Сказ о гуннах

Сказ о гуннах

Моей жене Валерии

Моей жене Валерии

ОГЛАВЛЕНИЕ:

I. ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: РЕПЕТИЦИЯ КОНЦА СВЕТА

1. «Этот гибельный народ»

2. Ужасная судьба невест Христовых

3. Когда грядет кончина мира

4. По молитвам василиссы.

II. ЧАСТЬ ВТОРАЯ: ОТКУДА ЖЕ ОНИ ПРИШЛИ, НИКТО НЕ ЗНАЛ

1. «Омерзительное потомство»

2. Не стрелявшему – голову с плеч

3. О сватовстве Модэ к императрице

4. Долгий путь через столетия

III. ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ: НАРОД И РОД АТТИЛЫ

1. Последствия грозового разряда

2. Орлы, мечи и колдуны

3. Грабь награбленное

4. Мир, у которого не женское лицо?

IV. ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. ЖИЗНЬ И ПРАВЛЕНИЕ АТТИЛЫ

1. «Аттила-батюшка»

2. «Заклятый друг» Аттилы

3. Эти неистребимые бургунды.

4. Попытка покушения на самодержца

V. ЧАСТЬ ПЯТАЯ. СМЕРТЬ И ПРЕОБРАЖЕНИЕ АТТИЛЫ

1. Круглый стол царя Аттилы

2. Кровавые Каталаунские поля

3. Смерть «Бича Божьего» на брачном ложе

4. Жизнь Аттилы после смерти

ПРИЛОЖЕНИЯ

ПРИЛОЖЕНИЕ 1

Правители державы европейских гуннов

ПРИЛОЖЕНИЕ 2

Обсуждение в ученом совете ИИМК книги А. Н. Бернштама «Очерки по истории гуннов».

«Я взглянул, и вот, конь белый, и на нем всадник, имеющий лук… и вышел он как победоносный, и чтобы победить…. И вышел другой конь, рыжий, и сидящему на нем дано взять мир с земли, и чтобы убивали друг друга; и дан ему большой меч… Я взглянул: и вот, конь вороной, и на нем всадник, имеющий меру в руке своей… и вот, конь бледный, и на нем всадник, которому имя "смерть", и ад следовал за ним, и дана ему власть… умерщвлять мечом и голодом, и мором…»

«Откровение Святого Иоанна Богослова» («Апокалипсис»)

«Так отступили гунны, перед которыми, казалось, отступала вселенная».

Иордан. «О происхождении и деяниях гетов» («Гетика»)

«Тезис о прогрессивности гуннов порочен».

Обсуждение в Ученом Совете ИИМК книги А. Н. Бернштама «Очерки по истории гуннов».

«Жестокий разгром гуннами многих европейских народов создал им на Западе репутацию головорезов и разбойников, в то время как китайские авторы характеризовали их как народ, наиболее культурный из всех «варваров»… Победив и присоединив к себе аланов, гунны стали во главе огромного племенного союза, в котором прямые потомки хуннов составляли незначительное меньшинство. В семидесятых годах IV в. они перешли Дон и победой над остготами открыли новый период истории, известный как «Великое переселение народов».

Лев Гумилев. «Хунну».

«Аттила в мадьярских легендах предстает святым, как Давид, мудрым, как Соломон, и великолепным, как Гарун аль-Рашид; сам Иисус Христос, спустившись с неба, ведет с ним переговоры и обещает его потомству корону Венгрии, как выкуп за Рим… Его блуждающая армия прошла по Европе, как племя кочевников, не принеся с собой ни новой религии, ни идеи, ни цивилизации, и исчезла, погребенная под развалинами сотрясенного ею мира».

Сергей Цветков. «Карл XII. Последний викинг».

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

Кочевые народы очень осложняют жизнь не только своим современникам, но и авторам, изучающим их историю и быт в последующие века. Перед мысленным взором автора этой книги, («перелопатившего», в ходе ее написания, немалый по объему материал, найденный им во многих книгах авторов, как живших до нас - Сыма Цяня, Геродота, Страбона, Аммиана Марцеллина, Приска, Иордана, Созомена, Агафия, Зосима, Евнапия, Олимпиодора, Прокопия, Феофана, де Гроота, Менхен-Хельфена, Вернера, Томпсона, Шрайбера и других, несть им числа! -, так и наших современников – например, первых популяризаторов «гуннской» темы на российской ниве А. Н. Бернштама, автора «Очерка истории гуннов», и Л. Н. Гумилева, автора «Хунну» и «Хунны в Китае», авторов капитального труда «"Свистящие стрелы" Маодуня и "Марсов меч" Аттилы. Военное дело азиатских хунну и европейских гуннов» В. П. Никонорова и Ю. С. Худякова и др. ), предстали бескрайние степи с разбросанными по ним немногочисленными оазисами, и, вместо внушающих и ныне благоговение руин ушедших в небытие городов, свидетельствующих о величии канувших в Лету, но некогда великих культур и цивилизаций, изучением которых занимаются исследователи истории древних оседлых народов, перед ним открылись лишь несколько захоронений, чаще всего давно разграбленных. Тем не менее, автор решил сделать, как и многие до него, попытку дать абрис истории внушавших некогда страх всему миру «потрясателей Вселенной». Народа, как и все кочевники, почти не оставившего нам материальных свидетельств своего существования и былого величия. Игра, как показалось автору, стоила свеч.

I. ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: РЕПЕТИЦИЯ КОНЦА СВЕТА

1. «Этот гибельный народ»

Они приближались отовсюду, бесшумно и почти невидимо. В густом тумане, затянувшем Данубскую (ныне - Дунайскую) низменность, они казались поначалу лишь отдельными черными точками. Но, когда туман рассеялся, когда в лучах утреннего солнца сверкнули щиты, шлемы и оружие воинов пограничной стражи, бескрайнее пространство перед валом (лимесом, или лимитом), ограждавшим от «презренных варваров» пределы Римской «мировой» державы, внезапно оказалось переполнено накатывающимися волной пришельцами, отличавшимися невиданно зловещим, мрачным, диким видом. Они так низко пригибались к холкам своих низеньких косматых лошадей, что конь и всадник представлялись взору римлян (а точнее - преимущественно «варваров» на римской службе, ауксилиариев), в испуге наблюдавших за их приближением с высоты лимеса, одним целым. Ибо почти не отличались друг от друга. Ни своим зловещим, безобразным внешним видом, ни движениями. Настоящие кентавры! Эти кентавры надвигались на оцепеневших римских пограничников неотвратимо, как сама судьба. Как неумолимый фатум, страшный даже для богов. Верхом на низкорослых и мохнатых лошадях. Мгновенно разделяясь на отдельные отряды для преодоления препятствий. Обходя и обтекая их, словно живой поток. Соединяясь вновь и снова рассыпаясь, с такой непостижимой скоростью, что взгляд смертного человека попросту не успевал следить за их передвижениями. Римский гарнизон был давно поднят по тревоге. Сотни пар человеческих глаз с тревогою взирали на широкую гладь спокойно несшей свои воды в этой местности реки. Данубий-Истр, сегодняшний Дунай, чей южный, римский, берег охраняли пограничные войска - лимитанеи, на протяжении столетий защищал «всемирную» империю «потомков Ромула» от разорительных набегов всевозможных «варварских» племен. Чувство тревоги, охватившее римских ауксилиариев, никак не проходило. Хотя они снова и снова утешали себя мыслью о нерушимости границ Римской мировой державы, символизируемой шаром в левой руке римских императоров и в когтях орлов на боевых значках всегда победоносных (как считалось официально) римских легионов. Казалось, римляне видели какой-то страшный сон. Весь северный берег Истра заполнили бесчисленные чужеземные «кентавры» - черно-серая, как грозовая туча, и приземистая лава коренастых всадников, слившихся со своими долгогривыми, косматыми конями. Эта туча обрушилась широким фронтом в воды вышедшего от такой неисчислимой массы конников из берегов Данубия. Глухо заклокотала вспенившаяся, вспучившаяся на глазах римлян река. Они в недоуменьи наблюдали за неторопливо разворачивающимся перед ними невиданным действом. Нашествие сил преисподней! Римляне в тягостном оцепенении беспомощно взирали на него из-за казавшегося им теперь столь хлипким частокола с высоты ставшего вдруг столь ненадежным вала, укрепленного редкими сторожевыми башнями. И понимали, что пришла беда. Что она все ближе. И что ее не отвратить…

«Этот гибельный народ жесток, жаден, дик выше всякого описания и может назваться варваром между варварами» - так писал, в своем панегирике римскому императору Анфимию (Анфемию, Антемию) – ретроспективно – о первом появлении гуннских завоевателей в нижнем течении Истра-Данубия римский патриций (патрикий), бывший префект «Вечного Города» - Первого (Ветхого, или, по-церковному - Старейшего) Рима на Тибре, епископ Арвернский, зять западноримского императора Авита, ученый, поэт и мастер эпистолярного жанра Гай Солий Аполлинарий Модест Сидоний – в историю его имя вошло в сильно урезанном виде – Аполлинарий Сидоний. Сидонию было всего двадцать три года, когда в грандиозной «битве народов» на Каталаунских полях (высотах) в его родной Галлии в 451 г. п. Р. Х. , был, вроде бы, положен конец гуннскому кошмару. Или, точнее, отсрочен неминуемый, как столь многим казалось, конец света. Страшный суд, который предвещало или, точнее, возвещало пришествие гуннских агрессоров. Вообще-то гунны были впервые упомянуты среди народов, мирно кочевавших на территории нынешней Южной России, еще в 160 г. п. Р. Х. ученым греком Дионисием Периегетом, а в 175-182 гг. п. Р. Х. – известным астрономом и географом из римского Египта греком Клавдием Птолемеем, автором геоцентрической картины мира. Но, до тех пор, пока гуннские варвары мирно кочевали где-то «в попе мира» (как выражается современная «продвинутая» молодежь), а, выражаясь более высоким стилем, на задворках Ойкумены (если говорить по-гречески)! - или же Экумены (на латыни), ими никто из «цивилизованных» граждан «Златого Рима», «Рома Ауреа», не интересовался. Кроме, разве что, узких специалистов, вроде вышеупомянутых географов. Все детство и юность Сидония прошли под знаком этого неотвязного кошмара. Под знаком исходившей от гуннов смертельной угрозы, весь масштаб которой обитатели прожившего несколько столетий под защитой римской власти античного мира просто не способны были осознать.

«Даже детские лица носят печать ужаса» - писал Аполлинарий о гуннах в своем панегирике. «Круглая масса, оканчивающаяся углом, круглый безобразный плоский нарост между щек, два отверстия, вырытые во лбу, в которых вовсе не видно глаз – вот наружность гунна. Расплющенные ноздри происходят от поясов, которыми стягивают лицо новорожденного, дабы нос не препятствовал шлему сидеть крепче на голове. Остальные части тела красивы: грудь и плечи широкие, рост выше среднего, если гунн пеший, и высокий, если он на коне. Как только ребенок перестает нуждаться в молоке матери, его сажают на коня, чтобы сделать его члены гибкими. С этих пор гунн всю жизнь свою проводит на коне. С огромным луком и стрелами он всегда попадает в цель, и горе тому, в кого он метит».

Приведем, для сравнения, описание внешности гуннов восточноримским нотарием (писцом имперского полководца-гота Гунтигиса) и историком готоаланского происхождения Иорданом (Иорнандом):

«Ростом они невелики, но быстры проворством своих движений и чрезвычайно склонны к верховой езде; они широки в плечах, ловки в стрельбе из лука и всегда горделиво выпрямлены благодаря крепости шеи. При человеческом обличье живут они в звериной дикости».

Надо полагать, что если бы десяток гуннов прибыл в «мировую» Римскую державу с мирными намерениями, скажем, в качестве послов, диковинная внешность степняков вряд ли вызвала бы у римлян столь явное отвращение и ужас. В самом наихудшем случае, она могла бы вызвать только изумление и иронические усмешки римских красавиц, привычных к иным профилям человеческих лиц. Но гунны вторглись в римские пределы бесчисленным войском. И потому в сознании римлян пугающая необычность их внешности усугублялась ужасом и страхом - Деймосом и Фобосом, сынами кровожадного бога войны Ареса (или Марса, его римского аналога), летевшими на черных крыльях, словно в «Илиаде» у Гомера, опережая продвижение вглубь Римской «мировой» державы конных гуннских полчищ. А вышеупомянутый нотарий Иордан, автор написанного на латыни труда «О происхождении и деяниях гетов» (сокращенно - «Гетика») - истории другого грозного для римлян варварского племени - германцев-готов (компиляции не дошедшей до нас более ранней «Истории готов» сенатора Кассиодора, знатного римлянина при дворе остроготского, или остготского, т. е. восточноготского, царя Италии Теодориха Великого, и других античных историков) - полагал, что гунны намеренно придавали своей внешности столь безобразные черты, уродуя себя на страх врагам. Иордан не только утверждал, что гуннские женщины нарочно пеленают своим сыновьям носы, чтобы те не мешали шлемам плотно прилегать к их лицам. В своем стремлении рационально объяснить причину военных успехов гуннов, разгромивших готскую державу Германариха и заставивших часть готов (которых готоаланский историк, с целью как можно большего возвеличения своих готских предков, отождествлял с гораздо более древним, не германским - в отличие от готов - а фракийским, или, по другой версии - ирано-фракийским народом гетов, причинившим грекам и римлянам немало хлопот) служить себе, Иордан указывал, в качестве объяснения (вне всякого сомнения, достаточно убедительного, или, во всяком случае, имевшего значение в глазах у современников), на их страшный, отталкивающий (для «цивилизованных людей», то есть, по тогдашним понятиям, людей грекоримской культуры) внешний вид, приводя в своем труде, с целью опорочить гуннов, различные старинные сказания и мифы. Согласно Иордану гуннам, может быть, не удалось бы победить грозный степной народ аланов, если бы гунны уже самим своим появлением не приводили аланов в ужас, и те не обращались в поспешное бегство. Ибо лицо у гуннов было ужасающей черноты - конечно, от пыли и грязи. Оно походило, если так можно выразиться, на безобразный кусок мяса с двумя черными отверстиями вместо глаз. «Злобный взгляд их (гуннов – В. А. ) показывает могущество души. Они свирепствуют даже над своими детьми, исцарапывая лицо их ножом, чтобы они прежде, чем коснуться груди, своей матери, испытали бы боль от ран». Они стареют, не имея бороды: лицо, изборожденное железом (в некоторых переводах – «мечом» - В. А. ), лишается от рубцов «украшения взрослых». Гунны невысокие, но широкоплечие, с толстой шеей; вооружены огромным луком и длинными стрелами; они искусные наездники. Но, обладая человеческой фигурой, племена гуннов живут по образу зверей».

Предваряя рассмотрение темы этнического происхождения гуннов, которой мы намерены коснуться на дальнейших страницах нашей книги, заметим пока что, одно. Упоминание гуннского обычая наносить порезы на лица детей мужского пола, мешая, тем самым, росту волосяного покрова на щеках, говорит не в пользу версии о монгольском происхождении гуннов. Ведь не секрет, что у мужчин-монголоидов и без того отсутствует пышная растительность на лицах. Чингис-хан, к примеру, выделялся из среды своих соплеменников своей довольно густой, не в пример прочим монголам, бородой. Но это так, к слову…

Следует повторить, что Иордан в своем повествовании опирался на труды своих предшественников на ниве истории. Например, грекоримского военного историка Аммиана Марцеллина, также написавшего свой исторический труд «Деяния» на латыни, и, пожалуй, первым в античной традиции не только вскользь упомянувшего, но и описавшего гуннов). Ссылался Иордан на писавших о гуннах римлян Павла Орозия и Приска Панийского. Последний даже ездил послом восточноримского императора (или, по-гречески, василевса, т. е. царя) по стопам другого посла – Олимпиодора - в ставку гуннского властителя Аттилы, о чем будет подробнее сказано далее. Впрочем, Иордан нередко использовал и легендарные сведения. Так, он, к примеру, заимствуя многое у Аммиана Марцеллина, писал о гуннских племенах:

«В домах гунны живут только в крайнем случае, а все время проводят в разъездах по горам и долинам (не степям! – В. А. ) и с детства привыкают переносить голод и холод. Одеваются они в грубые холщовые рубахи (а не «одежду из шкурок полевых мышей», как у Марцеллина - гунны умеют ткать холст !– В. А. ) и носят на голове шапку с висячими ушами. Жены следуют за ними в телегах, ткут грубую ткань и кормят детей. Никто из них не пашет земли, потому что они постоянных жилищ не имеют, а живут как бродяги без всякого закона. Если вы спросите гунна, откуда он, где его родина – не получите ответа. Он не знает, где родился, где вырос. С ними нельзя заключать договоров, потому что они, подобно бессмысленным животным, не знают, что - правда, а что – неправда. Но они неудержимо и яростно стремятся достичь того, чего хотят, хотя часто переменяют свои желания».

Племена гуннов, что и говорить, охарактеризованы здесь достаточно четко, но кратко. Более подробно Иордан повествует о гуннах в главах 24 и 34-41 своей «Гетики». Причем смешивая порой, как это свойственно ему, настроенному к гуннам – врагам готов - отрицательно, подлинную историю с басней. 24-я глава «Гетики» начинается так: «Пятый готский царь Видимер осудил некоторых подозрительных женщин (лат. argestas feminas – В. А. ) и выгнал их из земли скифов далее на восток в степи. Нечистые духи, встретив их, сочетались с ними, от чего и произошло это варварское племя гуннов. Сперва они жили в болотах. Это были низенькие, грязные гнусные люди; ни единый звук их голоса не напоминал человеческой речи. Эти-то гунны подступили к готским границам». Данный фрагмент «Гетики» представляется нам крайне важным. Поскольку явственно свидетельствует об непреодолимом ужасе, наводимом гуннами на современников. Никто из последних, казалось, не был способен приписать появление гуннов на своих землях ничему иному, кроме нечестивого союза «колдуний» (так в некоторых толкованиях и переводах) с «демонами» («нечистыми духами», или, по-нашему, по-русски, «бесами»). Следовательно, гунны воспринимались сознанием достаточно христианизированных к тому времени римлян и других народов не просто, как примитивные варвары-«недочеловеки», «зверолюди», но и как «видимые бесы». Повествуя об истории гуннских племен, их лютый ненавистник Иордан приводит в «Гетике» следующий фрагмент из труда упомянутого выше восточноримского посла ко двору гуннского правителя Аттилы, ритора и историка начала V в. Приска Панийского: «Гунны жили по ту сторону Меотийских болот (т. е. Азовского моря, на территории нынешней Кубани – В. А. ). Они имели опытность только в охоте и ни в чем больше: когда же разрослись в большой народ, то стали заниматься грабежом и беспокоить другие народы. Однажды гуннские охотники, преследуя добычу, встретили лань (по другой версии: не лань, а оленя – В. А. ), которая вышла из болота. Следом за ней пошли и охотники. Лань то бежала, то останавливалась. Наконец, следуя за ланью, охотники переходят болота, которые прежде считались непроходимыми, и достигают Скифии (Северного Причерноморья - В. А. ). Лань исчезла. Думаю, что это сделали те же демоны», заключает непримиримый враг гуннов Иордан. «Не подозревая существования другого мира по ту сторону Меотиды, северные гунны, при виде новой земли, приписали все эти обстоятельства указанию свыше. Торопливо они возвращаются назад, восхваляют Скифию и убеждают свое племя переселиться туда. Гунны той же дорогой спешат в Скифию. Все встречающиеся скифы были принесены в жертву Победе, а остальных в короткое время они покорили своей власти. Пройдя с огнем и копьем, гунны покорили аланов, которые не уступали им в военном искусстве, но были выше по своей культуре; они (гунны – В. А. ) измучили их (аланов – В. А. ) в сражениях».

Безбородые «бесформенные» лица, изуродованные шрамами. Маленькие глазки (возможно, глазки-щелочки). Плоские носы. Острый взгляд, который не способен выдержать ни один «нормальный» человек. Да были ли эти невесть откуда взявшиеся гунны вообще людьми? Или они были и впрямь «демонскими порождениями»? «Исчадиями тьмы», «выходцами из преисподней», «видимыми бесами»? У первого римлянина, алана или гота, задавшегося, при виде гуннов, этим вопросом, вне всякого сомнения, не осталось времени ответить на него. Ибо гунны, как бы извергнутые внезапно низменностью, расположенной севернее Евксинского понта («Гостеприимного» моря, именуемого ныне Черным), прорвались через врата, созданные самой природой между Истром и Сарматскими (Карпатскими) горами, ведущие в Европу. Чтобы попасть в римскую Европу, гуннам необходимо было либо переправиться через Данубий, либо прорваться через две линии римских пограничных укреплений. Эта так называемая «стена Каракаллы» (названная так в честь приказавшего возвести ее римского императора, получившего свое прозвище по названию германского плаща, который он любил носить) тянулась в северном направлении от Данубия примерно с места, на котором ныне расположен украинский город Свиточ, до района нынешнего молдавского села Питешть на южном склоне Сарматских гор, а также через расположенный за «стеной Каракаллы», дальше к западу, «Адрианов вал» под нынешним Никополем, близ устья украинской реки Альты. Именно на берегах Альты, уже в эпоху Средневековья, другие «кентавры-кочевники», обрушившиеся на цивилизованный мир из Великой Степи – половцы (кипчаки, куманы или куны – между прочим, «куны» - один из этнонимов гуннов) хана Шарукана - разгромили в 1068 г. дружины русских князей Изяслава, Святослава и Всеволода Ярославичей.

Историки до сих пор спорят о том, когда и где именно отдельным гуннским ордам удалось впервые вторгнуться в римские владения. Из очевидцев, вероятнее всего, никто не выжил. Жители селений и городов римского Приграничья бежали вглубь империи, охваченное паническим ужасом и распространяя панику на сопредельные территории. Поступавшие в Рим донесения были неясными, недостоверными и противоречивыми. В одном из них гунны описывались даже, как «красивые, статные люди». А ведь это полностью противоречило описанию гуннов упомянутым нами выше военным историком Аммианом Марцеллином. Трезвым в оценках, образованным и умным греком на римской военной службе, которую он начал в рядах протекторов-доместиков (личных императорских телохранителей). Талантливым отпрыском знатной эллинской семьи из сирийского города Антиохии (нынешней Антакьи на территории Турции). Спутником и соратником многих цезарей, полководцев и других могущественных римлян. Участником многочисленных походов и осад различных укрепленных городов. Опытным в жизни человеком, которого, казалось, вряд ли что-либо могло особо удивить или потрясти. До тех пор, пока он, не юноша уже, а зрелый, много повидавший в жизни муж сорока пяти лет от роду, впервые не увидел гуннов.

