста военного министра. Уступая сильнейшему прессингу со стороны Великого князя Николая Николаевича, Император Николай II решил заменить Сухомлинова упоминавшимся выше "младотурком» генералом Поливановым, хотя не любил Поливанова и не доверял ему. Насколько мало Император Николай II верил в подлинность возводимых на своего оклеветанного министра обвинений, явствует из содержания письма, направленного Государем Сухомлинову:

"Ставка, 11 июня 1915 г. Владимир Александрович, после долгих размышлений я пришел к заключению, что интересы России и армии требуют вашего ухода в настоящее время. Только что поговорив с великим князем Николаем Николаевичем, я окончательно убедился в этом. Пишу сам, чтобы вы от меня первого узнали об этом. Тяжело мне принять это решение (курсив наш – В.А.). Столько лет проработали вместе и никогда недоразумений у нас не было. Благодарю вас сердечно за работу и за те силы, которые вы положили на работу и на устройство родной армии. Безпристрастная история вынесет свой приговор, более снисходительный, нежели осуждение современников. Сдайте пока вашу должность Вернандеру. Господь с вами. Николай».

При этом следует заметить, что, хотя Государь и согласился на производство следствия по сфабрикованному "делу Сухомлинова» под упомянутым выше сильнейшим давлением, он никогда ни на йоту не изменил своих чувств к оклеветанному министру и продолжал твердо верить в его невиновность. Об этом, в частности, упоминает и В.Н. Воейков. Не желая пользоваться своим положением и желая быть во всем блюстителем Закона, Император Николай "сделал эту уступку общественному мнению, не допуская мысли, что под личиной законности скрывалось стремление закидать грязью министра Государя». А также, добавим мы, и самого Государя с Государыней-"немкой» (уже недалек был тот день, когда Милюков нагло бросил им с думской трибуны упрек в "глупости или измене»!).

О том, какую силу имело так называемое "общественное мнение», свидетельствует следующий неприглядный факт: когда осенью 1916 г., Сухомлинова, по желанию самого Государя, перевели из тюремного заключения в крепости под домашний арест, вопли "общественности» об "измене, свившей себе гнездо на самом верху, в царской опочивальне и т.п.» достигли частоты поросячьего визга. В "свободной» прессе, в думских и околодумских кругах и даже в придворных салонах (!) открыто говорили, что вот, мол, "немецкая партия» (якобы безраздельно господствовавшая в царском окружении) наконец добилась своего и "немецкий шпион» Сухомлинов опять на свободе.

Главное из обвинений, предъявляемых Сухомлинову по сей день, заключается в его якобы личной ответственности за необеспеченность русской армии боеприпасами, так называемый "снарядный кризис». Однако и новому военному министру – "младотурку» Поливанову, генералу от инфантерии, креатуре Николая Николаевича и Гучкова (который, по свидетельству генерала А.Н. Спиридовича, еще в период своей службы в военном министерстве, постоянно осведомлял Гучкова о намерениях министра Сухомлинова и не раз передавал в думскую комиссию документы, которые брал со стола военного министра!), к тому же любимцу "общественного мнения», несмотря на всю его "прогрессивность», не удалось наладить снабжение фронта снарядами в необходимом количестве!