От внимательного взора опытного, узнавшего, «почем фунт лиха», поседелого под римским шлемом эллинского храброго и мудрого военачальника, историка и литератора не укрылось, что отвратительные с виду лица гуннов были сознательно изуродованы порезами, нанесенными ножами. Впоследствии готоалан Иордан, дабы усилить и без того драматическое впечатление, производимое этим описанием «демонских отродий» на «цивилизованных» греко-римских читателей, писал, что порезы наносились не ножами, а мечами – боевым оружием. Однако шрамы на лицах гуннов, препятствующие росту бороды и даже вызывающие у Аммиана ассоциации с безбородыми лицами скопцов, не помешали эллинскому интеллектуалу-воину на римской службе воздать должное воинской силе, бойцовским навыкам, высокому боевому духу, стойкости, неприхотливости, звериной дикой ярости этих диковинных в своем нечеловеческом уродстве, но стойких в боях и сражениях, испытанных конных воинов. Отнюдь не женственных, бессильных и трусливых евнухов. А опытных, суровых ратоборцев, вызывающих у него не только отвращение, но и невольное уважение:

«Племя гуннов, о которых древние писатели осведомлены очень мало, обитает за Меотийским болотом в сторону Ледовитого океана и превосходит в своей дикости всякую меру. Так как при самом рождении на свет младенца ему глубоко изрезывают щеки острым оружием (в другом переводе – «ножами» - В. А. ), чтобы тем задержать своевременное появление волос на зарубцевавшихся нарезах, то они доживают свой век до старости без бороды, безобразные, похожие на скопцов. Члены тела у них мускулистые и крепкие, шеи толстые, чудовищный и страшный вид, так что их можно принять за двуногих зверей или уподобить тем грубо отесанным наподобие человека чурбанам, какие ставятся на концах мостов. При столь диком безобразии в них человеческого образа они так закалены, что не нуждаются ни в огне, ни в приспособленной ко вкусу человека пище; они питаются кореньями диких трав и полусырым мясом всякого скота, которое они кладут на спины коней под свои бедра и дают ему немного попреть.

Никогда они не укрываются в какие бы то ни было здания; но, напротив, избегают их, как гробниц, отрешенных от обычного обихода людей. У них нельзя встретить даже покрытого камышом шалаша. Они кочуют по горам и лесам, с колыбели приучаются переносить холод, голод и жажду И на чужбине входят они под кров только в случае крайней необходимости, так как не считают себя в безопасности под кровом… Тело они прикрывают льняной одеждой или же сшитой из шкурок лесных мышей (в другом переводе – «из шкурок кротов» - В. А. ). Нет у них различия между домашним платьем и выходной одеждой: но раз одетая на шею туника (рубаха – В. А. ) грязного цвета снимается и заменяется другой не раньше, чем она расползется в лохмотья от долговременного гниения. Голову покрывают они кривыми шапками, свои обросшие волосами ноги – козьими шкурами; обувь, которую они не выделывают ни на какой колодке, затрудняет их свободный шаг (…) Поэтому они не годятся для пешего сражения; зато они словно приросли к своим коням, выносливым, но безобразным на вид, и часто сидя на них на женский манер, исполняют свои обычные занятия. День и ночь проводят они на коне, занимаются куплей и продажей, едят и пьют и, склонившись на крутую шею коня, засыпают и спят так крепко, что даже видят сны. Когда приходится им совещаться о серьезных делах, то и совещание они ведут, сидя на конях. Не знают они над собой строгой царской власти (так ли это было в действительности, мы скоро узнаем – В. А. ), но, довольствуясь случайным предводительством кого-нибудь из своих старейшин, сокрушают все, что ни попадется на пути. Иной раз, будучи чем-нибудь задеты, они вступают в битву, в бой они бросаются, построившись клином, и издают при этом грозный завывающий крик. Легкие и подвижные, они вдруг нарочито рассеиваются и, не выстраивая боевой линии, нападают то там, то здесь, производя страшные убийства. Вследствие их чрезвычайной быстроты никогда не случается видеть, чтобы они штурмовали укрепление или грабили вражеский лагерь. Они заслуживают того, чтобы признать их ОТМЕННЫМИ ВОИТЕЛЯМИ (выделено нами – В. А. ), потому что издали ведут бой стрелами, снабженными искусно сработанными остриями из кости (на основании данного утверждения некоторые авторы высказывали сомнения в том, встречался ли сам Аммиан с гуннами на поле боя - ведь многочисленные археологические находки подтверждают наличие у гуннов стрел и других метательных снарядов с металлическими наконечниками, в т. ч. «свистящими»; впрочем, отборные гуннские отряды могли быть вооружены лучше вспомогательных, как и в войсках других народов - В. А. ), а сблизившись врукопашную с неприятелем, бьются с беззаветной отвагой мечами и, уклоняясь сами от удара, набрасывают на врага аркан, чтобы лишить его возможности усидеть на коне или уйти пешком. Никто у них не пашет и никогда не коснулся сохи. Без определенного места жительства, без дома, без закона или устойчивого образа жизни кочуют они, словно вечные беглецы, с кибитками, в которых проводят жизнь; там жены ткут им их жалкие одежды, сближаются с мужьями, рожают, кормят детей до возмужалости. Никто у них не может ответить на вопрос, где он родился: зачат он в одном месте, рожден – далеко оттуда, вырос – еще дальше. Когда нет войны – они вероломны, легко поддаются всякому дуновению перепадающей новой надежды, во всем полагаются на дикую ярость. Подобно лишенным разума животным, они пребывают в совершенном неведении, что честно, что не честно, не надежные в слове и темные, не связаны уважением ни к какой религии или суеверию, пламенеют дикой страстью к золоту, до того изменчивы и скоры на гнев, что иной раз в тот же самый день отступаются от своих союзников без всякого подстрекательства и точно так же без чьего бы то ни было посредства опять мирятся».

Вот, собственно говоря, и все, что было известно просвещенным эллинам и римлянам о гуннах (по-гречески: «уннах») в 400 г. п. Р. Х. (вероятном году смерти Аммиана, завершившего последнюю часть своих «Деяний» в 396 г. и, как мы видим, оказавшего сильное влияние на Иордана и других). В году первого вторжения этих отменных, но превосходящих в дикости своей всякую меру воинов. Завывающих, как волки, словно вросших в спины лохматых и приземистых, с длинными гривами, коней. Столь же диких, как и обуявшая темных кочевников страсть к золоту. Население грекоримского мира не разучилось, разумеется, за несколько столетий «пакс романа», воевать. Но оно уже давно не сталкивалось, в большинстве своем, с внешней агрессией такого масштаба и такого чуждого грекам и римлянам во всех отношениях народа, как гуннское нашествие. И потому пережило такой ужасный шок, что осознать всю глубину пережитого им потрясения мы можем, разве что, вообразив себе вторжение на нашу Землю агрессивных, во всем чуждых роду человеческому, «не похожих на людей», «нечеловечески жестоких» (хотя, казалось бы, кто может превзойти человека в жестокости!?) инопланетян, пришельцев из (иного) космоса. Что ни возьми, все говорит в пользу этого сравнения. Привычное оружие оказывалось вдруг неэффективным против ворвавшейся в привычный мир людей свирепой агрессивной «нелюди». Носителей этого привычного оружия как будто парализовал ужасный, подлинно нечеловеческий, дьявольски-безобразный, внешний вид агрессоров, явившихся вдруг из другого мира, с которыми было совершенно невозможно установить взаимопонимание, как-то «по-человечески» договориться…

Слух о вторжении нежданных и неведомых пришельцев с быстротой степного пожара распространился от нарушенных ими границ считавшейся официально, как и встарь, единой Римской «мировой» империи. В действительности давно уже разделенной на две половины – Западную и Восточную (возглавляемые каждая – своим особым императором, именовавшимся также «первым» - «принцепсом», или «божественным», «величественным» - «августом», по-латыни, «севастом» - по-гречески). Слух дошел как до обеих тогдашних реальных столиц римского мира, резиденций правящих императоров – Второго Рима, т. е. Константинополя (или, говоря по-современному, Стамбула) и Медиолана (современного Милана) -, так и до Первого, Ветхого, Рима на Тибре, горделиво именуемого «Вечным городом». «Царственный град»-миллионер на Тибре был издавна битком набит варварами – выходцами из всех племен и народов многонациональной империи и соседних стран – служившими в римских вспомогательных войсках - ауксилиях. Начиная с Октавиана Августа императорскими телохранителями были германцы, начиная с Бассиана Каракаллы – скифы и т. д. На улицах и площадях «столицы мира» можно было встретить рабов и вольноотпущенников-либертинов родом изо всех провинций Римской «мировой» державы. Изысканной приправой к пирам римской знати и богачей издавна служили красавицы-рабыни с самой экзотической внешностью. Но и в этом многонациональном мегаполисе постепенно росло понимание, что гуннское нашествие есть нечто новое. Нечто в корне иное, чем достаточно беспомощные набеги вечно голодных, жадных до добычи кочевых народов. Эти народы римлянам до сих пор удавалось, рано или поздно, побеждать (не только силой оружия, но и используя принцип «разделяй и властвуй»), порабощать, превращать в своих воинов-«федератов» или «социев» («союзников»), в крестьян-поселенцев, и, в конечном счете, романизировать (обращая их в «римлян» или, хотя бы, «полуримлян», «романцев»).

Но гунны, эти абсолютно чуждые людям, нравам и обычаям греко-римского мира, неведомые человекообразные существа, пришедшие как бы из ниоткуда, не знали ни пахоты, ни виноградарства, не имели крыши над головой, да и не стремились ее иметь, жить оседло. Каким же способом можно было приучить их к оседлой жизни, отучив от кочевой, посадить на землю? С грекоримской точки зрения, гунны не испытывали никаких «нормальных» человеческих потребностей, не имели никакой собственности (в греко-римском понимании этого слова). Каким же «калачом» их можно было заманить, привлечь, заставить жить, как все другие подданные Римской «мировой» империи? Ведь гунны – опять же, с грекоримской точки зрения, даже не имели собственного языка. Не владели человеческой речью, издавая лишь короткие, отрывистые, непонятные, грубые звуки, как звери, убегающие от врага. Увы, но в чем-то убедить, уговорить, перехитрить и обмануть такие существа, не владеющие нормальной человеческой речью, не способные внятно изъясняться, оказывался неспособным и бессильным изощренный, тщательно отшлифованный язык самых искусных римских дипломатов.

Никто не знал, откуда, собственно, свалились на голову «цивилизованному человечеству» (т. е. , в понимании греков и римлян, Римской «мировой» империи) эти чудовищные гунны. Похоже, что и сами гунны толком не знали, откуда они. Тем не менее, внезапно они оказались буквально повсюду. И, казалось, не нашлось во всей Римской державе плотин, чтобы удержать этот хлынувший неизвестно откуда и начавший заливать всю империю неудержимый, кровавый поток. Поток, растекавшийся во все ее концы тысячами струек, несущих всему, встречающемуся им на пути, гибель и разорение, разрушение и смерть.

2. Ужасная судьба невест Христовых

В духовном плане грекоримский мир, в момент вторжения свирепых гуннов, находился в переходном состоянии. Так сказать, на переломе. Старые боги эпохи античности постепенно умирали. Они все больше отдалялись, покидали свой привычный мир. Все реже откликаясь на мольбы и просьбы своих почитателей, все больше разуверявшихся в прежних, старых, ветхих богах. Хотя еще повсюду высились древние храмы этих прежних, старых, ветхих богов. Император Константин I Великий, основатель Нового, или Второго, Рима, на Босфоре, названного в его честь, в довольно скором времени, Константинополем – «городом Константина» -, хотя и сделал христианство де-факто поначалу признанной официально, а впоследствии и государственной религией Римской империи, культ прежних языческих богов отнюдь не отменил и храмы их не тронул. За исключением храмов богини любви и красоты Афродиты-Венеры. Император-воин считал ее расслабляющий, чувственный культ крайне вредным с точки зрения необходимости поддерживать в «римских мужах» прежнюю воинскую доблесть, которую всеми силами стремился возродить. Но, хотя еще поднимался к небу благовонный дым курильниц и приносились кровавые жертвы на алтари древних языческих божеств, становилось все более очевидным, что дни их уже сочтены. Официальный Рим формально по-прежнему воздавал почести римским государственным богам – громовержцу Юпитеру, богам воинов Марсу и Геркулесу, богу-кузнецу Вулкану, богу торговцев Меркурию, лучезарному Аполлону, луноликой Диане и прочим. Однако сердца подданных римских императоров давно уже принадлежали иным богам. Как правило, египетским или азиатским «искупителям», «спасителям» и «избавителям» - Исиде, Аттису, Адонису, Кибеле, Дионису.

Легионарии (обладавшие римским гражданством воины состоявшей из легионов регулярной армии) и ауксилиарии (воины вспомогательных частей, не имевшие римского гражданства, но надеявшиеся заслужить его потом и кровью), несшие ратную службу на Востоке «мировой» империи, отражая нападения парфян, сарматов, персов и других восточных «варваров», переняли от парфян и персов солнечный культ древнего арийского бога-спасителя Митры (Мифры, Михра, или, по-армянски - Мгера). Этого ведического хранителя договоров и авестийского «ока» верховного Благого Божества Ормузда, или Оромазда (от персидского «Ахура Мазда» - «Мудрый Бог»). Культ Митры они переносили на новые места своей службы – на Запад и в другие части Римской «мировой» державы. Там бог света Митра (порой ассоциируемый римлянами с Марсом, Аполлоном, Гелиосом) усердно почитался, под именем «Непобедимого Солнца» (Соль Инвиктус), даже в самых отдаленных римских военных гарнизонах. Восточная по происхождению вера в искупителя Митру – митраизм – распространилась по всей Римской державе. Ее исповедовали даже императоры. А необычный культ, зародившийся в маленькой колониальной территории на берегах речушки под названьем Иордан, где римский наместник-прокуратор правил горсткой вечно склонных к мятежу, жестоковыйных иудеев, распространился до самого Рима и даже до римской провинции Галлии. И получил немало приверженцев среди «маленьких людей», лишенных корней «безродных космополитов» имперской метрополии и даже среди римских воинов.

Гунны, нарушившие «священные» и «нерушимые» (с традиционной официальной точки зрения) границы империи и вторгшиеся в римские пределы, «подобно некоему урагану племен» (Иордан), были орудием небесной кары грешному человечеству за грехи. Это стало сразу ясно всем, прослышавшим о вторжении этих «порождений демонов» в «мир людей». Столь ужасное во всех отношениях нашествие могло иметь только «потусторонний» характер. Характер прихода в этот мир пришельцев из иного мира. Однако небеса карали, судя по всему, всех скопом. Без разбора. Не отделяя правого от виноватого. Грешника – от праведника. Христианина – от язычника. Митраиста – от иудея. Взрослого – от ребенка. Все они, без разбора, гибли от гуннских стрел, растаптывались гуннскими конями.

Молодая благочестивая вдова из знатного римского рода, обратившись в христианство, возжелала совершить паломничество в Землю Воплощения, дабы поклониться святыням, описанным в Библии. В этом не было ничего необычного. По всей территории Римской империи, постоянно передвигались многочисленные путешественники, совершавшие как деловые, так и, выражаясь современным языком, «ознакомительные», «туристические» поездки. Да и могло ли быть иначе? Ведь на всей территории Римской империи единый для всей державы официальный – латинский – язык открывал все двери. Повсюду принималась к оплате единая для всей страны валюта – римские монеты. Римляне и римлянки были господствующей элитой и могли чувствовать себя в большей безопасности, чем кто бы то ни было, независимо от того, решили ли они съездить в Испанию или, скажем, на побережье Евксинского понта.

Молодую вдову звали Павла. Из своих пяти детей она взяла с собой в дальнее странствие к святым местам лишь одного ребенка – дочь Евстохию. Мать и дочь отправились в путешествие. Причем в сопровождении уважаемого учителя-христианина по имени Софроний Евсевий Иероним - будущего блаженного Иеронима Стридонского - отца церкви и автора «Вульгаты» - перевода христианского Священного писания на латинский язык. Иероним был не старше Павлы, но успел повидать в жизни гораздо больше, чем молодая вдова. Сын состоятельных родителей-христиан из не существующего ныне далматского города Стридона, Иероним (крестившийся уже взрослым) изучал в Риме философию, грамматику и другие светские науки. Полученное Иеронимом блестящее образование открывало перед ним дорогу к успешной служебной карьере, богатствам и почестям. Однако во время поездки в римский город Августа Треверов (современный Трир) на реке Мозелле (современном Мозеле) Иероним переменил свои жизненные планы. Решив стать монахом, он объездил всю Малую Азию. После нескольких лет отшельнической жизни, приехал в Антиохию на Оронте (родной город доблестного воина и анналиста Аммиана Марцеллина), где был рукоположен в священники. Оба «римлянина» – грек Аммиан и далмат Иероним Стридонский -, пребывали в Антиохии в одно и то же время, и оба испытали Великий Страх, когда римская земля впервые задрожала под копытами гуннских «кентавров».

«И вот, когда я отправился на поиски места пребывания, достойного такой женщины (Павлы – В. А. ), внезапно отовсюду стали прибывать вестники несчастья. Поистине, весь Восток содрогнулся при их приближении, ибо они принесли весть о том, что из отдаленной Меотийской земли, лежащей между восточной оконечностью Евксинского понта и рекой Тирасом (сегодняшним Днестром - В. А. ), вторглись полчища гуннов. Дотоле крепости, возведенные Александром Великим там, у врат Азии, защищали земли Запада от ватаг этих грабителей, а остальное довершали высокие кавказские скалы. Теперь же гунны мчались во все стороны на своих несущих опасность конях, распространяя всюду в людях страх, быть убитыми ими, ибо римское войско в то время удерживали в Италии гражданские войны».

Иероним Стридонский - самый высокообразованный, наиученейший среди христианских святых IV в. , - верил в несокрушимую мощь крепостей, построенных шестью столетиями ранее. Он ни на йоту не сомневался в превосходстве античной, грекоримской, средиземноморской культуры. В бессмертии всего того, чему его учили. Того, что наполняло его знаменитую библиотеку. Того, чему он сам учил других и что писал. Он вошел в историю свидетелем и, пожалуй, наиболее убедительным выразителем неспособности ошеломленных грекоримлян осознать происходящее. Свидетелем полной беспомощности, доводящей в человеческом воображении постигшее мир бедствие до непомерных, недоступных пониманию масштабов:

«Да удержит Иисус сих зверей подальше от Римской державы. Они появлялись там, где их ожидали меньше всего. Благодаря своей быстроте они опережали все слухи об их приближении. Они не признавали святость религий, ибо сами религии не имели. Они не щадили ни положения, ни возраста, и не проявляли сострадания к беспомощным детям. Грудных детей, едва начавших жить, они заставляли умирать. И малютки, не подозревая, что за ужасная участь их ожидает, еще улыбались, когда убийцы уже хватали их и обнажали мечи.

Общее мнение гласило, что их истинной целью был Иерусалим; в этот город гуннов влекла их ненасытная жажда золота (видимо, слухи о богатых приношениях верующих разных сословий, паломничавших к христианским святыням центра Земли Воплощения и всего христианского мира - В. А. ). Поэтому стали спешно укреплять стены города, запущенные и обветшавшие в беззаботное мирное время. Антиохия была осаждена гуннами, Тир (ныне - Сур в Южном Ливане - В. А. ) недавно попытался отделиться от материка и найти убежище на острове, как в прошедшие столетия, когда враг его еще звался Александром (Иероним имел в виду македонского царя-завоевателя Александра Великого, захватившего и разорившего Тир в IV в. до Р. Х. в ходе своего Восточного похода против древнеперсидской державы Ахеменидов - В. А. ). Живыми свидетелями всего это мы стали в Тире, вынужденные, как и жители этого города, пребывать в постоянной готовности бросить все и сесть на корабли, стоящие, готовые к отплытию, близ берега, чтобы выйти в море при приближении врагов. И, хотя свирепствовали штормовые ветры, мы опасались кораблекрушения меньше, чем варваров, страшась не столько за собственную безопасность, сколько за целомудрие девственниц».

Свидетели, очевидцы и летописцы нашествия гуннов, Вселенского Ужаса, жили как будто в расколотом мире. Одни из них явно стояли все еще «обеими ногами», так сказать, на почве традиционного античного язычества. Эти язычники изощрялись в описаниях отталкивающей внешности гуннов. Ужасались их физическому безобразию. Поражались физической силе гуннов. Их воинственности, необычному и непривычному вооружению, стремительности гуннских боевых коней. Другие же свидетели и летописцы - христиане, воспринимали гуннских «кентавров» как воплощение злых сил, исторгнутых самой преисподней. Однако же при этом считали главной целью гуннских нападений не закоренелых грешников, на которых разгневанные небеса наслали, в виде гуннской «нелюди», кару и воздаяние за грехи. А тех, на ком нет греха, чистых, незапятнанных, невинных дев. Хотя, к примеру, Иероним, живший в миру и знающий мир, и оговаривался, что больше всего гуннов влечет все-таки к золоту.

Ах, если бы гуннские разбойники, практически не встречавшие отпора, удовлетворяли только свою жажду золота! Это было бы полбеды. Аскета и священника Иеронима не слишком интересовали земные блага и сокровища. Возможно, он даже примирился бы с «грабительским» аспектом гуннского нашествия. Как с грозным предостережением, напоминанием всему погрязшему в беззакониях и нечестии, заблудшему миру загнивающего на глазах язычества о необходимости одуматься наконец перед лицом внезапно нависшей над миром смертельной угрозы. И, выражаясь евангельским языком, сотворить достойный плод покаяния, пока еще не поздно, ибо «уже секира при корнях дерев лежит». Однако свидетели зверств, творимых гуннами в захваченных ими с налета многочисленных селениях и городах, гораздо чаще говорят о том, как гунны овладевали римскими женщинами и девицами, чем о том, как «видимые бесы» овладевали римским золотом. Ибо ведь золото было не всюду, не у всех. Слишком много римских граждан лишилось последнего, попав в загребущие лапы ненасытного императорского фиска, кормившего все возраставшую армию алчных государственных чиновников. А вот женщины и девушки были – увы! - повсюду. В том числе в построенных христианами в разных местах империи женских монастырях. Захватывавшие их гунны искренне изумлялись. Римляне как будто вознамерились воздать им, как дорогим и долго ожидаемым гостям, особую честь. Собрав для них то, что захватчикам было милее и нужней всего. За низкими стенами, безо всякой защиты – может быть, в качестве не подарка, а выкупа? – гунны обнаружили целые сестричества, т. е. общины женщин и невинных дев, не знавших никогда мужчин, невест Христовых. Именно о них, несчастных, оскверняемых «кентаврами» монахинях, думал Иероним, строгий ревнитель нравственности и целомудрия, когда писал об опустошавших римские владения нечестивых гуннах и гуннских союзниках из числа других варварских племен в своем послании одному епископу из числа своих друзей, чтобы хоть как-то утешить верного собрата во Христе в годину несказанных бедствий:

Душа моя, писал он, ужасается при мысли об упадке, переживаемом миром в наше время. Вот уже более двадцати лет от Константинополя до Юлийских Альп проливается римская кровь. Земля скифов, Фракия, Македония, Фессалия, Эпир и вся Паннония разгромлены, ограблены и опустошены нашествием готов, сарматов, квадов, аланов, гуннов, вандалов и маркоманов. Сколько добродетельных, почтенных женщин, сколько посвященных Богу девственниц, благородных, безупречной жизни, осквернено в ходе этих войн! Епископы пленены, священники и иные духовные лица убиты, церкви разрушены или превращены в конюшни, мощи святых мучеников развеяны в прах.

Тем не менее, этот отчаявшийся человек обретает помощь, опору в беде, там, где он, вероятно, никак не ожидал ее обрести. В полученном им богатом римском, греческом, иудейском образовании, в древнем язычестве, еврейских и арамейских писаниях. Которые он, в совершенстве изучивший несколько языков, способен прочесть, владея ими настолько свободно, что, в конце концов, напишет «Вульгату», латинскую Библию:

«Всюду ужас, и скорбь, и смерть многоликая всюду, говорит Вергилий в Энеиде. Римская мировая держава рушится, и все же мы остаемся непоколебимыми. Как ты думаешь, каково сейчас коринфянам, афинянам, лакедемонянам, аркадянам, каково сейчас всей Греции, над которой сегодня господствуют варвары? Сколько захвачено монастырей! Сколько рек окрашено человеческой кровью! Была взята даже Антиохия. Как это сказано у Вергилия? Если бы сто языков и столько же уст я имела / Если бы голос мой был из железа, – я и тогда бы / Все преступленья назвать не могла и кары исчислить…»

Трогательной и в то же время трагикомической представляется нам сегодня эта попытка бежать, укрыться, словно в «башне из слоновой кости», в прославленном в веках произведении древнего римского поэта, увенчанного лаврами стихотворца далекого прошлого, «римского Гомера». Попытка уйти в мнимую реальность чеканных строф Вергилия, четкий бронзовый ритм его гекзаметров. Как будто Иероним догадывался о том, что лишь это сохранится в веках от величайшей, претендующей на вселенскость, «мировой» империи античности… Не считая, разумеется, нескольких кубических тонн обтесанного камня. Да еще трех городов – Помпей, Стабий и Геркуланума - сохранившихся до наших дней под покровом засыпавшей их при извержении Везувия вулканической лавы. Ну, и конечно, сети римских мощеных дорог, столь разветвленной, протяженной и обширной, что ни гуннам, ни готам, ни аварам, ни другим варварам не удалось их уничтожить.

Великий «Вселенский Учитель», несомненно, прозревал своим мысленным оком, что гуннскому нашествию под силу сокрушить лишь сей, во зле лежащий, временный, посюсторонний, преходящий мир. Мир, который, вероятнее всего, постигла б неминуемая гибель и без нападения гуннов. Как сказал позднее отпавший от христианства философ Фридрих Ницше: «Что падает, то нужно ещё толкнуть!» (другой вариант перевода: «Падающего толкни!» - В. А. ) Суть данной мысли: всё слабое и больное должно само очистить мир от своего присутствия. Ницше прилагал эту мысль к человеческому обществу, к эволюционному процессу в рамках социального развития, в ходе которого выживает сильнейший. Этика данной мысли заключалась, с точки зрения Ницше, в том, что обществу необходимо периодическое самоочищение. Иначе оно заболеет и вымрет, и его заменит другое общество, более жизнеспособное. Толчок был дан. И без того стремящийся к падению и уже падающий в пропасть, заблудший, погрязший в грехах античный мир толкнули в бездну «демонские порождения». «Дети мрака». Пришедшие, по непостижимой прихоти судьбы, с Востока, откуда до того пришли Спасение и Свет. Спасение для христиан и Свет для митраистов…

Все богатства и радости жизни не помогли Антиохии на Оронте, нынешней маленькой Антакье на территории Турции, а в описываемое время - многолюдной, сравнимой по размерам и по численности населения с Ветхим Римом на Тибре и Новым Римом на Босфоре «Невесте Сирии», этому преисполненному блеска центру эллинистической цивилизации. Цели и конечному пункту всех караванных путей. Богатому и жизнерадостному мегаполису, заложенному когда-то Селевком Победителем (или, по-гречески - Никатором). Сподвижник Александра Великого, он основал на реке Оронте (ныне - Эль-Аси) столицу созданного им на обломках простиравшейся от Македонии до Индии гигантской евразийской «мировой» державы Александра, несколько меньшего по размеру, но тоже громадного Сирийского царства (хотя сам горделиво именовался не просто царем Сирии, но «царем Азии», подобно самому «божественному» Александру). И вот теперь эта столица не смогла устоять перед натиском гуннов. Ключ от ворот к античному Средиземноморью оказался во власти никому не ведомых людей. Или «нелюдей», не знавших даже, что такое ключ и что такое ворота. Не ведавших ни каменных стен, ни домов, ни дорог.

За одну ночь цветущий, многолюдный город, центр тогдашней мировой торговли, в котором каждодневно встречались христианство и культ Митры, Восток и Запад, Рим и Азия, обрел новых хозяев. Хозяев, чуждых, казалось, всему человеческому. Самые богатые купцы успели своевременно спастись бегством в пустыню. Ибо к их услугам были быстроногие верблюды-дромадеры. Гунны не гнались за беглецами, успевшими покинуть город, обреченный на поток и разграбление. Ведь даже гуннские неприхотливые, привыкшие довольствоваться малым кони не смогли бы прокормить себя в пустыне. К тому же тот, кто тратил время на преследование беглецов, лишал себя возможности участвовать в разграблении захваченного города. А тот, кто не смог принять участия в грабеже Антиохии в первый день, поспел бы, на второй день, лишь к «шапочному разбору»…

В павшей резиденции наместника римской провинции Сирия воцарились страх и ужас. По широкой главной улице Антиохии, обрамленной колоннадами на протяжении тридцати шести стадий (иными словами, примерно семи километров), гунны гнали своих степных скакунов, топтавших мраморные плиты, которыми был вымощен проспект, торопясь отрезать обезумевшим от страха беглецам путь к спасению.

Семь лет епископом Антиохийским был сам святой апостол Петр. Именно в Антиохии было, на момент нашествия гуннов, проведено уже пятнадцать церковных соборов. Однако ни блеск Антиохии языческой, ни святость Антиохии христианской не смогли спасти от захвата и разграбления древний город, разделенный четырьмя мощными стенами и представлявший собой, т. о. , четырехкратно укрепленную твердыню.

«Они (гунны – В. А. ) оказались среди нас, не знающих, откуда они пришли» - выцарапал на сломанной табличке неизвестный житель Антиохии, вероятнее всего, переживший свою запись всего лишь на несколько часов. «В святых источниках они поили лошадей. На храмовых ступенях они овладевали нашими женами. О колонны нашего города они разбивали головы наших детей. Наши дочери покидали Антиохию нагими, переброшенными через конские холки. Мы никогда их больше не увидим…»

Казалось, что новый для язычества идеал целомудрия был привнесен в старый мир молодым христианством – страшно не только сказать, но и даже помыслить! - лишь для того, чтобы сделать бедствия, постигшие этот мир в IV в. после Рождества Христова еще более страшными и еще больше растравить душевные раны тех несчастных, на которых они обрушились столь внезапно. Правда, в античном Риме целомудрие требовалось от весталок – жриц Весты (аналога греческой Гестии), богини домашнего очага, несших свое благочестивое служение в самом сердце мировой державы, в круглом храме посреди «Вечного города» на Тибре с миллионным (или, по крайней мере, полумиллионным) населением. Христианство же было изначально, прежде всего, религией жителей провинций, покоренных римским оружием окраинных, далеких от «Вечного города», территорий. Новая вера пришла в Рим с Востока, «созрев» и «дозрев» до Рима в отдаленных военных гарнизонах, и христианки преклонялись перед волей своих духовных пастырей, будучи хорошо осведомлены о всеобщем падении нравов и разврате, царящем в «столице мира» - этом «вселенском блудилище». О безудержном, неистовом распутстве нечестивых императоров и подражающих своим растленным владыкам распутным придворных. Развращенных до мозга костей. Одержимых духом стяжательства. Думавших лишь о наслаждениях и плотских утехах. Будь то в Риме или в Антиохии. И вот этим-то целомудренным и благочестивым христианкам, едва избегнувшим преследований свирепого язычника августа Иовия Диоклетиана и подобных ему лютых гонителей Христовой церкви, суждено было пасть жертвой необузданной варварской похоти! И когда? Именно теперь, в момент, когда все больше римлянок и римлян по всей империи обращалось в новую веру или склонялось к этому! Когда над Римскою державой воссиял свет учения нового, милосердного Бога! Что за жестокая ирония судьбы!

Священникам и церковным учителям тех первых столетий истории христианства пришлось приложить немало усилий, чтобы объяснить и убедительно изложить своей пастве, почему Господь всемогущий все это допустил.

В 409 г. епископ североафриканского города Гиппона (Иппона) Регия (нынешнего алжирского города Аннабы) в своем письме пресвитеру (священнику) по имени Викторин, возроптавшему по поводу гибели от варварского меча добрых и праведных монахов, подчеркивал: не важно, были ли их души отделены от тел горячкой или же мечом. И утверждал, что Бог смотрит не на то, посредством и вследствие чего, а на то, в каком душевном состоянии они уходят из жизни и идут к Нему.

Этим епископом Гиппонским (или Иппонийским) был не кто иной, как рожденный в Нумидии (располагавшейся на территории части сегодняшних Туниса и Алжира) в 354 г. за двадцать лет до первых нападений гуннов на римские земли, и умерший в 430 г. , за двадцать один год до битвы ополчения римско-галльско-алано-германской Европы с царем гуннов Аттилой и его союзниками на Каталаунских полях, Аврелий Августин. Человек, получивший блестящее образование в Карфагене. Обращенный в христианство епископом Амвросием Медиоланским. И ставший в 396 г. епископом города Иппона в римской провинции (Северная) Африка. Гибель античного мира в бурях «Великого переселения народов» побудила Августина к написанию главного сочинения его жизни – «О граде Божьем» («Де цивитате Деи»). История человечества, излагаемая Августином в этой книге – «первой всемирной истории» - представляется ему непрерывной борьбой двух враждебных «градов» (а если быть точнее - «царств», или «государств»). Преходящего, временного, недолговечного, тленного «царства земного», «царства дьявола» приверженцев всего земного, врагов Божиих, т. е. светского мира («цивитас террена», «цивитас диаболи»), с одной стороны. И вечного, непреходящего «царства» (града, государства) Божьего («цивитас деи»), с другой. При этом Августин отождествлял Царство Божье, в соответствии с его земной формой существования, с непреходящей, вечной (до конца света и, соответственно, земного исторического времени) христианской римской церковью (которую, по евангельскому слову Спасителя, не одолеют «врата адовы»). А отнюдь не с земным Римским царством (государством) –отнюдь не вечным (как предполагала прежняя светская имперская концепция «Вечного Рима», «Рома Этерна»), а преходящим и временным, как все земное.

Но пока что книга епископа Иппонийского «О граде Божьем» еще не была написана. А его письма, написанные в годину бедствий, казалось, возвещающих начало конца света, гибели мира (привычно отождествляемой в сознании римлян с гибелью Римской «мировой» державы), давали верующим хоть какое-то утешение. Как не просто было Августину найти обоснование и оправдание терпимости Бога к немилосердным мучителям Его благоверной паствы и объяснение неимоверным страданиям невинных, явствует из представляющихся нам сегодня несколько витиеватыми - если не сказать «притянутыми за уши»! – рассуждений Августина. Например, относительно судеб плененных варварами христианок:

Откуда нам знать, вопрошает епископ Августин, какие чудеса всемогущий и милосердный Бог желает, чрез этих плененных женщин, сотворить даже в варварской стране? И как бы в ответ на собственный риторический вопрос, рассказывает удивительную историю о христианской девушке, плененной варварами, увезенной и принужденной влачить у язычников рабскую жизнь. Семья варваров, которым служила молодая рабыня, заболела. Как и подобало доброй христианке, пленница стала горячо молиться о выздоровлении своих хозяев. Милосердный Бог преклонил слух к молитвам невольницы. Ее больные хозяева выздоровели. Воочию убедившись в силе молитв, возносимых христианскому Богу, и в Его могуществе, они уверовали в Него. Приняли святое крещение и в благодарность отпустили пленницу, в веру которой обратились и через которую Бог даровал здоровье их смертным телам и вечное спасение их бессмертным душам, на волю. После чего полонянке было позволено возвратиться домой, к своим родным и близким.

Поэтому епископ Иппонийский советовал молиться за плененных варварами женщин и девиц, осведомляться об их судьбах (не уточняя, впрочем, каким образом – В. А. ). Вообще же, по его твердому убеждению, если они сохранят стойкость и твердость в вере, Бог их не оставит. Он не позволит одержимым дурными страстями врагам Рима и Христовой веры посягнуть на целомудренное тело христианских полонянок. Если же Он это и допустит, то лишь на соблазнителе будет лежать вина за то, что его жертва совершила или позволила совершить над собой, не испытав при этом сладострастного наслаждения и не будучи сама повинной в грехе блудной страсти. Ибо, если ее душа не будет запятнана позорным согласием, она сохранит от вины и свою плоть. Формула «если не можете сопротивляться насильникам, расслабьтесь и постарайтесь получить удовольствие» в представления Августина явно не укладывалась.

3. Когда грядет кончина мира

Разумеется, гуннские «кентавры» были не первым из нападавших на Рим кочевых и полукочевых народов. Народов, которые римляне, не делавшие между ними особых различий, всем скопом, обобщенно, называли «варварами». Еще до Рождества Христова отдельным племенам кочевников или полукочевников случалось вторгаться с севера в римские пределы. И всякий раз превосходящим варваров выучкой, дисциплиной, наступательным и защитным вооружением, знанием местности римским войскам, под командованием испытанных, опытных полководцев, неизменно удавалось, нередко после жестокой, но всегда успешной для римлян «игры в кошки-мышки», разгромить и уничтожить вторгшихся врагов. Истребить медленно тащившиеся по римским пажитям дикарские – преимущественно германские – племена. Обремененные повозками, женщинами, детьми и стариками, следовавшими за воинами – варварским «народом-войском» в затруднявшем его продвижение обозе. Так, в конце II в. до Р. Х. германское племя тевтонов двинулось с полуострова Ютландия (на территории современной Дании) на юг и вторглось в Галлию, соединившись с кимврами (возможно, не германским, а кельтским племенем, отнюдь не тождественным древним индоиранским или ираноязычным киммерийцам, упоминаемым в ассирийских клинописных документах как «гимирру», а в Ветхом Завете - как «Гомер»). После чего, вместе с ними и с другими германцами, направилось в Северную Италию. Римский полководец и военный реформатор Гай Марий разгромил в 102 г. до Р. Х. при Аквах Секстиевых и поголовно истребил десятки тысяч тевтонов и членов их семей. Хотя последние вряд ли представляли собой реальную угрозу для далекого Рима и могли быть с большой выгодой проданы в рабство (впрочем, когда рабов оказывалось слишком много, цены на них падали, и потому римляне в подобных случаях практиковали массовый забой излишнего «двуногого скота»). Еще раньше, при римском диктаторе Марке Фурии Камилле, напавшие на римлян с севера галлы (кельты) даже захватили в 387 (или 390) г. до Р. Х. «Вечный Город». Знаменитые священные гуси храма богини Юноны спасли своим гоготом от взбиравшихся безлунной ночью на стены галлов не собственно Рим, уже захваченный ими, а лишь римский кремль, или акрополь, высившийся на вершине Капитолийского холма.

Теперь же, через пол-тысячелетия после победы римского диктатора Гая Мария над тевтонами, все было иначе. Кочевые народы, наступавшие неудержимою волной на Рим, теснили, гнали и толкали перед собой друг друга. Пути назад у них не было. Напиравшие на них сзади другие орды заставляли их переправляться через реки, прорываться через римские линии укреплений. Потому что за римскими пограничными валами, на просторах обширной империи, было в достатке свободных земель. А в спину переселенцам дышали жестокие, неумолимые преследователи, накатывавшиеся неудержимыми волнами с территории нынешнего Юга России и Украины. Страх и ужас, испытываемые варварами, гонимыми и теснимыми другими варварами, передавались римлянам, уже давно переставшим быть «цивитас армата» - вооруженным обществом, доблестным народом-войском, порождавшим из своей среды камиллов, мариев и цезарей. Да и былое превосходство римских войск в вооружении (особенно защитном), несмотря на постоянно возраставшее число полевых боевых метательных машин – катапульт – все больше уходило в прошлое. Вместе с длинными копьями были заброшены тяжелые доспехи, обеспечивавшие телам римских солдат надежную защиту. Причем в этом были повинны сами изнежившиеся римские воины. В имперской армии в то время служили, главным образом, совсем отпетые «молодые негодяи» (именно таков буквальный смысл китайского иероглифа, означающего «солдат»), которым «на гражданке» было совершенно «нечего ловить». Они требовали от августейших императоров освободить их от ставших для них «слишком тяжелыми» металлических лат и обитых металлом щитов (отнюдь не бывших в тягость их предшественникам, служившим под орлами тех же римских легионов). И императоры шли им навстречу. Ибо сменялись, в хаосе охвативших Римскую державу с III в. п. Р. Х. опустошительных гражданских войн, с поистине калейдоскопической скоростью. И потому зависели от прихотей своих солдат, как никогда дотоле. Сформированные в римской кавалерии во времена поздней империи, в целях более эффективного сопротивления панцирной коннице парфян, сарматов, персов и аланов, относительно немногочисленные части конных латников – катафрактариев (в кольчатых или чешуйчатых доспехах) и клибанариев (в пластинчатых доспехах) – общей картины, к сожалению (для римлян) не меняли. Росло увлечение метательным оружием. Римские воины все больше становились похожими на варваров (даже если не были варварами по происхождению). Не зря римский военный теоретик Флавий Вегеций Ренат подчеркивал в своем трактате о военном искусстве, что «оружие всадников (римской армии - В. А. ) УЛУЧШИЛОСЬ (выделено нами - В. А. ) по примеру готов и аланской и гуннской конницы». К тому же число варваров в составе римских армий постоянно возрастало. Ведь варвары надеялись, отслужив в римской армии (служба в которой изначально считалась честью и привилегией, была доступна лишь полноправным римским гражданам, впоследствии же – латинянам и другим италикам), стать римлянами. Получить римское гражданство, землю, выслужиться, сделать военную или гражданскую карьеру. В то время как изнежившиеся и развратившиеся, измельчавшие потомки Ромула, природные римляне, старались службы под орлами избежать и всеми способами «откосить от армии» (как выразились бы сейчас).

Поэтому римская армия, противостоявшая вторгавшимся в империю извне варварским ордам, сама становилась все более варварской, сохранявшей лишь смутные остатки прежних римских военных традиций. Когда же процесс разложения завершился, варвары без особого труда переступили через разлагающийся труп бывшего «экзерцитус романус». Непобедимого и легендарного римского войска, умершего (если не сказать - сгнившего на корню), прежде чем упасть к ногам завоевателей. Завоевателей, в свою очередь, достаточно романизированных на момент окончательного крушения римской державы и римского «мирового» порядка. Однако это произошло лишь через семь десятилетий «с гаком» после первого вторжения в римские земли гуннов, их союзников и тех варваров, которых гнали перед собой гунны и их союзники.

Виднейшие мыслители описываемого нами времени сумерек грекоримского мира, к мнению которых прислушивались, были, в большинстве своем, христианами. Христианская монотеистическая религия, вера в Единого (а если быть точнее - Триединого, Триипостасного) Бога, больше соответствовала их высокой образованности, чем казавшийся ученым людям того времени детски наивным, анекдотично-противоречивым, мир многочисленных богов античного Рима. Эти многоученые мужи не сомневались в том, что мировая Римская империя пережила себя. Причем по той простой причине, что больше не имела религии, способной оправдать и поддержать ее существование в качестве единого целого, и тем самым утратила мандат на власть, властные полномочия. Какую объединяющую, (обще)государственную или, выражаясь современным языком, «национальную» идею она могла предложить своим подданным? Конгломерату покоренных римлянами народов, некоторые из которых были порабощены «царственным городом» почти тысячелетие назад?

В силу вышеизложенных причин, все ожидания и надежды отцов и учителей церкви, христианских епископов Малой Азии, Африки и Галлии, бывших, несмотря на исповедание ими новой, христианской веры, в силу образования, происхождения и условий жизни, римлянами до мозга костей, и потому, мечтавших, очевидно, вопреки евангельскому слову, «влить новое вино в старые мехи», были связаны с преображением и обновлением Римской «мировой» державы. С ее преобразованием в христианскую Римскую империю. Мира без Рима и вне Рима они, в отличие от автора «Апокалипсиса», откровенно радовавшегося видению гибели «Великой блудницы, сидящей на семи холмах», явно не могли себе представить. Это превращение нехристианской и даже, временами, антихристианской Римской державы в христианскую должно было, вероятно, совершиться путем постепенного наполнения старого римского панциря, надежно защищающего тело римского народа (включая и римлян-христиан), новым мышлением. Идеей проповеди христианства и обращения к нему заблудших душ. Однако с сохранением римского порядка, римской культуры, римских законов, римского образования и римского общества. Хотя и под новым знаком Креста. Креста, на котором за грехи мира (т. е. Рима) был распят и пострадал Христос. Пострадал, чтобы умереть и воскреснуть вновь для этого мира (и Рима).

Однако эти благочестивые, хотя, возможно, несколько наивные ожидания и надежды оказались, в одночасье перечеркнуты вторжением варваров. Эти «чужеземцы из ниоткуда», гонимые другими «чужеземцами из ниоткуда», наступавшими им на пятки и дышавшими им в затылок, не испытывая ни малейшего благоговения ни перед кем и ни перед чем, никого и ничего не щадя. Те же, кто гнал и преследовал этих варваров – гунны, корень всего зла, причина бедствия, которым стало для римлян «Великое переселение народов», были, с христианской точки зрения сущими «дьяволами во плоти». Крепко сидящие на низкорослых и мохнатых конях варвары с пылающими факелами и окровавленными мечами в руках врывались с диким гиканьем в селения, неслись через деревни, поджигая кровли, лили кровь, как воду. Хищные птицы, воронье, бездомные собаки пожирали трупы. По задымленным дорогам тянулись нескончаемые вереницы пленников, покорно шедших навстречу ожидавшей их рабской участи. Повсюду царили страх и ужас. И Римская империя, унаследовать которую, наполнив ее новым содержанием, столь страстно желали христианские мыслители, грозила окончательно рассыпаться на части. Предпочтя падение в языческий Аид (т. е. ад - с точки зрения христиан) покаянию и подчинению воле милосердного христианского Бога.

В подтверждение своей точки зрения Августин указывал на идущие повсюду войны, голод, опустошения, смена одних царств другими, землетрясения, множащиеся несчастья, одолевающие людей бедствия, охлаждение любви и умножение зля на земле.

И тут в его мировоззрении произошел неожиданный поворот. Он начал проповедовать необходимость отвращения от мира сего, оказавшегося под внешней угрозой покорения гуннами. От мира, который ему, как и всем патриотически настроенным римским христианам, так хотелось покорить самим, для себя, изнутри. Теперь он утверждал, что, когда грядет кончина мира, христианам следует уйти из этого мира. Ибо им нельзя прилепляться к нему сердцем своим… Чем ближе конец света, тем больше возрастают заблуждения, несправедливость и неверие…

«Нетрадиционное» для завоевателей, исключающее всякую возможность как-то договориться с ними, поведение гуннских «кентавров» в захваченных ими градах и весях христианского римского мира, лежащего в прахе под копытами гуннских коней, носило характер некой ультимативности, эсхатологичности. В отличие от прежних варваров-завоевателей, они врывались в селения и города не для того, чтоб разместиться в них самим как можно комфортабельнее и удобней. Они входили в римские дома не для того, чтобы самим в них жить. Гунны, казалось, вовсе не стремились навязать свое господство побежденным в традиционной, привычной для римлян форме. Нет, они являлись и вели себя, словно безжалостные палачи, приводящие в исполнение смертный приговор, произнесенный над заблудшим Римом в Предвечном Совете. Не делающие различий между добрыми и злыми, добродетельными и порочными, виновными и невинными, старыми и молодыми, они казались ниспосланными небом или адом исполнителями приговора Страшного суда. И не случайно римляне дали гуннскому царю Аттиле прозвище «Флагеллум Деи», т. е. «Бич Божий». Данное прозвище свидетельствует о том, что в тогдашнем общественном сознании повелитель гуннских «инопланетян» воспринимался как смертоносное орудие разгневанного Всемогущего Бога. Бога, разгневанного людскими пороками. Пороками людей, наполнивших, наконец, меру своих беззаконий и переполнивших чашу Божественного терпения. Ведь и дьяволы, бесы, терзают и мучат грешников в аду не по собственной прихоти (с какой стати злым духам наказывать творящих зло!), а по воле Всевышнего Бога. Именно Бог превратил когда-то созданных Им и отпавших от Него, падших ангелов, в бесов, поручив им, фактически, карать в аду грешников, осужденных и низвергнутых в преисподнюю, во искупление грехов не бесами, не злыми духами, а Всемогущим Богом… Так, по крайней мере, вероятно, думали епископ Иппонийский Августин Аврелий и большинство современных ему христиан…

Если в незапамятные времена разгневанный Отец Небесный - Бог Всевышний - покарал грешный род человеческий Всемирным Потопом, то теперь он обрушил на грешников новый потоп. «Великое переселение» свирепых, диких, варварских народов, конных, словно всадники Апокалипсиса. Движущей силой этого переселения-потопа были буйные гуннские «кентавры», наидичайшие, наигнуснейшие из всех. Ставшее их жертвой население Римской империи воспринимало проводимый гуннами, тотальный – в представлении римлян - геноцид, поголовное истребление всего рода человеческого, как суровую, беспощадную кару за преизбыток грехов. Смертных грехов римских язычников, которые христиане познали в полной мере за четыреста лет императорской власти. Но и как кару за грехи тех римлян, что, хотя и обратились в христианство, сочетаясь Христу и отрекаясь от дьявола-сатаны, но «не совлекли с себя образа ветхого Адама». Оказались не готовыми дать новому Богу все. Ибо их остававшимся «языческими» телам, их остававшейся по сути своей грешной плоти, было, под влиянием «инерции греха», «инерции страстности», «инерции влечения к наслаждениям», слишком трудно решиться вести безгрешную жизнь, «яко ангелам во плоти». За это и пришли карать их «ангелы мести» на своих низкорослых конях-степняках, с луками, стрелами, арканами, выглядевшие существами из иного мира, мира ада, мира преисподней. «…так говорит Аминь, свидетель верный и истинный, начало создания Божия: знаю твои дела; ты ни холоден, ни горяч; о, если бы ты был холоден, или горяч! Но, как ты тепл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст Моих»…

Некий сочинитель поучительных стихотворений по имени Павлин (или, иначе, Паулин) писал в созданной им, вероятно, около 400 г. в Южной Галлии дидактической поэме, о совершенных гуннскими «кентаврами» глубоких рейдах по тылам смятенных галлоримлян. Он повествовал о них как о разорительных набегах неприятеля, свирепствующего всюду, рассыпаясь по опустошенным им землям отдельными племенами, не считая удивительными его победы над римлянами, повергаемыми наземь страхом еще до начала сражения. Павлин явно имел в виду суеверный ужас, распространяемый гуннскими «кентаврами» повсеместно. Ужас, предшествующий их появлению и парализующий всякую волю к сопротивлению. Страх, заставляющий видеть в гуннах не людей из плоти и крови, а демонов, видимых бесов. Вот если бы грешные римляне покаялись в своих грехах, исправились, стали мыслить разумно, освободили свое сознание от затуманивших его пагубных заблуждений, открыв его для Христа; если бы они возжелали вырезать язвы все еще тяготеющих над ними застарелых пороков, тогда никакая сила не устояла бы перед служителями Христа, и их не повергал бы больше наземь лук чужеземных конников, примчавшихся от крайних пределов Востока…

Умри, Павлин - лучше, не скажешь! Нам, людям XXI в. , из дидактической поэмы Павлина совершенно ясно, насколько гунны тех кровавых лет превосходили деградировавших римлян. Ибо никто не будет рассматривать нашествие противника, которого считает равным себе, как фатум, рок, как Страшный Суд, как исполнение Божественного приговора над собой. И никто, даже, будучи, в конце концов, побежден противником, которого считает равным себе – известно ведь, военная фортуна переменчива! – не будет – назидательно, но и крайне разочарованно - как вышеупомянутый разочарованный Павлин, подчеркивать, что, к сожалению, ни меч, ни лютый голод, ни даже эпидемии не смогли исправить, вразумить римлян. Римлян, все еще остающихся такими, какими они были, страдающими под бременем своих пороков, бесконечно виновных перед Богом и собой…

Так сокрушенно каялся в своих грехах подавленный обрушившимися на его привычный мир несчастьями, глубоко верующий человек, христианин, искренне сознающий все свое несовершенство. . .

Однако же, так думали тогда отнюдь не все. Многие дерзнули возроптать на нового Бога, как ветхозаветный Иов. Подобный ропот явно слышится, к примеру, в сочиненной около 415 г. п. Р. Х. анонимным автором «Песни о Божественном Провидении». Само это название полно жестокой и горькой иронии, невольно заставляющей вспомнить едкие песенки-«зонги» Бертольта Брехта. Ибо как раз Провидение, на которое охотно ссылались не только в годину гуннского нашествия, но и в последующие столетия, было тогда крайне трудно доступно человеческому пониманию.

Чем провинились невинные дети? Какие преступления совершили юные девы, краткость жизни которых не дала им еще возможность совершать дурные поступки? Почему огню было позволено опустошать Храмы Божьи? Почему было попущено осквернять священные церковные сосуды? Не было защитой девственности незамужних соблюдение ими обета безбрачия. Как не была защитой вдовам их преисполненная любви устремленность к Богу. Даже святые угодники Божьи - отшельники, ведшие уединенную жизнь в удаленных от мира пещерах, умерли той же насильственной смертью, что и не удостоившиеся святого Крещения. Та же буря одинаково унесла жизни и добрых, и злых. Пораженные жестокими ударами, опаленные огнем, со связанными руками, ропщем и жалуемся мы…(но вот вопрос: кому и на кого? – В. А. ).

Мы привели всего лишь несколько скупых свидетельств всемирного характера вопля ужаса, вызванного гуннским нашествием. В восприятии римлян ужасом был охвачен действительно весь мир, ибо «всем миром»-то была для них Римская «мировая» держава. А то, что напало на нее извне, казалось «нежитью», каким-то «мороком», пришедшим в (римский) мир из некоей загадочной, зловещей, мрачной, вечной (?) тьмы. Из не доступной человеческому пониманию и восприятию, неведомой дали, которую зороастрийцы-маздеисты, манихеи, зерванисты, митраисты, гностики и многочисленные христианские сектанты именовали «царством Мрака»…

Поэтому ответом другой стороны на этот вопль потрясенной во всех своих основаниях, ужаснувшейся посюсторонней, римской, стороны было полное, гробовое молчание. Полностью отсутствовало характерное для сообщений о войнах нашей эпохи обилие противоречащих друг другу победных реляций одной из сторон, вовлеченных в вооруженный конфликт и их опровержений, исходящих от другой стороны. Занижение собственных потерь и завышение потерь противника. Преуменьшение совершаемых собственными войсками военных преступлений, преступлений против человечества, зверств, пыток, грабежей. И преувеличение таковых, если они совершались армией противника. Словом все то, что в наше время делает все ужасы, жестокости и бедствия войны чем-то обыденным. Все, о чем вещают и показывают нам, вместе с другими новостями, с телевизионных и киноэкранов, в «ютубе», «фейсбуке», «В Контакте» и т. д. Никто, похоже, не был способен хоть в какой-то мере осознать, понять происходящее. И даже мудрецы в своих речениях уподоблялись вещунам, оракулам, сивиллам. Как, например, епископ Иппонийский Августин, указывающий лишь на то, что мир уже клонится к концу и достигает старческого возраста. Для них, этих сильных духом светочей Христианства, твердых и непоколебимых в вере, потусторонний мир был так же близок, как и посюсторонний. А, возможно, даже более реален, чем этот, земной мир. Но маленькие люди, так называемый простой (да и не только простой) народ, дрожали от непреодолимого страха, охватывающего всякого человека, перед лицом смерти, против его воли. Кровь буквально стынет в жилах, волосы встают дыбом, и только губы непроизвольно повторяют утешительные слова епископа Августина о том, что страдания мира сего не сравнимы с будущим блаженством, которое откроется им в мире ином.

Крылатое изречение: «Лучше ужасный конец, чем ужас без конца!» (вариант: «Лучше страшный конец, чем бесконечный страх!») принадлежит, как принято считать, лихому рубаке-гусару, прусскому майору Фердинанду фон Шиллю - «немецкому Денису Давыдову» -, основателю добровольческого корпуса для борьбы с наполеоновской тиранией. Говорят, что Шилль в 1809 г. в городке Арнебурге-на-Эльбе воодушевил приведенной выше фразой своих конных партизан, перед очередным налетом на французских оккупантов. Коль скоро это так, именно Шилль мог бы объяснить причину одного из самых загадочных самоубийств в мировой истории, о которой до сих пор спорят историки, не способные прийти к единому мнению. А именно – самоубийства старого (как говорят, столетнего или даже стодесятилетнего!) царя остготов Германариха, перед лицом полчищ гуннских «кентавров» или, выражаясь языком Толкина, «орков».

Об этом знаменательном событии, произведшем, видимо, сигнальный эффект и вызвавшем «цепную реакцию» страха, ужаса, смертельной паники, передававшейся от племени к племени, от народа к народу, от города к городу, на удивление скупо сообщают два древних источника. «Гетика» упоминавшегося выше Иордана и «Деяния» нашего старого знакомого грекоримлянина Аммиана Марцеллина. Самым надежным источником представляется в данном случае Аммиан. Вне всякого сомнения, сам сражавшийся с гуннскими «орками», вхожий в высшие штабные римские командные инстанции и наверняка имевший доступ к соответствующей информации. Да к тому же бывший современником Германариха (которого именует «Эрменрихом») – в отличие, например, от жившего много позднее Иордана:

«И вот гунны, пройдя через земли аланов, которые граничат с гревтунгами (грейтунгами, то есть остроготами – В. А. ) и обычно называются танаитами (по реке Танаис, т. е. Дон – В. А. ), произвели у них (аланов – В. А. ) страшное истребление и опустошение, а с уцелевшими заключили союз и присоединили их к себе. При их содействии они (гунны – В. А. ) смело прорвались внезапным нападением в обширные и плодородные земли Эрменриха, весьма воинственного царя, которого страшились соседние народы, из-за его многочисленных и разнообразных военных подвигов. Пораженный силой этой внезапной бури (гунно-аланского нашествия – В. А. ), Эрменрих в течение долгого времени старался дать им решительный отпор (другой вариант: «устоять перед натиском объединенных гуннов и аланов» - В. А. ) и отбиться от них, но так как МОЛВА ВСЕ БОЛЕЕ УСИЛИВАЛА УЖАС НАДВИНУВШИХСЯ БЕДСТВИЙ (выделено нами – вот он, всеобщий панический страх перед гуннами, опережающий появление «степных кентавров-инопланетян» и парализующий волю к сопротивлению! – В. А. ), то он положил конец страху перед великими опасностями добровольной смертью».

Приведенному нами выше фрагменту труда Аммиана некоторые позднейшие историки дают следующее истолкование. Угроза гуннского нашествия возникла неожиданно для Германариха. И потому была, вероятно, переоценена дряхлым готским царем. Не видя средств предотвратить угрозу, царственный старик пришел в отчаяние. Хотя, с другой стороны, согласно тому же Аммиану, в течение долгого времени старался дать тем же гуннам решительный отпор и отбиться от них! Необходимо было принять решение, от которого зависела судьба его многоплеменной державы. Страх ответственности привел Германариха к душевному кризису. К некому нервному срыву. Не выдержав чудовищного стресса, готский патриарх совершил самоубийство. А фактически - «побег» от пугающей реальности. Побег туда, где никаким гунны было его не достать. Другие полагают, что царь восточных готов не просто наложил на себя руки, но добровольно принес себя в жертву. Ради победы своего войска над гуннами. Видя, что готы терпят поражение, и желая самоубийством умилостивить богов. Чтобы боги, удовольствовавшись его жизнью, все-таки даровали готам победу. Подобные добровольные само-жертвоприношения случались в разное время и у разных народов. Включая древних греков и римлян. Достаточно заглянуть хотя бы в «Историю Рима от основания города» Тита Ливия и другие источники.

Но, если перечитать выдержанное в довольно-таки странном стиле сообщение Аммиана Марцеллина, может показаться, что доблестному антиохийцу самому не очень-то понятен смысл описанного им события. Посудите сами. Воинственный царь воинственных германцев, проведший всю свою долгую, особенно по тем далеким временам (хотя и для наших современников сто лет – возраст, согласитесь, весьма преклонный и почтенный!) жизнь, в боях и походах – неизменно славных и победоносных для него! -, вдруг не решается в последний раз, быть может, в своей долгой жизни, скрестить оружие с врагом! А ведь известно: кто-кто, а уж древние германцы не могли себе представить лучшей смерти для всякого уважающего себя не только царя, князя, герцога, но и простого воина (воином же у них считался всякий свободный мужчина, облеченный, в силу своего статуса, правом носить оружие и участвовать в военных походах!), чем славная, почетная смерть с оружием (желательно, обагренным кровью сраженного врага) в руках на поле брани. А не позорная для воина «смерть на соломе» от старости или болезни. Мало того! Даже почувствовав приближение смерти в мирное время, от той же старости или болезни, германский воин брал в руки меч, топор или копье и, воздев его к небу, умирал с именем Вотана (у северных германцев – Одина), бога воинов и мертвых, на устах.

И разве могло «трусливое», с готской и вообще с германской точки зрения, самоубийство (в отличие от представителей, других народов, с которыми воевали римляне – например, пунийцев или даков, да и самих римлян, в сходных ситуациях – нам не известны случаи, когда бы германцы кончали с собой, чтобы не попасть в плен) сравниться с гибелью в честном бою? С гибелью от вражеского оружия. Гибелью, открывавшей павшему со славой прямой путь в загробный мир. Путь к веселой и разгульной жизни в чертоге павших героев-эйнгериев - воинов, избранных богом мертвецов и колдунов Одином-В(у)отаном-Воданом-Воденом. Загробной жизни, полной пиров с богатырями прежних времен, рогов с пивом-олом и медом. Полной сладостных утех с постоянно обновляющими свою девственность дочерьми Одина – божественными амазонками-валькириями. И постоянно возобновляющихся сражений друг с другом!

Чтобы лучше понять недоумение, вызванное у нашего образованного грекоримлянина содержанием того, что он сам же и написал, попытаемся суммировать то, что нам вообще известно о Германарихе. Начнем с его имени. На готском языке оно звучало, скорее всего, как «Аирманареикс». Он происходил из готского царского рода Амалов, корни которого, согласно приписанной им легендарной генеалогии, терялись во временах седой древности. Древности, в глубине которой реальная история столь тесно переплеталась с мифологией, что трудно было разобрать, где – сказка, а где – быль. Тем не менее, известно, что к роду Амалов (соперничавшему с другим знатным готским родом – Балтами, или Балтиями), кроме Германариха, принадлежало несколько наиболее выдающихся готских царей эпохи «Великого переселения народов». Например – Витимир-Винитарий, Теодорих Великий и другие.

В лице Германариха знатный род Амалов (именуемых позднее Амалунгами или Амелунгами) правил восточными готами (остроготами, остготами, австроготами, грутунгами, гревтунгами, грейтунгами), как минимум, уже в десятом поколении. Кстати говоря, согласно современным данным, этноним «остроготы» («остготы»), вопреки широко распространенным еще и в наши дни представлениям, вряд ли имеет какое-либо отношение к стороне света («Ост», т. е. «Восток»). Как, впрочем, и этноним «вестготы» («визиготы», «везеготы») вряд ли имеет отношение к «Западу» («Вест»). Но это так, к слову… Никому из предшественников Германариха – ни Гауту (Гапту), ни Хулмулу (Гулмулу), ни Хисарне (Гизарне), ни прочим, как бы их ни звали, не удалось объединить племена, которыми они правили, в подлинную державу. Честь этого невероятного достижения, потребовавшего приложения почти сверхчеловеческих сил (учитывая обстановку той, мягко говоря, беспокойной древней эпохи) досталась Германариху. Сначала он покорил те племена остготов и их соседей, что еще не признавали власти рода Амалов. Затем царь готов подчинил себе целый ряд (прото)славянских (венетских, по Иордану, или венедских, но никак не вендельских и не вандальских), угрофинских и даже балтийских народностей, включая эстиев (айстиев). К середине IV в. род Амалов в его лице властвовал над крупнейшей из тогдашних германских держав. Власть Германариха простиралась на земли от нынешнего Финского залива до Евксинского понта, включая большую часть европейской территории современной России и Украины. Согласно «Гетике», готский царь за годы своего долгого правления покорил следующие племена: гольтескифов (Goltescytha), тиудов (Thiudos), инаунксов (Inaunxis), васинабронков (Vasinabroncas), меренсов (Merens), морденсов (Mordens), имнискаров (Imniscaris), рогов (Rogas), тадзанов (Tadzans), атаул (Athaul), навего (Navego), бубегенов (Bubegenas), колдов (Coldas).

Попробуем истолковать эти приведенные в «Гетике» Иордана этнонимы (?):

Гольтескифы – «золотые скифы» (Golth значит по-готски: «золото») - вероятно, народы, живущие в районах золотых месторождений Урала. «Скифами», в широком смысле, как известно, все античные авторы называли жителей всех территорий, лежащих севернее Понта Евксинского и простиравшихся до Ледовитого океана, Сибири и степей Центральной Азии («восточные скифы» - азиатские саки и массагеты, «северные скифы» - аримаспы, исседоны и т. д. ). Название «тиуды» (в готском и других германских языках – «народы»), видимо, относится к «гольтескифам». То, что в списке данников Германариха «гольтескифы» и «тиуды» перечисляются раздельно, как разные народы-данники, очевидно, ошибка переписчика. Изначально у Иордана было написано: «народы гольтескифов» (Goltescytha Thiudos). Мы затрудняемся «расшифровать» этноним «инаунксы», однако считаем возможным локализовать их рядом с «народами золотых скифов». Ибо перечень зависимых от Германариха народов явно составлен Иорданом по принципу соседнего проживания. «Васинаб(э)ронки», согласно результатам лингвистического анализа слова - жители равнинной страны с пышными травами, богатой водоемами и местами заболоченной, чьим тотемным зверем является медведь (бэр). По истолкованию академика Б. А. Рыбакова, «васинабронки», как и в случае «гольтескифов» - сведенные, по ошибке переписчика, в один этноним «весь» (финское прибалтийское племя, предки нынешних вепсов и части карел) и «пермяки» (пармаэки, финноугорская народность коми). «Меренсы» и «морденсы» - поволжские финноугорские народности меря и мордва. К финно-угорской этнической группе принадлежат и следующие за ними в списке Иордана «имнискары» - бортники (пчеловоды), именуемые в Древней Руси «мещерой», «мещеряками». Хотя некоторые авторы – к примеру, А. Н. Азаренков, сближают мещеру-мещеряков с мадьярами-маджарами-уграми-венграми. «Роги» (Rogas) и «тадзаны» (Tadzans) – явно очередная ошибка переписчика. Как и в случае с «гольтескифами» и «тиудами», эти ошибочно написанные раздельно (да еще и некорректно) слова следует свести воедино – тогда из совершенно непонятных Rogas и Tadzans получится ясное и понятное Roastadjans, т. е. «обитатели берегов Роа». Или Ра – нынешней реки Волги, не раз менявшей в истории свои названия, одним из которых было Итиль, Эдиль, Атель или Атиль – в честь повелителя гуннов Аттилы. «Атаул» (в некоторых тюркских языках - «передовой отряд», «передовое кочевье») – вероятно, передовое кочевье какого-либо тюркского народа, ставшее, возможно, полукочевым-полуоседлым (как впоследствии – тюрки-якуты). Или же «посаженное на землю» готским царем. Так впоследствии древнерусские князья «сажали на землю» подчиненных ими тюркских кочевников – берендеев, торков, черных клобуков и проч. Согласно толкованию академика Б. А. Рыбакова, «атаул» - вод(ь)-юл, т. е. водь, финноугорское племя. «Колды» же - голядь (галинды, балтоязычное племя). Под «бубегенами» скрываются хорошо известные античным авторам певкины - древнее германское (скорей всего) племя. Певкины входили в восточногерманский племенной союз бастарнов (бастернов) и приняли, по мнению многих, участие в этногенезе славян. Определить этническую принадлежность «навего(в)» мы, признаться, затрудняемся. Да и вообще, дошедшую до нас от Иордана информацию о размерах державы Германариха нельзя полностью подтвердить археологически. Северная граница черняховской культуры, с которой связывают готов, в то время не доходила ни до Балтийского моря, ни до Урала. Подобно тому, как «Гетика» различает «собственные народы» царя готов Германариха и покоренные им народы Скифии и Германии, существует также разница между областью расселения готов в собственном смысле слова (т. е. культурами черняховского круга), и сферой влияния державы Германариха. Как говорится, тема еще ждет своих исследователей… Более важным представляется нечто другое.

Через тысячу шестьсот лет после самоубийства готского царя другой вождь германцев - Адольф Гитлер (кстати говоря, тоже покончивший с собой, причем при аналогичных обстоятельствах), мечтавший о «тысячелетнем рейхе», провозгласил германскую державу от Прибалтики до Крыма будущим ареалом, жизненным пространством («лебенсраумом») для немецкого народа. Но того, чего Гитлеру не удалось добиться с помощью танковых клиньев и пикирующих бомбардировщиков, как ни странно, удалось добиться не имевшему ни танков, ни «штук» легендарному Германариху (правда, всего на несколько десятилетий). При этом Германарих, как уже упоминалось, дожил до ста лет (а согласно одному из источников – «Гетике» Иордана - даже до ста десяти; впрочем, верить этому не обязательно).

Любопытно, что товарищ И. В. Сталин сравнивал «нового Германариха» Гитлера и гитлеровцев (названных, между прочим, митрополитом Сергием Страгородским в его известным обращении к советским верующим в июне 1941 г. «безбожными готами») отнюдь не с древними готами, а, по непостижимой иронии истории – с заклятыми врагами готов – гуннами:

«Классическое определение разрушительной роли гуннов дал И. В. Сталин, сравнивший 6 ноября 1943 г. орды Аттилы с гитлеровцами, которые "вытаптывают поля, сжигают деревни и города, разрушают промышленные предприятия и культурные учреждения"» (Обсуждение в Ученом Совете ИИМК книги А. Н. Бернштама «Очерки по истории гуннов» // «Советская археология», XVII, 1953, c. 320-326).

Игнорирование этого сталинского тезиса А. Н. Бернштамом было поставлено ему в вину критиками видного советского ученого, первым отважившегося представить нашествие гуннов на Римскую империю неким «освободительным походом». Походом, избавившим угнетенные народы Средиземноморья от гнета реакционного римского рабовладельческого строя и потому имевшим, по мнению маститого историка, ссылавшегося на классиков марксизма, прогрессивное значение. За это он был обвинен сталинистскими начетчиками в приверженности «реакционному белогвардейскому лжеучению евразийства». Странно, что современные сталинисты не ставят этого же самого игнорирования сталинского тезиса в вину современным евразийцам. Парадоксальным образом выражающим пиетет по отношению к товарищу Сталину. Который бы, встань он из могилы, их евразийство отнюдь не одобрил.

Как бы то ни было, воинственный седобородый готский старец Германарих обладал, как видно, исключительной жизненной силой. Данное обстоятельство играет немаловажную роль в объяснении самими германцами причин загадочного ухода – нет, бегства готского царя в загробный мир. В то, что он покончил с собой, устрашившись врага, естественно, не мог поверить никто, осведомленный о подвигах Германариха. Кто мог всерьез поверить, что правитель и военачальник, всю свою жизнь проведший в войнах и только лишь благодаря этим, выигранным им, войнам, ухитрившийся создать свою громадную державу, скрепленную силой его победоносного оружия, бросился на собственный меч? Не вонзив его предварительно в гуннскую или аланскую грудь? Что Германарих, мужественно и отчаянно отбивавшийся от гуннов и аланов, вдруг ни с того ни с сего прекратил им сопротивляться, внезапно вняв молве о связанных с их нашествием «ужасных бедствиях»? Хотя он, уже вступивший в вооруженную борьбу с гуннами и гуннскими союзниками, никак не мог об этих приносимых ими бедствиях не слышать?! Известие о самоубийстве Германариха стало наиболее убедительным и широко известным свидетельством страха перед гуннами и ужасающего воздействия молвы о гуннском массовом терроре на всех современников. Но именно поэтому ему отказывались верить соплеменники самоубийцы, как и прочие германцы. Для готов смерть их величайшего царя должна была иметь иные причины.

Объяснения исторических событий народными массами, не подкрепленные надежными и убедительными доказательствами, историки называют легендами или сказаниями. Легенды и сказания так, сказать, «заполняют бреши». Ликвидируют «белые пятна истории». Удовлетворяют определенные потребности коллективной памяти нярода. Но, чтобы выполнять эту задачу, они не должны быть выдуманными от начала и до конца, полностью вымышленными. В отличие от сказок. То, что призвано выполнять указанную задачу, должно звучать достоверно. И соответствовать хотя бы некоторым известным фактам.

Поэтому-то создание легенды вокруг столь выдающейся фигуры эпохи «Великого переселения народов» как царь готов Германарих (не только слывший, но и бывший, несомненно, не только полководцем, но и свирепым тираном для своих подданных), имеет большое значение со всех точек зрения. В том числе и с точки зрения изучения отношения к гуннам народов, пострадавших от гуннского нашествия. О не описанной подробно пером историка фазе Великой гуннской войны (поскольку эта фаза пришлась на время до начала вторжения гуннов в земли римлян, где имелись историки, способные это вторжение гуннских «кентавров» подробно описать) – первом вооруженном столкновении гуннов с готами - у нас имеются лишь предельно лаконичные сообщения античных авторов. А вот в германском героическом эпосе память об этом важнейшем событии IV столетия, напротив, сохранились. Рассмотрим свод героических сказаний о Германарихе (у Иордана в «Гетике» он именуется буквально «Герменериг»; в древнейшем из германских эпосов – англосаксонском эпосе «Ведсид» - «Эорманрик»; в древнейшей эддической песни «Речи Хамдира» - Ёрмунрекк(р)»; в древнеанглийском эпосе «Беовульф» - «Эрменрек»), дошедший до нас лишь в позднейших переложениях, а также его нордическую (северогерманскую, скандинавскую, исландскую) редакцию. Согласно им, при дворе Германариха жила молодая красивая женщина по имени Сунильда (Свангильда, Свенильда, Свенельда, Сванхильда, Сванхильд, Шванхильда или Шванхильд, в разных сагах, песнях и других источниках – по-разному), происходившая из покоренного им рода (или народа) росомонов. Супруг Сунильды был чем-то вроде постоянного посланника этого (на)рода при дворе готского царя. И покорно исполнял все его приказания. Германарих часто посылал его с разными поручениями к росомонам. Ибо в отсутствие мужа красавица Сунильда оставалась без опеки при дворе готского царя. И могла невозбранно приходить в его опочивальню. Ведь Германарих обращался с женщинами не иначе, чем с покоренными им народами. Он был их повелителем, берущим все, что пожелает. Существуют даже такие редакции этого сказания и такие толкования истории о Сунильде-Сванхильде, согласно которым властный сластолюбец Германарих не пощадил даже чести собственной дочери. Поскольку она была рождена ему не законной женой, а наложницей. Сунильда (имя которой истолковывается как «дева-лебедь», «лебедка»), отличалась не только дивной красотой, но и острым умом. Или, если угодно, коварством и хитростью. Она пользовалась своей близостью к готскому владыке, чтобы, уединяясь с ним для плотских утех, выведывать у него все, что ее интересовало. Она запоминала все, что ей удавалось подслушать из бесед царя со своими советниками. И использовала полученные столь хитроумным образом сведения на пользу своему (на)роду. На пользу росомонам, задумавшим поднять, с ее помощью, восстание против Германариха в подходящее время.

Однако восстание «вероломного племени росомонов» (по Иордану; ведь существует версия, поддерживаемая, в частности, современными российскими историками И. В. Зиньковской, Л. А. Гурченко и др. , что «росомоны» - не племенное название, а термин, обозначающий придворных Германариха, в среде которых и созрел заговор против готского патриарха) было подавлено готами. Как и многие другие восстания, происходящие в обширном царстве Германариха. Готский царь, глубоко оскорбленный не только как властитель, но и как мужчина, измыслил для коварной, вероломной, обольстительной Сунильды, жестокую, позорную, мучительную казнь. Ведь росомонка отдалась ему, как выяснилось, не по любви, а лишь с целью выспросить и обмануть его. Перед лицом всего двора красавицу раздели донага и привязали, голой, к лукам седел четырех горячих жеребцов. Под ударами бичей кони разбежались на все четыре стороны, разорвав злосчастную Сунильду, на глазах разгневанного Германариха и всех его придворных на четыре части.

Вся эта история кажется, на первый взгляд, похожей на сказку. Однако именно избранный готским царем для Сунильды истинно «варварский» и, прямо скажем, зверский способ казни принадлежит к числу несомненных свидетельств в пользу историчности, т. е. подлинности ядра данного сказания. Ибо автору «Гетики» Иордану, приведенную которым версию мы, дополнив ее другими редакциями саги, положили в основу нашего рассказа, никак не могло быть известно нечто, известное нам. То, что еще в эпоху франкских царей из дома Меровингов именно таким варварским, на наш взгляд, способом было принято казнить женщин. В особенности – преступниц знатного рода, вроде царицы Брунегаут (Брунгильды), убившей десять членов царской семьи (кстати говоря, аналогичная расправа с преступницами с помощью бешеных коней упоминается и в былинах о русских богатырях). От Меровингов этот вид казни переняли и их преемники из династии Каролингов. Если верить «Песни о Роланде», по приказанию императора Карла Великого был четырьмя конями растерзан на части изменник Ганелон, погубивший во время отхода из Испании арьергард франкского войска во главе с доблестным графом Роландом. И даже в правление династии Бурбонов, во второй половине XVIII в. , таким же мучительным способом был четвертован злосчастный Дамьен, нанесший королю Людовику XV из династии Бурбонов пустяковую, чисто символическую, ножевую ранку, чтобы обратить внимание монарха на то, что «Франция гибнет».

Следовательно, Сунильде-Сванхильд был уготован, разумеется, страшный и привлекший всеобщее внимание, но все-таки достаточно обычный для готов способ казни. Она погибла смертью изменниц из ближайшего царского окружения. И даже из царской семьи. И орудием ее казни были кони, считавшиеся у древних германцев (как, впрочем, и у других народов индоевропейского корня) священными животными. Росомоны же решили отомстить за смерть своей соплеменницы. Казненной, согласно «Гетике», ничего не говорящей (в отличие от эпических сказаний) о любовной связи Сунильды с готским царем, за «изменнический уход ее мужа от Германариха». Пусть даже снова покоренные готами, росомоны все-таки не желали лишиться, вдобавок к свободе, еще и чести. Братья Сунильды, Сар (это же имя носил впоследствии знатный гот, враг царя вестготов Алариха) и Аммий, отправились к Германариху в сопровождении третьего росомона. Видимо, мужа четвертованной, с помощью лошадей, злополучной Сунильды. По пути вдовец, вероятно, проболтался своим шурьям, что не только знал о том, что Сунильда изменяла ему с Германарихом, но, возможно, и сам побудил жену к этому. Разъяренные братья убили вдовца. Во-первых, потому, что он обесчестил себя и их. А во-вторых, вероятно, еще и потому, что от этого изменника можно было ожидать новой измены.

Прибыв ко двору, мстители то ли затаились в засаде, то ли приблизились к Германариху под видом посланцев. В разных редакциях сказания эта история излагается по-разному. Получав возможность добраться до готского царя, они тяжело ранили его спрятанным под одеждой оружием. Если верить «Гетике» - «вонзив ему в бок меч». Изувеченный царственный старец (согласно версии Иордана, ему, как мы помним, на момент покушения исполнилось уже сто десять лет), хотя и не был убит, тяжко страдал от раны. Осознав свою неспособность возглавить, вооруженным и верхом на боевом коне, выступление своего «народа-войска» на бой с надвигающимися гуннами, он покончил с собой. Не из страха. А чтобы освободить место для нового, полного сил, царя. Молодого и отважного военачальника из рода Амалов.

Разумеется, со времен «отца истории» Геродота Галикарнасского, было написано множество историй и легенд, сказаний и воинских повестей, саг и былин. Занимательных, фантастических, пестрых по содержанию, но все-таки недостоверных и, прямо скажем, вымышленных. Однако история о тяжелом ранении царя Германариха накануне битвы готов с гуннами представляется нам вполне достоверной. Вне зависимости от того, связана ли она напрямую с его любовью к обольстительной Сунильде. Или же с иными обстоятельствами. Отчего бы не найтись убийцам, готовым покуситься на жизнь старого и могущественного царя? Да еще и тирана, угнетающего множество покоренных народов? Подобная версия разыгравшейся трагедии, с точки зрения ее авторов и сторонников, объяснило бы нечто необъяснимое, с точки зрения нормального германского воина эпохи «Великого переселения народов». Трусливое, на первый взгляд, бегство в мир иной воинственного Германариха стало бы, в свете этой версии, в глазах современников (и потомков) мудрым политическим решением. А масштабы страха перед гуннами были бы приуменьшены. Приуменьшены с мифических размеров до таких, которые могли бы впечатлить и даже напугать отдельные народы, простых граждан, священнослужителей, ученых, но уж никак не столь могущественного царя, испытанного в множестве сражений. . .

Герман Шрайбер, известный немецкий специалист в области изучения культуры и истории германцев, выдвинул тезис о глубокой древности эпоса об Эрманрихе-Германарихе. При этом он особо подчеркивал соответствие его содержания идеалам германских народов: «Нашему взору предстают великая держава Эрманриха и неудачная попытка восстания порабощенного племени. Удары братьев-мстителей поразили в Эрманрихе не только личного, но одновременно и политического врага. Этот соответствующий народным представлениям, подспудный мотив покушения мы склонны считать весьма древним. Мрачный образ великого царя готов, превалирующий во всех эпических сказаниях германцев об Эрманрихе, свидетельствует о его восприятии другими германскими племенами той эпохи, в которую они были подчинены верховной власти готов, как политического врага. Этот образ создан явно не самими готами».

4. По молитвам василиссы.

В годы Второй мировой войны опьяненные своими первоначальными успехами подданные гитлеровского «Тысячелетнего рейха» стали свидетелями того, как рухнул германский Восточный фронт. Фронт, простиравшийся от Финляндии до Черного моря. Невзирая на все ухищрения изощренной и, надо признать, весьма эффективной (фактически, до самого конца войны) геббельсовской пропаганды, этот фронт не мог не рухнуть. В 1942-1943 гг. он начал рушиться, чтобы окончательно развалиться в 1944 г. , под мощными ударами советской Красной Армии. Но, даже если представить себе – хоть история и не знает сослагательного наклонения! – что немцы смогли бы удержать тогда Восточный фронт, он все равно неминуемо рухнул бы пятью, максимум шестью годами позже. Рухнул бы даже без активных наступательных действий советских войск. Просто в силу своей чрезмерной для немцев протяженности, неблагоприятных для них условий местности («в России нет дорог, есть только направления») и климатических условий («генерал Грязь» и «генерал Мороз»). Как говорится, «что русскому здорово, то немцу смерть!». . .

А между тем - при всей условности, возможно, некорректности или даже недопустимости подобного сравнения с точки зрения реальной истории! - царь готов Германарих как-то ухитрился, со своими несравненно слабейшими (во всех отношениях) силами, чем силы германского вермахта и армий стран – союзниц гитлеровского «Тысячелетнего рейха», на протяжении почти сто лет удерживать именно этот «Восточный фронт», простиравшийся «от Финляндии до Черного моря» (как пелось в известной немецкой солдатской песне тех времен)! Разумеется, удерживаемый властителем позднеантичных готов «фронт», рухнувший, в конце концов, под гуннским натиском, был не сплошным, как фронт, удерживаемый германскими войсками Гитлера (менее трех лет) через тысячу шестьсот лет после падения державы готского царя. «Фронт», удерживаемый в IV в. Германарихом, опиравшимся на покоренные им народности, представлял собой скорее отдельные опорные пункты, островки готского владычества в море (или, если угодно, болоте) разноязыких иноплеменников (тоже, кстати говоря, не слишком многочисленных). Тем более, что покоренные им племена, похоже, то и дело восставали (как, к примеру, росомоны; с упомянутой выше гипотезой некоторых историков и филологов, что росомоны были не племенем, а свитой готского царя, мы здесь полемизировать не будем). Локализация покоренных Германарихом, согласно Иордану, северных народов приводит нас в области, расположенные в двух тысячах и более километров от основной области расселения готов на территории нынешней Южной Украины.

Размеры подвластной готскому царю территории оказываются слишком обширными, чтобы не заставить многих историков (например, того же академика Рыбакова) усомниться в их достоверности. Тем не менее, ничто не мешает нам признать, что готы предприняли попытку покорить и удержать ее. В пользу нашей версии говорят следующие факты.

Подконтрольная готам Германариха область Нижней Оки простиралась вплоть до Волги (именуемой в древности, до прихода кочевых тюрков-болгар, по которым ее переименовали, «великой рекой Ра»). А затем – от излучины Волги вверх по течению Камы и далее за притоки Камы – реки Чусовую и Белую – до золотоносных Уральских (в древности – Рифейских, или Рипейских) гор. Благодаря своим месторождениям драгоценных металлов (прежде всего – залежам серебра и золота), а также высоко ценившихся в Древнем и Античном мире самоцветов (яшмы, малахита, изумрудов и др. ) данные земли с незапамятных времен привлекали торговцев, совершавших ради наживы столь дальние путешествия. Не менее ценными предметами вывоза из этих отдаленных от античной Ойкумены-Экумены областей были продукты бортничества (пчеловодства) – мед и воск, а также пушнина. Весьма вероятно, что высылаемые готами военные экспедиции были направлены на захват в готские руки этой торговли и использования ее для собственного обогащения. Данная цель вполне могла быть готами достигнута. Судя по сохранившимся памятникам черняховской культуры, готы - сильнейший, по общему мнению римлян, эллинов и варваров, из германских племенных союзов - обладали всеми военными и интеллектуальными возможностями для распространения своей власти на столь обширные территории и удержания их в зависимости от себя. При этом, разумеется, не стоит – повторим это еще раз! - подходить в державе Германариха с современными мерками. Скорее следует говорить о готском протекторате – в частности, в Прикамье. После того, как повелитель готов поставил в зависимость от себя народы Севера, он покорил германское племя герулов (эрулов, элуров) в низовьях Танаиса. Борьба, которую Германариху пришлось вести с царем герулов Аларихом (тезкой будущего царя вестготов, взявшего в 410 г. Первый Рим на Тибре), была крайне жестокой. Из «Гетики» Иордана следует, что Германариху было очень нелегко покорить герулов: словами «Herulorum cedes» («побоище, резня эрулов») Иордан как бы подчеркивал значительность победы, одержанной готским царем. То обстоятельство, что готы Германариха сперва отправились походом далеко на северо-восток, и лишь затем покорили своих ближайших соседей герулов, может быть связано с тем, что, прежде чем поставить герулов на колени, Германарих счел необходимым полностью уничтожить их экономическую базу, лишив транзитной торговли с народами Поволжья. В результате победы над герулами готы смогли контролировать все торговые пути от излучины Волги вниз по течению до Дона и Черного моря.

Когда же Германарих, наконец, состарился и одряхлел, достигнув, может быть, и не стодесятилетнего возраста, но, тем не менее, лишившись прежней силы и решимости, спящий степной исполин пробудился. И гунны, много лет (более-менее) мирно кочевавшие со своими стадами на другом берегу Танаиса, внезапно обрушились на державу столетнего (по меньшей мере) старца.

Никаких «систем раннего оповещения» о надвигающейся угрозе в те давние времена не было, конечно, и в помине. Были только распространявшиеся, в разных случаях, с разной скоростью, слухи. Или, выражаясь языком античных поэтов - молва, «быстрокрылая Осса». В интересующем нас случае вторжения гуннов конные носители страха и ужаса оказались быстрей «быстрокрылой молвы». Быстрей слухов об их появлении. Как бы быстро эти слухи не распространялись. Молниеносно передаваясь из уст одного торговца в уста другого. Причина же этой быстроты была весьма проста - гуннов гнал вперед испытываемый ими лютый голод.

Зима 374-375 гг. п. Р. Х. выдалась на редкость суровой. Степь промерзла и не оттаивала до середины весны, пораженная т. н. «джутом» - зимней гололедицей, не позволявшей стадам скота и конским табунам кочевников доставать из-под смерзшейся ледяной корки подножный корм. Приводя к массовому падежу скота от бескормицы, к гибели молодняка от голода. Кочевники поддерживали в себе жизнь, питаясь падалью, поедая трупы павших от «джута» животных.

Эта не просто важная, но и, несомненно, главная причина гуннского нашествия была впервые приведена восточноримским историком Зосимом (Зосимой) в его написанной по-гречески «Новой Истории» («Неа История») в шести книгах. «История» Зосима начинается эпохой римского императора Октавиана Августа и заканчивается взятием «Вечного Города» Рима на Тибре вестготами Алариха в 410 г. п. Р. Х. . Зосим объясняет, вполне в «староримском», «языческом» духе, падение великой Римской «мировой» империи, главным образом, тем, что она отвратилась от почитания прежних богов.

Зосим, живший в Новом (Втором) Риме – Константинополе, занимая высокий пост комита (комеса) и адвоката фиска в налоговом управлении Восточной Римской империи (или, по-гречески, «Ромейской василии») написал свой труд, выйдя в отставку. Его сочинение, хотя и компилятивное по характеру, выгодно отличается от большинства других исторических компиляций знанием дела, меткостью суждений, подчинением материала одной философской идее - стремлению вскрыть причины упадка Римской «мировой» державы. Кстати говоря, интересен сам факт того, что Зосим - отставной налоговик, т. е. государственный чиновник, всю свою сознательную жизнь служивший верой-правдой римскому государству, давно уже слывшему официально христианским, считал одной из причин упадка этого государства именно распространение христианства. Поэтому он резко критиковал императоров-христианизаторов Константина I и Феодосия I Великих. Особенно последнего – в частности, за поселение им готов, в качестве военных союзников-«федератов», на имперских землях. Как, впрочем, и за данное августом Феодосием готам дозволение служить в римской армии. То, что видный представитель правящей элиты христианской Римской империи мог свободно об этом писать, доказывает, сколь сильны были в этой империи еще в середине V в. п. Р. Х. позиции врагов новой веры. Причем даже в высших слоях позднеримского правящего класса. Что же касается нашествия гуннов как такового, то Зосим объясняет его не Божьей карой грешным римлянам, но вполне естественными, земными причинами. А именно - поразившим степи голодом, поставившим кочевников в безвыходное положение, на грань вымирания. Еще и ныне голодающие кочевые племена в странах «Третьего мира» снимаются с кочевий и идут в места, где могут найти хотя бы воду. А в период засухи даже оседлые крестьяне северо-восточной Бразилии под угрозой голодной смерти перекочевывают в другие, не столь засушливые, места. Еще в XIX в. им приходилось вести кровопролитную борьбу за землю и за воду с местными жителями, к которым природа и климат оказались щедрее, чем к ним. О современных же нашествиях голодных мигрантов с «Юга» в более благополучные в материальном плане страны «Севера» мы и говорить не будем - тут и так все ясно. . .

В общем, гуннам не оставалось иного выбора. Промедление было действительно смерти подобно. Как сказано в «Гетике» Иордана (правда, не о гуннах, а об обманутых, в очередной раз, римлянами и поставленных на грань голодной смерти алчными римскими провиантскими чиновниками готах, оказавшихся в аналогичной ситуации): «Эти храбрецы предпочли лучше погибнуть в сражении, чем от голода». Именно отсутствием времени на «раскачку» объясняются внезапность совершенного гуннами нападения. Как и решительный характер предпринятых ими наступательных действий. Ибо отступать им было действительно некуда. За спиной они оставляли покрытую ледяной коркой «джута», промерзлую степь, не дававшую корма их стадам и табунам. Тем охотнее гунны спешили покинуть ее ледяные просторы.

Согласно Зосиму, варвары напали на живших по другую сторону Истра «скифов». Совершенно внезапно как бы из ниоткуда появилось совершенно не известное дотоле племя, именуемое гуннами. Неизвестно, происходит ли это имя от какого-либо скифского царского рода, или же идентично этому «обезьяноподобному» и особенно воинственному народу, о котором еще Геродот говорит, что он обитает южнее Танаиса.

Возможно, эти гунны уже тогда пришли из Азии в Европу и с тех пор спокойно пребывали по ту сторону Меотийских болот. Теперь же, говорят, вследствие наносов реки Танаиса, образовался перешеек, ведущий, через те болотистые местности (нынешний Керченский полуостров – В. А. ), сделав тем самым для гуннов возможным переход в Европу.

Как бы то ни было, но гунны совершили переход из Азии в Европу с лошадьми, женщинами и детьми, со всем своим движимым имуществом, и напали на живших по Истру «скифов» (так Зосим именует остготов - В. А. ). Однако гунны не дали врагам привычного для тех полевого сражения. Кочевники, по утверждению Зосима, не были привычны и способны к пешему бою, ибо никогда их нога не ступала на твердую землю. Оставаясь на спинах своих лошадей, на которых они даже спали, гунны совершали на врагов искусные конные нападения. Они с неизменной ловкостью избегали наносимых «скифами» ответных ударов. При этом гунны издали, со своих фланговых позиций осыпали врагов воистину тучами стрел, учинив неслыханно кровавую бойню. Если верить Зосиму, гунны повторили это несколько раз и настолько измотали «скифов», что уцелевшие бросили населенные ими прежде земли, уступив их гуннам… Тут нельзя не вспомнить приведенный выше пассаж из «Гетики» Иордана о том, как «гунны покорили аланов, которые не уступали им в военном искусстве, но были выше по своей культуре; они измучили их в сражениях»!. . .

Как писал в книге «Хунну» Л. Н. Гумилев: «Соседи гуннов – аланы - имели, как юэчжи и парфяне, сарматскую тактику боя. Это были всадники в чешуйчатой или кольчужной броне, с длинными копьями на цепочках, прикрепленных к конской шее, так что в удар вкладывалась вся сила движения коня. По данному вождем сигналу отряд таких всадников бросался в атаку и легко сокрушал пехоту, вооруженную слабыми античными луками. Преимущества нового конного строя обеспечили сарматам победу над скифами, но… гунны вождя Баламира (так Гумилев именует Баламбера, о котором у нас еще пойдет речь далее – В. А. ) в свою очередь одержали дважды полную победу над ними. Сарматской тактике удара гунны противопоставили тактику совершенного изнурения противника. Они не принимали рукопашной схватки, но и не покидали поле боя, осыпая противника стрелами или ловя его издали арканами. При этом они не прекращали войны ни на минуту, разнося смерть на широкое пространство. Тяжеловооруженный всадник, естественно, уставал быстрее легковооруженного и, не имея возможности достать его копьем (а уж тем более – мечом – В. А. ), попадал в петлю аркана».

То, что Зосим (да и не он один) именовал германцев-остроготов, так сказать, по старой памяти, не готами, а «скифами», уважаемых читателей уже, наверное, не удивляет. В этом сказывался консервативный характер мышления античных историков. Они учились проводить различия между варварами, как бы сливавшимися перед их «просвещенным» взором в некую безликую серую массу, лишь тогда, когда от умения отличать одних варваров от других, начинала зависеть их собственная жизнь. Достаточно вспомнить, что еще в XI в. , да и впоследствии, восточноримские («греческие», «византийские») историки, по традиции, именовали «скифами» тюркских кочевников-печенегов, «тавроскифами» - русских, «кельтами» - западноевропейских крестоносцев и т. д. (а себя, по старой памяти, «ромеями» - т. е. , по-гречески, «римлянами»). Впрочем, в этом уподоблении германцев «ромейскими» авторами скифам не было ничего унизительного для последних. Ведь обитавшие на юге нынешних России и Украины скифы, несмотря на традиционно приписываемую им «цивилизованными» греками склонность к пьянству (главным образом, из-за привычки пить вино неразбавленным – хотя этот грешок водился и за самими «просвещенными» эллинами), считались еще у греков эпохи классической древности очень неглупыми людьми. А один из скифов – Анахарсис (по А. М. Иванову - Анахварти) – даже философом, мудрецом, критиковавшим всевозможные недостатки жизни, поведения и государственного устройства греков. Не зря в Афинах и других полисах (городах-государствах) Древней Греции полиция, следившая за соблюдением закона и порядка, набиралась именно из скифов.

Да и вообще расхожее (но от того не менее ложное) представление о скифах и скифском, как о чем-то грубом, варварском и некультурном – результат поверхностных оценок. А точнее – предрассудков. Скифское искусство, скифская утварь, скифские оружие и украшения в знаменитом «зверином» стиле, товары для оживленной греко-скифской торговли, богатые находки в скифских погребениях, курганах, убедительно свидетельствуют об одном. Оригинальное скифское искусство принадлежало к числу самых утонченных и высоких в древней Европе. А если брать в расчет также искусство саков и других «восточных» скифов – то и Азии. Ничем не уступая, скажем, древнегреческому микенскому искусству (да и не только ему). Самым наглядным подтверждением тому служат «скифское золото» и другие богатейшие находки российских и советских археологов, производивших раскопки преимущественно на территории древней европейской Скифии. В Северном Причерноморье, той самой «Руси изначальной», чьи плодородные черноземные земли были житницей древних греков. Получавших оттуда большую часть потребляемого ими хлеба (и рыбы).

Именно через эти благодатные земли, через эту область древней греко-скифской культуры, так долго ведшие (относительно) мирную жизнь гуннские скотоводы, превращенные голодом в лютых кентавров, двинулись на Запад, увлекая за собой по пути все новые орды. Под гуннским натиском остготы частью подчинились гуннам, частью отступили в горную местность южнее реки Гипаниса (современной Кубани) и в горы Тавриды (нынешнего Крыма). Там археологи, этнографы и филологи находили следы пребывания готских мигрантов (вошедших в историю под названием готов-тетракситов или крымских готов) еще много столетий спустя. Именно на основании столь долгого пребывания готов в Крыму считавший себя их преемником «безбожный гот», по выражению митрополита Сергия Страгородского, Адольф Гитлер намеревался присоединить Крым, заселенный германцами, к своему «Третьему рейху». Назвав его не как-нибудь, а «рейхсгау (имперская область) Готенланд (буквально: Готская земля)». Но не все готы покорились гуннам или бежали от них. Часть остготов, отказавшись искать спасения от степных «кентавров» в бегстве, даже после смерти Германариха, продолжала оказывать гуннам упорное вооруженное сопротивление. Эти готы дрались с гуннами под предводительством воеводы по имени Винитарий (или Витимир), избранного царем, согласно Аммиану Марцеллину, в 375 г. Витимир, сражался, по Аммиану, и с аланами, и получил прозвище «Винитарий», буквально - «Победитель венедов (венетов, т. е. славян)». Это прозвище, упоминаемое уже Кассиодором, преемник Германариха получил, по мнению австрийского историка Гервига Вольфрама, за свою победу над венедами. Витимир, хотя и принадлежал к роду Амалов, но не был сыном Германариха. Если, конечно, верить родословной Амалов, приведенный Иорданом. Но ведь иной родословной у нас не имеется. В «Гетике» Иордана, прославляющего доблесть Винитария, имя «Витимир» отсутствует,

Как бы то ни было, вооруженные столкновения готов с гуннами носили непривычный по своей ожесточенности и крайней беспощадности характер. Непривычный даже для «повитых под шлемами и вскормленных с конца копья» готов, считавшихся самым воинственным из всех народов германского корня. Ведь у готов даже женщины сражались наравне с мужчинами, как амазонки. Согласно римскому историку Флавию Вописку, в триумфальном шествии римского императора Аврелиана: «Вели и десять женщин, которые сражались в мужской одежде среди готов и были взяты в плен, тогда как много других женщин (готских воительниц – В. А. ) было убито…» (Жизнеописание августов, XXVI). Но гунны вели себя совершенно иначе, чем прежние противники готов, к манере поведения которых лихие германцы успели привыкнуть. Так, гунны, например, на первых порах вообще не брали пленных. А ведь за военнопленных, особенно знатных, можно было получить выкуп. Пленных можно было обратить в своих рабов. Или продать их в рабство «на сторону». Хотя бы тем же римлянам и грекам. Гунны не щадили даже женщин и детей, ведя борьбу на уничтожение. Борьбу, беспощадный характер которой пугал готов тем более, что откровенно геноцидальные методы гуннов не поддавались, с готской точки зрения, разумному объяснению.

Откуда было готам знать, что гунны бились с ними на вечно голодный желудок? Ведя не просто борьбу за добычу, новые угодья, пастбища, но смертный и бескомпромиссный бой «по Дарвину». Борьбу за выживание. Ведь гуннам было совершенно безразлично, пасть ли в бою от вражеских мечей, копий и стрел, или без боя издохнуть от голода. При том, что голодная смерть гораздо мучительней быстрой смерти на поле боя, почетной для всякого честного воина! Вооруженная борьба – не на жизнь, а на смерть! - давала гуннам, по крайней мере, шанс на выживание и на завоевание земель, которые опытный глаз кочевника сразу же оценил как не только пригодные для жизни, но и поистине благодатные.

В дни военной страды той далекой эпохи цари и вожди пребывали всегда в гуще схватки. «Впереди, на лихом коне». В самом опасном месте кровавой сечи. Да и могло ли быть иначе? Современное немецкое слово «фюрст» («князь», «государь». «монарх»), происходит от древнегерманского «фуристо», т. е. «первый (в воинском строю»). И означает, соответственно, «передовой боец»! Как, кстати, и латинское слово «принцепс» (от которого происходит слово «принц») - один из титулов римских императоров. Ведь «принцепсами», или «принципами», изначально назывались воины первой шеренги древнеримского легиона, передовые бойцы. А слово «герцог», аналогичное латинскому «дукс» - «вождь», «предводитель (войска)», «воевода» - происходит от древнегерманского «герицого», что означает: «выступающий впереди (во главе) войска». Опять-таки – передовой боец!. .

Отдавать приказы и доводить их до исполнителей можно было лишь в пределах видимости. Если царь был впереди, в первых рядах, все шло хорошо. Если он пропадал из виду – значит, его необходимо было спешно выручать из окружения. Если же царь обращался в бегство, лучше всего было тоже «вдарить плеща» - бежать с поля боя. Желательно, несколько быстрее, чем царь.

Спасаться бегством от врага было не в духе Амала Винитария. Он предпочел вступить с гуннами в бой. И гунны, также, видимо, поставив все на карту, выставили против него своего лучшего бойца и предводителя. Именно в данной связи мы впервые узнаем имя одного из царей загадочного азиатского народа – Баламбер (у Гумилева: Баламир). Имя воинственное, громкое, звучное, как барабанный бой.

Наступательное вооружение предводителя гуннских наездников Баламбера явно превосходило таковое отважившегося сразиться с ним готского царя. Хотя последний, возможно превосходил гуннского повелителя вооружением защитным. Мощный дальнобойный лук давал гунну большое преимущество. Выпущенные из него стрелы летели гораздо дальше, чем копья и дротики готов. Стрела царя Баламбера поразила Винитария в голову. Возможно - даже в глаз, (как норманнская стрела, сразившая англосаксонского короля Гарольда Годвинсона в битве при Гастингсе в 1066 г. ). Готский царь, упав с коня, скончался на месте.

Бегство в степь от гуннской конницы означало бы верную смерть. Поэтому остготы, а вместе с ними, некоторые племена вестготов, которым явно грозила участь стать очередной жертвой гуннских кентавров, обратили свои стопы в направлении Гема, в римскую провинцию Фракию. Чтобы добраться до Фракии, готам пришлось бы перейти Данубий-Истр. Нарушив тем самым договор о мире и общей границе с римлянами. Договор, заключенный несколькими десятилетиями ранее и соблюдавшийся до тех пор обеими сторонами. Римляне, после некоторых колебаний, согласились впустить готов в пределы империи. Вероятнее всего, они догадывались, что главную угрозу для них представляют не готские беженцы, а их преследователи - гунны, уже маячившие, так сказать, за готскими спинами. Понимая, что им, римлянам, самим придется очень скоро отражать гуннское нашествие. И что тогда будет на счету каждый гот, способный носить оружие и поднять его в защиту Рима.

Гунны и впрямь не заставили себя долго ждать. Они завладели готскими землями. Эта обширная территория между Тавридой, сегодняшним Крымом, и бывшей римской провинцией Дакией, нынешней Трансильванией (частью Румынии), славящаяся своим плодородием, была способна прокормить сотни тысяч гонимых голодом кочевников. Но эти кочевники уже вкусили человеческой, вражеской крови. Захваченная у готов, не виданная дотоле гуннами в родных кочевьях, богатая добыча, пробудила в них жажду наживы. Гунны познали радости наездов на беззащитные, неукрепленные селения. Радости грабежей и поджогов. Гунны вошли во вкус, неустанно насилуя схваченных женщин и девушек, увозя их с собой, бросая или убивая их по пути, пресытившись их прелестями. Они ощутили себя повелителями мира. Они догадывались, что дальше их ждут все большая добыча, все новые города, все новые женщины. И золото, еще больше золота, жажда которого (так ужасавшая Иеронима), в них теперь пробудилась в полную силу. Вожак «кентавров» Баламбер, недолго думая, взял в жены внучку Германариха. Она была далеко не первой его женой (и, скажем в скобках, далеко не последней). Но Вадамерка была не просто гуннкой или полонянкой. Она была готской царевной из царского рода Амалов. А грубый с виду степняк Баламбер был, как говорит русская пословица, «сер-сер, да ум у него не черт съел». Он живо сообразил, что все эти бьющиеся насмерть с гуннами или бегущие от гуннов чужеземные народы схожи в одном. В приверженности своему царю и царскому роду. И что поэтому ему, повелителю гуннов, очень важно и полезно будет породниться с этими царями. Чтобы быть причисленным к их роду. Поэтому он взял знатную готскую девушку в жены. И, со скоростью степного наездника, сразу же сделал ей ребенка. Породил с ней сына, получившего готское имя Гунимунд. Имя «говорящее», «гласное», свидетельствующее о том, что отец его носителя – гунн.

В изложении готоалана на восточноримской службе Иордана, вся эта история выглядит несколько иначе. Хотя, пожалуй, даже любопытнее и интереснее. Вестготы, еще до нападения гуннов на остготов, «следуя какому-то своему намерению», отделились от них и проживали в «западных областях», в «Гесперийских странах». В то время как остготы, после смерти Германариха подчиненные власти гуннов, «остались в той же (прежней – В. А. ) стране (Скифии-Причерноморье – В. А. )». Однако Амал Винитарий «удержал все знаки своего господствования» и, освобождаясь из-под власти гуннов, двинул войско в пределы антов (отождествляемых многими авторами со славянами или, по крайней мере, с праславянами - В. А. ). Но в первом сражении был антами побежден. В дальнейшем Винитарий (происхождение которого «Гетика» возводит, через его отца Валараванса, к родному брату Германариха – Вульт(в)ульфу, приходившемуся таким образом дедом Винитарию), «действуя решительнее, для устрашения», распял царя антов Божа (или Буса, упоминаемого в древнерусском «Слове о полку Игореве» - В. А. ) с сыновьями и с 70 старейшинами. Царь гуннов Баламбер, не стерпев этого (видимо, анты к описываемому времени были полностью подчинены гуннскому владыке или, во всяком случае, зависели от племенного союза, возглавляемого гуннами), призвав на помощь Гезимунда (внука Германариха), сына великого Гунимунда (сына Германариха), повел войска на Винитария. Иными словами, гуннский царь выступил при поддержке одних готов против других готов. Баламбер дал войску Винитария три сражения, в которых Винитарий бился не только с гуннами и, надо думать, аланами, но и со своими ближайшими готскими родственниками. В первых двух сражениях победил Винитарий. Но в третьей, реашющей битве Баламбер, «подкравшись к реке Эрак» (?), собственноручно пущенной стрелой смертельно ранил Винитария в голову. И, взяв себе в жены племянницу убитого им Винитария - Вадамерку, стал властвовать над полностью покоренным теперь «видимыми бесами» племенем готов.

Правда, из версии событий, изложенной в «Гетике», не ясно, почему сына Германариха тоже звали Гунимундом. Ведь Германарих-то был не гунном, а готом, и гуннских жен у него, насколько нам известно, не было. Да и не успел бы он, даже при самых благоприятных обстоятельствах, зачать с гуннкой сына и вырастить его. К тому же известен другой Гунимунд – царь германцев-гепидов, разгромленный германцами-лангобардами царя Альбоина, также не имевший, вроде бы, гуннских корней. Впрочем, довольно об этом «белом пятне истории»…

Гунны продолжали свои грабительские рейды, предаваясь, в свое удовольствие, конным скачкам (иногда с препятствиями), стрельбе из лука (иногда по неподвижным, а чаще – по движущимся мишеням) и прочим «радостям Марса, Вакха и Венеры», как выражались в таких случаях римские язычники. На очереди оказались Сирия и Палестина, с их древними городами – очагами античной культуры – и богатыми купцами. Но, ограбив до нитки эти богатейшие римские провинции, гунны в них не осели. Теперь вместе с ними участвовало в «конных рейдах по вражеским тылам» – «стремя в стремя» так сказать!(о том, имелись ли у гуннов стремена, до сих пор ведутся оживленные дискуссии в среде историков и археологов) – немало воинов из готских родов. Предпочитавших совершать набеги под началом Гунимунда (как-никак, наполовину гота, а, значит, не столько гунна, сколько «своего»!), а не влачить тяжкое бремя рабства или лежать и гнить в сырой земле.

Теперь, вырвавшись на оперативный простор, гунны, сжавшиеся на спинах своих длинногривых малорослых «бурушек-косматушек», словно готовые к прыжку хищные звери, носились по римской Европе, словно по родным степям. Кровавый путь «демонского отродья» отмечали при свете дня – клубы черного дыма, а во тьме ночи – багровые отсветы пламени от градов и весей, сожженных «степными кентаврами», гнавшими за перегруженными награбленным добром обозами, словно скотину, толпы беспомощных пленников. Избитых и израненных, отчаявшихся ждать подмоги или выручки от – якобы! – «всегда победоносных» римских войск. Больше всего гуннам, беспощадно добивавшим упавших от усталости, измученных невольников, приглянулась провинция Паннония – обширная равнина севернее Истра. Приглянувшаяся впоследствии, в аналогичных обстоятельствах, и другим воинственным кочевникам - венграм-мадьярам, (возводившим, кстати говоря, свое происхождение к гуннам). Тамошний ландшафт несколько походил на ландшафт между Евксинским понтом и рекою Танаисом.

Очень скоро «видимые бесы» обратили бег своих степных коней на одну из тогдашних двух Римских империй – Восточную, казавшуюся «всадникам из ниоткуда» более слабой, доступной и богатой. Империю, названную итальянскими гуманистами в эпоху Возрождения «Византийской» (по исконному названию Константинополя – Византий), но никогда на протяжении всего своего существования, прерванного лишь в 1453 г. турками-османами (возможно - потомками гуннов), официально так не называвшуюся. «Конные дьяволы» вторглись в восточноримскую Фракию (нынешнюю южную Болгарию), с направлением главного удара на Геллеспонт (ныне – пролив Дарданеллы). Их главной целью был захват «царственного града» Константинополя, Царьграда, Второго Рима, Нового Рима, на Босфоре, в паре с Дарданеллами, соединяющем Черное море с Эгейским.

Первого гуннского царя, начавшего войну с Восточным Римом, но не стяжавшего победных лавров в условиях гористого театра военных действий, звали Улдин (Ульдин, Ульдис). Второго же – Ругила (Руа, Руас, Роас, Руга, Рух, Роиль). Следует заметить, что на тот момент ворвавшиеся из степей в цивилизованную Ойкумену «видимые бесы» представлялись хронистам Восточного Рима уже не такими неведомыми и непонятными, как в 400 г. Христианской эры. С гуннами теперь вели переговоры о размере дани, которую они требовали от Константинополя-Царьграда. Производили с ними обмен пленными и заложниками. Договаривались о возможностях военного и политического сотрудничества. Ругила был сильней, умней и дальновиднее Ульдина. Последний согласился служить за золото Второму Риму, разбил мятежного восточноримского военачальника (готского происхождения) Гайну, соратника последнего воссоединителя Римской мировой державы (перед смертью снова поделившего ее надвое между сыновьями) императора Феодосия I Великого, и отослал отрубленную и засоленную голову неудачливого гота Гайны императору римского Востока Аркадию в Константинополь. Затем Ульдин перешел со своими «кентаврами» на службу Первому, Ветхому, Риму на Тибре и разгромил в 406 г. , на пару с западноримским полководцем вандальского, т. е. германского, происхождения Флавием Стилихоном, языческие гото-вандало-ал(л)еман(н)ские полчища Радагайса, вторгшиеся в Италию и шедшие на Первый Рим. В-общем, сослужил римлянам неплохую службу, как многие «полезные варвары» до и после него. Таков был достаточно бесхитростный Ульдин. Руа же оказался не столь прост.

В 430 г. Ругила заключил с полномочным представителем Западной Римской империи Флавием Аэцием договор о дружбе и военной помощи (направленный, в том числе, и против Восточной Римской империи). По условиям этого договора западные римляне уступили гуннам пришедшуюся тем по вкусу провинцию Паннонию Приму (Первую). Следует заметить, что Аэций еще в 425 г. , по приказу западноримского императора-узурпатора Иоанна, нанял у Ругилы отряд гуннских «кентавров» для борьбы с высадившимися в Италии с враждебными намерениями войсками восточноримского императора Флавия Феодосия II Младшего (о котором еще пойдет речь далее). А еще в 409 г. гуннские конники на службе западноримского императора Гонория, сына Феодосия I Великого, так серьезно потрепали вестготское войско Атаульфа в битве под Пизой, что Гонорий нанял целых десять тысяч (!) гуннских конников для противодействия другому романизированному готскому завоевателю, опустошавшему Италию - свояку Атаульфа, Алариху из того же знатного вестготского рода Балтов, или Балтиев (тезке царя герулов, потерпевшего когда-то поражение от Германариха). Побуждаемому к агрессии против Западного Рима, как это ни печально констатировать, восточноримским, константинопольским двором. Это не помешало удостоенному высокого римского военного чина Алариху (в чьем войске, кроме готов, служили также аланы и гунны, сражавшиеся, т. о. , против своих-же соплеменников - аланов и гуннов, служивших верой-правдою в западноримской армии Гонория) овладеть через год «царственным городом» на Тибре. Но не потому, что готы, аланы и гунны, служившие под римскими орлами и драконами - драконоголовыми боевыми значками, перенятыми римлянами от сарматов - императора Запада, плохо дрались с готами, аланами и гуннами Алариха, пришедшими в Италию с Востока. А потому, что, по наиболее распространенной версии, римские рабы (или агенты константинопольского двора, а возможно - местные ариане, объявленные к тому временем официальной римской властью и церковью еретиками, и ожидавшие помощи от своих единоверцев-готов, упорно придержиавшихся арианства) впустили воинов Алариха в «Вечный Город», тайно открыв им ночью ворота.

Как бы то ни было, гуннский царь Ругила по достоинству оценил значение Паннонии, уступленной ему западными римлянами, как идеального плацдарма для наступательных действий в юго-восточном, юго-западном и западном направлениях. Но там, где он начал боевые действия – на богатом юго-востоке с притягивавшей гуннского царя, как магнит, роскошной императорской столицей Константинополем, военная фортуна не улыбнулась и ему.

Начав войну против нескольких племен и народностей, обитавших на Истре и пребывавших под римской защитой, Ругила направил послом к восточным римлянам своего представителя по имени Эсла (вариант: Исла). Этот Эсла обычно успешно улаживал споры между римлянами и гуннами. Теперь же ему было поручено передать римлянам угрозу Ругилы, что тот не будет придерживаться условий заключенного мирного договора, если «ромеи» не выдадут ему перебежавших к ним беглецов. Тогда обеспокоенные римляне решили направить к Ругиле посольство.

Дело было в 425 или 426 г. п. Р. Х. Римляне уже тогда вовсю использовали вполне современную «дипломатию умиротворения». Жаль, что мы так мало знаем сегодня об Эсле. Вероятно, этот незаурядный человек имел особый подход к грозному гуннскому владыке. Видимо, он сумел настолько войти к нему в доверие, что даже имел от Ругилы полномочия передавать римлянам его предостережения, указания и угрозы. Иитересный был, наверно, человек, недюжинного ума и завидной ловкости…

Но даже самые изощренные дипломаты порой попадают в ситуации, в которых не имеют ни малейших шансов на успех. Миссия Эслы оказалась, очевидно, не такой успешной, как ожидалось. Римляне выдали гуннам не всех перебежчиков. Причем процесс выдачи даже этих немногих затянулся. Да и кто будет охотно выдавать врагу тех, кому предоставил убежище? Особенно, хорошо зная участь возвращенных перебежчиков в любой стране мира. Аналогичная ситуация с перебежчиками, кстати, сложилась в свое время у предков гуннов Ругилы в отношениях с Китаем. Короче говоря, Ругила выступил в поход на Новый Рим, не слушая советов рассудительного Эслы. Поскольку Эсла не сумел помочь на этот раз Второму Риму, пришлось вмешаться самому Богу-Отцу.

Упомянутый выше восточноримский император-автократор (по-гречески - самодержец), или василевс (по-гречески - царь) Феодосий II Младший был прозван за красивый почерк «Каллиграфом» и причислен впоследствии к лику святых. Сын первого восточноримского императора Аркадия и внук последнего правителя объединенной Римской империи Феодосия I Великого, сей новоримский самодержец-каллиграф был образованным, культурным, просвещенным человеком, на дух не выносившим еретиков и язычников. Он даже повелел сжечь в 426 г. языческое святилище Зевса в Олимпии, торчавшее там надгробным памятником Олимпийским играм (запрещенным еще дедом Феодосия в 391 г. вследствие сугубо языческого характера этих игр, напоминавших вдобавок эллинам о временах греческой свободы и независимости - в т. ч. от римской власти). Но «Каллиграф» явно не относился к числу сильных личностей на константинопольском престоле. Сначала за слабого василевса правил его префект претория, т. е. , согласно тогдашней римской чиновной иерархии, премьер-министр, Анфимий (распорядившийся, ввиду обострившейся внешней угрозы, обнести Второй Рим новыми, мощными стенами, частично сохранившимися, под названием «стен Феодосия», до сих пор), затем – сестра автократора, Пульхерия, и, наконец, его супруга - красавица Элия Евдок(с)ия, дочь римского полководца германского (а именно - франкского) происхождения Флавия Бавтона. Эта Евдокия, женщина острого ума, полностью отдавала себе отчет в том, что у ее благоверного Феодосия крайне мало шансов на победу над Ругилой. Поэтому императрица (по-латыни), или василисса (по-гречески) поверглась в сокрушении к стопам Всевышнего, истово воссылая к Нему слезные мольбы о спасении вверенной ей (и ее венценосному супругу) христианской империи. И молитва василиссы не осталась неуслышанной.

Когда Ругила, повелитель «скифских» полчищ, перейдя, во главе многочисленного войска жаждущих крови и добычи яростных кочевников, Данубий-Истр, стал грабить и опустошать римскую Фракию, возникла непосредственная угроза метрополии восточной половины Римской «мировой» империи – Константинополю. Судя по всему, царь «видимых бесов» намеревался с налета захватить и разграбить «царственный город» на Босфоре. Но, прежде чем свирепый варвар смог осуществить свое намерение, христианский Бог обрушил на не верующих в Него гуннов с неба гром и молнию, сразившие Ругилу и уничтожившие гуннское войско. Гуннская угроза была отведена от Рима на Босфоре не силой земного оружия, но Божией грозой.

Так, во всяком случае, утверждают восточноримские авторы «Церковной истории» Сократ Схоластик, Созомен и Феодорит Кирский. Разумеется, не обязательно воспринимать их слова буквально. Но, с учетом немалой склонности гуннов к суевериям и вере во всяческие небесные знамения (характерной, кстати говоря, и для многих других кочевых народов – вплоть до монголо-татар Чингисхана), вполне можно допустить, скажем, следующее. Сильная гроза и абсолютно не исключенный удар молнии в шатер Ругилы, либо какое-то иное дурное предзнаменование, напугавшее гуннов, побудило их отступить или даже рассеяться в паническом бегстве. Иные историки утверждают, что гуннское войско было уничтожено внезапно поразившей степняков чумой (как выражались тогда – «моровым поветрием» или «моровой язвой»). Как бы то ни было, погиб ли царь гуннов Ругила-Роас «от поражения молнией» или от других причин, но он переселился в мир иной в 434 г. , так и не взяв Второго Рима на Босфоре. Вскоре после смерти Роаса исчезли со страниц летописей и какие-либо упоминания о братьях гуннского царя. Как об Октаре (погибшем, согласно некоторым источникам, в 436 г. во время похода на германцев-бургундов), так и о Мундзуке (Мундиухе). Однако же племянник очень вовремя пришибленного громом (?) Роаса-Ругилы, сын гуннского князя Мундзука, не только остался в живых, но в скором времени заставил говорить о себе и в очередной раз содрогнуться всю тогдашнюю Ойкумену. Племянника звали Аттила.

II. ЧАСТЬ ВТОРАЯ: ОТКУДА ЖЕ ОНИ ПРИШЛИ, НИКТО НЕ ЗНАЛ

1. «Омерзительное потомство»

Только занявшись вплотную изучением вопросов, связанных с происхождением этнонима «гунны» и самих гуннов, автор этой книги начал понимать, почему десятки высокоодаренных ученых посвятили целую жизнь, полную напряженной работы, разрешению данной проблемы, и почему она, тем не менее, до сих пор не решена.

Гунны – народ, возможно, самый известный в мире, благодаря сыгранной ими всемирно-исторической роли (вряд ли найдется на Земле человек, не слышавший о гуннах когда-либо в какой-либо связи!) -, при ближайшем рассмотрении оказываются самым неизвестным из народов. Поскольку, судя по всему, сами «видимые бесы» вряд ли знали, кем они были, на чьем языке говорили, по каким обычаям погребали своих мертвецов. И уж тем более – откуда они пришли и куда вершили свой путь. Даже отдельно взятый гунн, вследствие склонности своей матери к перемещению с места на место, не знал, где он впервые узрел свет этого мира. А у произведенных им на свет детей не было шансов разыскать могилу своего отца. Даже появись у них подобное желание. . .

Начав наше литературное расследование с рассмотрения письменных свидетельств, мы будем, как, наверное, и все до нас, заинтригованы историей происхождения и появления в Европе гуннов (уже вкратце упоминавшейся нами выше). Историей, рассказанной современникам и потомству уже знакомым нам, получившим римское образование, готским (а если быть точней – готоаланским, ибо отцом его, возможно, был алан, а матерью - готка) историком Иорданом в «Гетике». Обратимся же к этой истории еще раз, рассмотрев ее в более развернутом варианте. С учетом разных вариантов перевода. И несколько подробнее. История эта сводится к следующему.

Царь готов Филимер, «сын великого Гадариха, после выхода с острова Скандзы, пятым по порядку держа власть над гетами» (т. е. пятый по счету правитель готов после их переправы со Скандинавского полуострова на европейский материк), вступил со своим народом в скифские (в данном случае - аланские) земли. «Там он обнаружил среди своего племени (вариант: среди «этого», т. е. «скифского», племени; вообще-то готский царь должен был знать, так сказать, «по должности», что творится в его собственном племени, и до переселения в скифские земли - В. А. ) несколько женщин-колдуний, которых он сам на своем родном языке (лат. patrio sermone) называл алиарунами (haljarunae). Сочтя их подозрительными и опасаясь, что они могут причинить вред ему и его людям, он прогнал их далеко от своего войска и, обратив их таким образом в бегство, принудил блуждать в пустыне. Когда их, бродящих по бесплодным пространствам, узрели нечистые духи, то в их объятиях соитием смешались с ними и произвели то омерзительное потомство (вариант: свирепейшее племя – В. А. ), которое жило сначала среди болот, - малорослое, отвратительное и сухопарое, понятное как некий род людей только в том смысле, что обнаруживало подобие человеческой речи» («Гетика»). Вот эти-то гунны, созданные от такого корня, и подступили к границам готов. Возникший таким образом свирепый гуннский род, как сообщает историк Приск, расселившись на дальнем берегу Меотийского озера, не зная никакого другого дела, кроме охоты, если не считать того, что он, увеличившись до размеров племени, стал тревожить покой соседних племен и народов коварством и грабежами. Охотники гуннского племени, выискивая однажды, как обычно, дичь на берегу внутренней Меотиды, заметили, что вдруг перед ними появился олень (в другом, упомянутом в начале нашей книги, варианте: лань), вошел в озеро и, то ступая вперед, то приостанавливаясь, представлялся указующим путь. Последовав за ним, охотники пешим ходом перешли Меотийское озеро (Азовское море - В. А. ), которое до сих пор считали непереходимым, как море. Лишь только перед ними, ничего не ведающими, показалась скифская земля, олень (лань) исчез(ла).

Самым любопытным в приведенной в нашем пересказе части написанной на латыни «Гетики» представляется, несомненно, употребленное Иорданом в латинском тексте своего сочинения готское слово «алиаруна» (вариант: «галиурунна») - «колдунья», «ведунья», «кудесница», «ведьма», «волшебница». Со временем превратившееся в немецком языке в «альрауну» и игравшее столь важную роль в мире сказок и фантазий германоязычного мира. Начиная с императора-оккультиста Рудольфа II Габсбурга и кончая Гансом Гейнцем Эверсом - автором нашумевшего романа «Альрауна» (в одном из русских переводов - «Мандрагора»), послужившего основой для не менее нашумевшей одноименной экранизации.

Разумеется, можно по-разному относиться к Иордану. По-разному оценивать ценность и достоверность сведений, приводимых в его «Гетике». Вот, для сравнения, две оценки готского историка.

«Особое значение, придававшее высокую цену его «Истории готов» («Гетике» - В. А. ), заключалось в том, что он пользовался памятниками народной поэзии и, применяя их для своих целей, не только сохранил для нас целый родник народного творчества германского племени, но показал, как важен такого рода источник для истории народа. . . Славу Иордану создал его первый труд («История готов»). В нем мы имеем дело с горячим патриотом-варваром, который, хотя весьма сносно владеет латинским языком, кое-как знает классиков, но презирает все римское. Он имел целью возвеличить готов. . . » (Н. А. Осокин).

«Иордан (как, очевидно, и Кассиодор) смешивает историю гетов, скифов и готов, свободно варьируя эти этнонимы и осуществляя их взаимную подмену: тем самым формируя искусственный псевдоисторический конструкт, основанный исключительно на мозаичном сочетании сведений Греко-римской историографии. Собственно готы появляются на страницах «Гетики» не ранее правления (римских императоров - В. А. ) Валериана и Галлиена (вторая половина III в. )» (Д. С. Коньков, со ссылкой на А. С. Кристенсена).

Вероятно, самым разумным было бы найти некую «золотую середину» между этими крайними точками зрения на ценность приводимых Иорданом сведений. Тем более что сам готский историк писал: «Мы больше верим прочитанному, чем старушечьим россказням» (т. е. не «выдумывал» и не «пересказывал выдумки невежд», а опирался на труды предшественников-историков).

Как бы то ни было, Иордан счел необходимым объяснить, почему гунны обрушились, прежде всего, на готов, подчинив их своему игу. Гунны сделали это из мести за то, что именно царь готов оскорбил и изгнал колдуний-алиорун. Как уже упоминалось выше, по мнению Иордана «сделали это, из ненависти к скифам (в данном случае – аланам – В. А. ), те самые духи, от которых гунны ведут свое происхождение». Иными словами, лань (олень) был(а) послан(а) злыми демонами, бесами - предками гуннов, на погибель скифам (аланам, первым жертвам, а в недалеком будущем – первым союзникам гуннов).

Так гуннские охотники невольно стали разведчиками новых, вражеских земель. Узнав от них неожиданную новость, весь гуннский народ отправился через болота, чтобы завладеть обширными скифскими землями, древней житницей греков на северном берегу Евксинского понта. Т. о. , по Приску и Иордану выходит, что причиной Великого переселения народов было отвращение готского царя к женщинам-ведуньям, и что гунны – собственно, говоря, не люди, а демонические выродки, порочные плоды гнусного, противоестественного сопряжения кудесниц с бесами.

Если кто-нибудь спросит нас, чего ради мы, сегодня, в XXI в. , цитируем столь «ненаучные» источники, то мы ответим: просто потому, что Приск, Иордан и целый ряд других античных авторов – единственные источники наших знаний о приходе гуннов в Римский мир.

Самые уважаемые ученые современности не только цитируют Приска, Иордана и прочих, но и тщательно взвешивают каждое написанное ими слово, со всех сторон «обсасывают» каждую их фразу. Переводят ее то так, то этак (в том, насколько велика разница между переводами и толкованиями, уважаемый читатель нашей книги уже мог убедиться!). Сравнивают разные варианты, приведенные в разных списках. Тщательно обсуждают смысловой оттенок и значение отдельных слов в той или иной связи. Естественно, античные авторы охотно пересказывают исторические анекдоты. Если бы они этого не делали, мировая литература была на много эффектных сюжетов беднее. Но не достойно серьезного историка принимать античных авторов всерьез лишь тогда, когда приводимые ими сведения поддерживают его собственную гипотезу или теорию. Игнорируя эти сведения, как «фантазии сказочников», только потому, что эти «сказочники» утверждают нечто, не укладывающееся в его собственную гипотезу или теорию. Все эти древние источники представляют собой, с исторической точки зрения, пеструю смесь реальных событий и выдумок. Они не могут - в принципе! - не содержать ошибочных сведений и неточностей. Ибо иное было бы просто невозможно, самой силою вещей. А те же устные сообщения купцов, чиновников, военных, переписчиков официальных документов и отчетов той поры и путешественников лежат в основе и являются главным источником гипотез и теорий даже самых серьезных, с современной точки зрения, и никем не обвиняемых в недостоверности, историков древности. Мы просто не можем не использовать и не учитывать их. Хотя бы потому, что не имеем иных источников. Если бы нам удалось найти хотя бы одно новое, неизвестное доселе, историческое сочинение по интересующей нас эпохе – скажем, не дошедший, к сожалению, до нас труд афинянина Дексиппа «Скифика», наши представления и знания о времени непосредственно перед гуннским вторжением, возможно, значительно изменились и обогатились бы. Но. . . пока что мы их, к сожалению, не нашли. Как не нашли пока и сочинение «Об океане», в котором массилиец Пифей описал свое плавание вокруг Британии (нынешней Англии). Как не нашли и много других бесценных произведений античных ученых – историков, географов, врачей, о которых сохранились только краткие упоминания…

Мы стоим, т. о. , на весьма зыбкой, шаткой, сомнительной почве не слишком надежных источников. Что вообще-то не слишком опасно, если не забывать об этом. Но что может стать опасным, если принимать все сообщаемое этими источниками за чистую монету, коль скоро оно соответствует нашим предпочтениям. И если вычитывать в сведениях, приводимых древними авторами, то, что нам хотелось бы в них вычитать. Хотя этого в них, возможно, в действительности вовсе нет.

Следовательно, не столько ненадежность имеющихся в нашем распоряжении источников, сколько стремление рассматривать их как неопровержимые, неоспоримые свидетельства, является причиной раздирающих сегодня «гуннологию» глубоких разночтений и противоречий. Противоречий, превращающих вопрос о происхождении гуннов в поле боя между исследователями разных школ и направлений.

«В любом случае, монгольское происхождение гуннов установлено» (Гомейер).

«. . . гунны, чьи тюркский язык и тюркская этническая принадлежность не подлежит никакому сомнению» (Альтгейм).

«Гунны, союз кочевых племен тюрко-монгольского происхождения с Востока, известный в Китае еще в последние столетия дохристианской эры» (Филип)

«До тех пор, пока специалисты не придут к единому мнению, студенту, занимающемуся эпохой поздней Римской империи, лучше всего о сюнну (одно из древнекитайских названий гуннов - В. А. ) ничего не говорить» (Томпсон).

«Аттила со своим огромным войском, состоявшим из монголов и из подчиненных им германцев, вторгся в центральную Галлию…» (Гордон).

«Самым опасным внешним врагом империи Хань всегда были восточноазиатские гунны (сюнну). Все еще представляется неясным и весьма спорным вопрос, были ли они вообще, а если и были, то в какой степени, идентичны появившимся в Европе четвертого века христианской эры гуннам Аттилы. Все еще не ясно также, к какой языковой семье следует относить сюнну. Новейшие исследования, проведенные на основе сохранившихся в китайских письменных источниках гуннских слов, вопреки прежним представлениям, указывают на родство языка сюнну не с тюркскими языками, а скорее с языками сибирских народов (кетским, самоедским). Тот факт, что сюнну были кочевыми коневодами и скотоводами, не может нам помочь в вопросе их языковой идентификации. Кочевой степной способ ведения хозяйства не был привязан к какой-то определенной этнической группе… И, наконец, всем засвидетельствованным в истории Евразии степным державам был свойственен этнически-смешанный характер. Возникавшие в степи федерации включали много разных народов, подобно тому, как в свите Аттилы и в составе его гуннского войска, находились готы, бывшие, вне всякого сомнения, германцами». (Франке/Трауцеттель).

«Напомню, что тюрки вошли в историю под разными именами: хунну, гунны, готы, кипчаки, половцы, печенеги, германцы. . . более тридцати имен». (Мурад Аджи).

«. . . можно думать, что сомнение в тюркоязычии хуннов несостоятельно…» (Гумилев).

«Гуннский язык, по оценкам многих исследователей, относился к тюркской семье» (Википедия).

«Г. Рамстедт предполагал, что язык хунну (другое древнекитайское название гуннов - В. А. ) отражает состояние, в котором тюркские языки еще не отделились от монгольских. . . » (Википедия).

«Слово «сюнну» («хунну») часто использовалось как обобщающее название северных кочевых народов после (эпохи китайских династий – В. А. ) Цзинь (265-420), Вэй (220-266), Южных и Северных династий (420-589)» (Википедия).

«Монголоязычность хуннов - самая старая точка зрения на происхождение хуннов. В XVIII веке П. С. Паллас выдвинул эту теорию и в XIX веке Рушпунцаг, В. Бергман, И. Шмидт, Г. Н. Потанин, К. Ф. Нейман, Х. Хоуорс, А. Терри, Н. Я. Бичурин и др. развивали монгольскую теорию. Монгольское происхождение (гуннов-хуннов - В. А. ) отстаивали А. Лувсандэндэв, Б. Ренчин, Б. Мункачи. Монгольской версии происхождения хуннов придерживается ряд современных российских историков – А. П. Окладников, Н. Н. Диков, Г. Н. Румянцев, М. В. Воробьев, Б. Б. Дашибалов и др. Сторонники этой теории поддерживают мнение, что слово «хунну» означает «хун» («человек») на монгольском языке. В 2011 году Монголия отпраздновала 2220-летний юбилей Монгольской государственности. Культуру плиточных могил относят к предкам хуннов и протомонголам. В «Книге Сун» есть сведения, что «другое имя жужанов (жужаней, жуанжуанов, отождествляемых некоторыми авторами с аварами - В. А. ) есть «татар»… также называют «татар» один из аймаков (областей - В. А. ) хунну». После упадка хуннского государства 100 000 семейств (более 500 000 чел. ) хунну стали сяньбийцами, приняв «народное» название «сяньби», и это, возможно, указывает (на - В. А. ) близкое родство этих народов. Это было большинство населения северных хуннов. Бичурин пишет: «Дом Сяньби, владевший в то время восточною Монголией, был хотя единоплеменной, но не одного происхождения с Домом Хунну». В письме Чингис-хана, которое он направил даосскому монаху Чань-чунь, содержатся слова. . . «во времена нашего (т. е. признаваемого тогдашними монголо-татарами своим – В. А. ) шаньюя (гуннского верховного правителя – В. А. ) Модэ». (Википедия).

Многочисленные культурные элементы хуннов, средневековых и современных монголов совпадают, между ними существует крепкая культурная преемственность. Например, тамга, юрта на колесах, композитный (составной – В. А. ) лук, настольная игра с игровым полем, протяжная песня и т. д. У монгольских народов сохранился хуннский герб с изображением солнца и луны (см. Флаг Монголии, Герб Монголии, Соёмбо, Флаг Бурятии, Герб Бурятии и Флаг Южной Монгольской Народной Партии)…(Википедия).

Сходство многих обычаев тюркютов и хунну отмечено историками, однако вопрос о языковой принадлежности последних пока остается открытым. Хотя распространено мнение о тюркоязычности хуннов, но его сторонники не отрицают некоторых иранских заимствований. Подробное обоснование тюркской принадлежности (хуннов – В. А. ) дается в книге А. В. Дыбо «Лингвистические контакты ранних тюрков (ч. I,. 2007). Некоторые ученые (Б. А. Серебреников) считают наследником хуннского языка чувашский (булгарский) язык. Прототюркский-чувашский язык является особо архаичным и содержит много слов с корнем «хун»: хунаша – тесть, хунама – теща, хунать – множиться. Вместе с тем известно, что хунны, как и булгары, были солнцепоклонниками, и во многих тюркских языках, в том числе чувашском, солице смотрит, а не светит». (Википедия).

Также выдвигались предположения об отнесения хуннского языка к иранским (близким сака) или енисейским (Пуллиблэнк). Г. Бейли, Я. Харматта и Г. Янковски исходят из сакских (восточно-скифских - В. А. ) этимологий хуннских слов. Согласно Харматте, большинство хуннов говорило на одном из восточноиранских диалектов, близком к сакскому. Примеры хуннских слов:

совр. кит. «шаньюй», др. -кит. *tаn-wa — пратюрк. *darxan (позже орхон. -тюрк. tarqan) из иранского (в согдийском trу’n, «титул»).

• Др. -кит. *уаt-tэ:j («жена шаньюя») — пратюрк. *xatun из согдийского *xuten.

• Др. -кит. *tonh («молоко, кумыс») — праиран. *dauy-na («молоко одного удоя»)

• Др. -кит. *bjas sa («гребень») — от праиран. корня *pas- («расчёсывать»).

Кроме того, название «хунну» схоже с наименованием индоевропейских кочевников Центральной Азии «жунов» (Википедия)

Теорию о принадлежности языка хунну к енисейской семье защищали Э. Пуллиблэнк и А. Вовин (Википедия).

Г. Дёрфер считает недоказанными любые предположения о родстве языка (хуннов с каким-либо иным языком – В. А. ) (Википедия).

Традиционная китайская историография пишет, что все соседние с Китаем народы произошли от китайцев и, согласно китайской традиции, хунны возникли из смешения китайских эмигрантов в степь и степных кочевых племен… Согласно китайским мифам, когда… в Китае была свергнута династия Ся, Шун Вэй, сын Цзе, последнего правителя Ся, бежал на север, и с ним бежали многие подданные. На южной окраине (пустыни - В. А. ) Гоби они встретили племена сяньюнь и хуньюй и со временем смешались с ними» (Википедия).

От себя добавим к процитированной выше удивительной разноголосице (тут тебе и предки-монголы, и предки-тюрки, и предки-енисейцы, и предки-иранцы, и еще Бог знает кто!), что на родство с гуннами-хуннами (во всяком случае, с их частью – оногурами) притязают - причем, не в последнюю очередь! - венгры-мадьяры (угры-унгары-маджары). Представители финноугорской языковой семьи, потомки древних угров, которым в латинском названии их родины – «Хунгария» и в ее современном немецком названии - «Унгарн», явственно слышится память о хуннах (по-гречески - уннах). И среди которых до сих пор огромной популярностью пользуется мужское имя Аттила. А ведь это имя носил навсегда вписавший его кровавыми буквами в анналы мировой истории и прозванный «Бичом Божьим» повелитель отчаянных гуннских «кентавров». Столь же яростных и сеющих повсюду страх, как и стремящиеся слыть гуннскими отпрысками венгры, в пору своей кочевой жизни! Кстати говоря, еще Никколо Макиавелли писал в своей «Истории Флоренции»: «Гунны (…) кочевая народность, захватили Паннонию, провинцию по ту сторону Дуная, которая, приняв имя этих гуннов, получила теперь название Хунгарии»…

Вся эта противоречивость оценок, от пестроты которых у неспециалистов прямо-таки пестрит, или рябит, в глазах, усложняется еще и следующим обстоятельством. Некоторые авторитетные ученые в ходе своих исследований изменили свою точку зрения, скажем, на вопрос происхождения гуннов от монгольских (или немонгольских) сюнну. Способность отказаться от своей прежней точки зрения, признать ее, под давлением новых установленных фактов, неверной, устаревшей, свидетельствует о научной честности и мужестве ученого, для которого не должно быть ничего выше истины. К числу таких честных и мужественных ученых принадлежал, скажем, Д. Б. Бьюри, автор фундаментальной «Истории поздней Римской империи». В ней он оценивал версию происхождения гуннов от сюнну так: «Прыжок от царства Северное Чеши (княжества предков нынешних чувашей, расположенного в Турфанском оазисе, на дне Люкчунской котловины, связанного с державой хунну-сюнну тесными экономическими, родственными и политическими узами, поставлявшего хуннам необходимые предметы ремесла и продукты земледелия и разгромленного в 103 г. до Р. Х. двадцатитысячным войском китайского полководца По-ну, шедшего через Турфанский оазис походом на хуннского правителя Ушилу - В. А. ) до степей России – сальто-мортале в неизвестность, и совершающий его скорее летит на крыльях фантазии, чем опирается на факты».

Чтобы достичь поставленной нами перед собой цели, мы вынуждены, по ходу нашей истории, излагать ее продолжительные периоды, как раз «летя на крыльях фантазии». Ибо, используя иные средства, продвинуться к цели не сможем. Но при этом мы не усматриваем необходимости непременно отдавать приоритет какой-либо одной из приведенных выше точек зрения, гипотез и теорий. Правда, сам Бьюри к концу жизни стал склоняться к признанию родства между гуннами и сюнну. Однако почти одновременно с этим, благодаря исследованиям другого ученого, немца Альтгейма, включившего в круг интересов гуннологии область так называемых «белых гуннов» (эфталитов, хионитов), открылось немало новых аспектов вопроса происхождения гуннов от сюнну. Они, естественно, не удовлетворят нас, в качестве окончательного решения проблемы. Но, вне всякого сомнения, помогут нам лучше понять целый ряд черт гуннского «национального характера».

Знаменитый немецкий синолог Я. Я. М. де Гроот, составивший обширный свод источников о гуннах-хуннах-хунну-сюнну дохристианского периода, вообще не касается спорного вопроса о родстве гуннов с сюнну. Свою позицию он обосновывает достаточно иронично: автор-де старался, по возможности, дистанцироваться от упоминания и обсуждения того немного, что было то тут, то там написано о народе гуннов в упоминавших его китайских источниках. Тем самым автор позволяет заподозрить себя в слабом владении литературой по данному предмету. Однако, автору легче вынести подобное подозрение, чем угрызения совести из-за того, что он, ради так называемой немецкой основательности, способствовал продлению существования высказанных когда-то кем-то мнений, кажущихся ему вздорными, нелепыми и необоснованными. Поскольку он уверен, что многое из написанного – особенно на научные темы – должно быть не сохранено, а как можно скорее предано забвению.

Правда, это могущее показаться нам, по меньшей мере, признаком некой странности, если не сказать, чудаковатости характера, самоограничение Гроота ничуть не помешало ему разъяснить, на основе анализа принципов китайского произношения, всем читателям его свода, следующее. Народ, именуемый в китайских источниках «хунну» (в другой транскрипции: «сюнну»), в действительности назывался «хунгнур», или «хунур». Не знаю как уважаемым читателям, а автору настоящей книги сразу вспоминаются монгольская «золотая водка» его далекой юности «Алтан Гогнур», монгольские топонимы Хехнур-Кукунор и Лобнор! Китайцы, не произносящие согласный звук «р» и не имеющие в своей письменности графем (иероглифов) для его обозначения, вынуждены были писать это слово в форме «хунну». Аналогичным образом, по Гумилеву, и этноним воинственных кочевников «сирбир», «сирвир», «савир», «сивир» или «сибир» превратился, в китайской транскрипции, в «сяньби»; «савиров», кстати, именуют иногда «желтыми гуннами». Порой же китайцы пренебрежительно называли хунну просто «ху», собирательным именем всех «варваров Севера». Ориентируя при этом все стороны света, естественно, на центр мира - Китайскую державу, «Срединное государство», «Поднебесную», традиционно отождествляя ее с обитаемым миром, «миром людей». Как греки и римляне – «свою» Ойкумену.

Первое сообщение, содержащееся в этом очень простом и доступном для чтения и понимания трехсотстраничном кладезе знаний и уносящее читателя в глубь веков, во второе тысячелетие до Р. Х. , звучит следующим образом: «Хунну. Их первым родоначальником был потомок царского дома Ся по имени Шун Вэй (вариант: Чуньвэй – В. А. )».

Несмотря на свою несомненную древность, данная версия кажется гораздо менее фантастической, чем история о появлении народа гуннов вследствие массового изнасилования колдуний злыми духами в болотах нынешнего Приазовья. Династия Ся, одна из древних китайских династий, рассматривается кое-кем как полулегендарная, но никем – как абсолютно легендарная (насколько нам известно). Если верить старинным сказаниям, правители из династии Ся пришли к власти около 2250 и оставались у власти до 1764 (вариант: 1850) г. до Р. Х. Один из принцев династии Ся, «черная овца в домашнем стаде» императорской семьи, покинул двор и бежал к степным «северным варварам» («ханьюнь», «хуньюй», «шаньжун»). У варваров Севера он, переняв их кочевой образ жизни, во всеоружии своих обширных знаний, стал основателем, может быть, и не империи, но, во всяком случае, относительно централизованного государственного образования. В китайских комментариях даже содержатся упоминания о совершенном принцем-отщепенцем Шун Вэем преступлении. Его отец, Цзе, был последним императором из династии Ся. После смерти отца принц овладел женщинами императорского гарема, после чего был отлучен от семьи. Поскольку подобный поступок считался у китайцев недопустимым и достойным всяческого осуждения (и даже проклятия). А вот у хунну овладение женами покойного отца, наоборот, стало обычным делом.

Последний отпрыск Ся и (по китайской версии) первый правитель хунну, Шун Вэй (именуемый в китайской традиции также «Хунну Шицзу», т. е. «предок хунну»), жил где-то около 1800 г. до Р. Х. В ту давнюю пору китайские иероглифы, обозначавшие «хунну», были еще очень похожи на графемы, обозначавшие три или четыре другие варварские народы Севера. Общим для всех этих графем был знак «хун».

Итак, пришедшая в упадок императорская династия Ся, в лице изгнанника Шун Вэя (нашедшего, согласно ряду источников, убежище у гуннов не в одиночку, а «со своим родом»), которого традиция считает прародителем позднейшей хуннской династии Люаньти, породнилась с предками позднейших гуннов – хунну. Поэтому китайцы начали интересоваться последними. Мало того! Китайцев прямо-таки вынудили к этому. Грубые варвары ху (или хун) стали систематически нападать на пограничные области китайского «Срединного государства», захватывая всякий раз богатую добычу (в первую очередь их, кстати говоря, интересовала «челядь», т. е. люди, ибо пленников и пленниц гунны обращали в рабов и рабынь) и на торговые пути. Согласно первым китайским сообщениям о хунну, те были богаты лошадьми, скотом – главным образом, овцами и быками -, владея также, но в меньшем количестве, другими домашними животными - токто (двугорбыми верблюдами? – В. А. ), ослами и мулами (далее в китайском списке перечисляются три вида не поддающихся точной идентификации домашних животных). Они кочуют с места на место в поисках воды и растительности. Они не имеют городов, окруженных стенами, и постоянных мест поселений, земледелием не занимаются; тем не менее, каждый владеет участком земли. Письменности они не имеют (очень жаль! – В. А. ), соглашения заключаются устно. Дети умеют ездить на баранах или овцах, натягивать лук и убивать стрелами птиц, а также крыс и ласок (вероятно, степных тарбаганов или сусликов? - В. А. ). Те, кто постарше, охотятся на лис и зайцев, которые служат им пищей.

Сила воинов заключается в их умении натягивать лук. Все они – конные воины, одетые в панцири. Что касается нравов и обычаев, то в спокойные времена они кочуют со своим скотом, стреляя при этом птиц и четвероногих, и тем самым обеспечивая свое существование. Если угрожает опасность, мужчины готовятся к войне. Их природе свойственно совершать сокрушительные набеги и нападать. Их длинное (метательное – В. А. ) оружие – лук и стрелы, их короткое оружие (оружие ближнего боя – В. А. ) – мечи (палаши, в переводе Бичурина: сабли) и копья. Если перевес на их стороне, они рвутся вперед, если же перевес не на их стороне, отходят назад и даже не стыдятся совершать отступление, подобное бегству. Причем отступают туда, где могут занять выгодную позицию (для продолжения боя).

О жизненных правилах и обязанностях, диктуемых приличием, им ничего не известно. Как государи и принцы, так и их подданные едят мясо домашних животных и одеваются в шкуры, надевая поверх них еще и меховые куртки. Молодые мужчины едят жирную и хорошую пищу, старикам же достаются лишь объедки. Вследствие этого, высоко ценятся молодые и сильные, а старые и слабые считаются неполноценными. Если умирает отец, сыновья женятся на своих матерях (т. е. на вдовах своего умершего отца); если умирает брат, его братья овладевают женами умершего и женятся на них. Простонародье носит личные имена, но о них не умалчивают из вежливости и уважения (как в Китае – В. А. ). Родовых имен (фамилий – В. А. ) и вторых имен у них нет».

Второе имя китаец получал с того момента, когда брал себе жену, что гуннские кочевники считали слишком обычным, если не повседневным, делом, чтобы из-за него мужчина изменял свое имя.

Как бы то ни было, эти первые, очень ранние, сообщения, в скором времени дополненные и расширенные новыми и более обстоятельными (которые, однако, невозможно привести в настоящей книге из соображений экономии места), чрезвычайно подробны и, что еще более удивительно, в высшей степени точны и достоверны. Если сравнить сообщения о северных варварах, получаемые китайскими императорами, со сведениями о народах областей, граничивших с античным миром, изложенными на 1000 лет позже знаменитым Геродотом, «отцом истории», в его капитальном труде, нам придется признать следующее. Китайцы, вне всякого сомнения, обладали гораздо большим умением отличать реальные факты от вымысла и ставить пределы полету своей фантазии. Выражаясь современным языком, из сказанного следует, что великое азиатское «Срединное государство» сумело организовать, чтобы защитить себя от варваров и быть в состоянии своевременно отражать их грабительские нападения, первоклассную службу внешней разведки. Эта служба зорко и неусыпно следила за соседями «Небесной империи», хоть те и казались, на первый взгляд, безобидными и мирными скотоводами, кочевавшими со своими стадами и табунами по просторам Великой Степи. И регулярно, по-деловому, доносила в результатах своей эффективной работы.

То, что эти донесения сохранились и дошли до нас, и что сегодня в нашем распоряжении находятся эти бесценные источники интереснейшей информации – вообще-то говоря - счастливая случайность. Великий мудрец Кун Фуцзы (Кун-цзы, Конфуций, Кун-цю, Кун Чжунни), достойный отпрыск знатного китайского семейства, способный проследить свою родословную до 1121 г. до Р. Х. , был не только философом и основателем религии, названной в честь него конфуцианством. Его очень интересовало изучение исторического образа своего народа, чьим первым реально существовавшим и наиболее выдающимся учителем ему суждено было стать. Примерно в 500 г. до Р. Х. «учитель Кун» начал собирать официальные документы, служебные бумаги, рапорта, отчеты, разведданные, сохранившиеся с прошедших времен. Составленный Конфуцием «изборник» этих древних документов, донесений и отчетов, стал ценнейшим источником знаний о раннем периоде китайской истории.

Наряду с первыми сообщениями об образе жизни гуннов-хуннов, «изборник» Кун Фуцзы содержит важные сведения о локализации мест проживания гуннов. Хотя и не может точно установить границ степной державы хунну. Впрочем, у кочевых народов точных границ быть не может «по определению». По данным древнейших источников, территория, на которой кочевали, проживали и пасли свои стада варварские племена, объединяемые китайцами под собирательным понятием «хунну», простиралась от реки Или в так называемом Семиречье до реки Орхон в Центральной Монголии. Именно эта река чаще всего упоминается в отчетах о военных операциях китайцев против хунну. Не реже упоминается и Урга (расположенная на месте нынешней столицы Монголии – города Улан-Батор), за которую постоянно шли бои между китайцами и хунну.

2. Не стрелявшему - голову с плеч

Территория, описанная в китайских источниках как страна гуннов, чрезвычайно велика даже для кочевников. Она простирается от Сучжоу – некогда окраинной северо-западной крепости у Великой Китайской стены (со сторонниками гипотезы о недавнем происхождении этой стены мы здесь полемизировать не будем) – до современного Семипалатинска примерно на тысячу восемьсот, а от озера Балхаш в Семиречье до реки Орхон – почти на триттысячи километров. Тем не менее, вряд ли стоит сомневаться в точности данных древней китайской разведки. Потому что, хотя китайцы (как и грекоримляне - в другой части света) часто давали тем или иным варварским народам неточные, порой произвольные имена, не учитывая этнического самоназвания того или иного народа, установить, перепроверить, опознать названия населенных пунктов и рек можно без особого труда, подтвердив их с помощью дополнительных данных и сведений.

Воинственные (а точнее говоря – разбойничьи) племена кочевников Севера - варваров ху - огромной дугой охватывали территории Китайской империи, имевшие, в той или иной мере, выход на Запад. Т. е. на неприкрытый фланг «Поднебесной», лишенный естественной защиты - гор, которые бы прикрывали его от внешней агрессии, подобно другим частям «Срединного государства», имевшим каждая свой «горный щит». Долина Орхона служила как бы восточными вратами для вторжения в Китай. Еще одним удобным для вторжения через горы местом был участок между сегодняшними городами Абаканом (Хакасия) и Кызылом (Тыва). А Джунгария, благодаря особенностям своего горного рельефа, давала потенциальным завоевателям или просто алчным грабителям возможность прорваться на запад, в Китай, сразу по двум направлениям - через две широкие долины. А именно: вдоль по течению реки Иртыш, на берегах которой ныне лежит промышленный гигант Семипалатинск (Казахстан), и через Джунгарские ворота - горный проход между Джунгарским Алатау (с запада) и хребтом Барлык (с востока), соединяющий Балхаш-Алакольскую котловину с Джунгарской равниной. По этому плоскому и широкому (более десяти километров шириной) коридору длиной около пятидесяти километров, межу озерами Алакуль и Эби-Нур, сегодня проходит государственная граница между Республикой Казахстан и Китайской Народной Республикой. Но и через Илийскую долину, где ныне расположен крупный промышленный центр (и недавняя столица) Казахстана - Алматы, можно было без особого труда, пройдя через не слишком высокий перевал, проникнуть на сегодняшнюю территорию внутренней Джунгарии.

Т. о. , у китайской «Поднебесной» был свой, крайне беспокойный, «Дикий Запад». Запад, который китайцы, однако, именовали «(Диким) Севером». Поскольку, с точки зрения охранявших, на дальних подступах, рубежи «Небесной империи», китайских пограничных гарнизонов, враг в Китай действительно, вторгался, преимущественно, с Севера. И лишь самые высокопоставленные и наилучшим образом осведомленные китайские чиновники давно уже понимали следующее. Варвары так называемого «Севера» в действительности преграждали путь китайцам не на Север, а на Запад. Препятствуя тем самым установлению и поддержанию прямых контактов между двумя великими империями того времени - Китайской и Римской (каждая из которых самоуверенно считала себя «мировой»). То, что установить эти контакты, вопреки всему, все-таки удалось, было, воистину, чудом. А то, что китайско-римские связи поддерживались на протяжении всего нескольких десятилетий, было «заслугой» хунну, впоследствии – гуннов. Игравших, независимо от того, были ли гунны и в самом деле потомками, как утверждали китайцы, или же только преемниками хунну, в отношении к богатой «Небесной империи» ту же роль непримиримых врагов. Врагов, всегда готовых к бою и вооруженному вторжению в китайские пределы. Недругов, державших Китай в постоянном напряжении. Вынуждавших «Срединное государство» к невероятным, если не чудовищным, усилиям, направленным на оборону от нападений неутомимых и неумолимых северных кочевников. Самым известным фортификационным сооружением, возведенным против набегов агрессивных варваров, стала упомянутая выше Великая Китайская стена. Если бы Римская империя была, накануне и перед лицом гуннского нашествия, столь же единой, как Китайская империя при Цинь Ши Хуан-ди (о котором пойдет речь далее), подчинялась лишь одному повелителю, не только называвшемуся самодержцем, но и являвшемуся автократором на деле, то, возможно, римский пограничный лимес выглядел бы совсем иначе, чем в действительности. И тогда на Востоке Европы тоже была бы обеспечена возможность отразить гуннское вторжение. И сделать невозможным (или хотя бы затруднить) вызванное гуннами «Великое переселение народов», при помощи столь же мощной и протяженной, защищенной сильными гарнизонами, оборонительной линии – Великой Римской стены…

Не без причины пример Великой Китайской стены часто приводят в качестве доказательства того, что крепостные сооружения, дескать, не обеспечивают безопасность тех, кто их построил, а лишь создают соответствующую иллюзию. В особенности, если их протяженность составляет две с половиной тысячи километров, требуя, тем самым, для своей обороны постоянного гарнизона размером с огромную армию, лишь наличие которого делает стены и башни эффективными. Однако пример Германии прошлого, ХХ в. , чью столицу на протяжении десятилетий разделяла известная всему миру Берлинская стена, наглядно демонстрирует нечто иное. Стена может быть чем-то несравненно большим, чем просто иллюзия, а именно – символом. В глазах суеверных кочевников бескрайних степей гигантское крепостное сооружение, построенное китайцами в III в. до Р. Х. , было подлинной сенсацией. Хотя бы потому, что степняки вообще не знали прочных зданий, стен, домов. Стена как бы говорила кочевникам, что за нею начинается иной, враждебный им и превосходящий их во всех отношениях мир. Китай - «огороженный мир», «мир за стеной» (сравни с нашим русским «Китай-городом» - укрепленным, огражденным, окруженным стеной поселением). И наличие Великой Стены (способствовавшей, с другой стороны, развитию среди китайцев менталитета «жителей осажденной крепости») придавало в корне новый, совершенно иной, непривычный, зловещий характер войне. Т. е. , в тогдашнем понимании хуннских кочевников, совершению грабительских набегов, преимущественно – на оседлых китайских землеробов, не представлявших для лихих сынов степей большой опасности. В отличие от «своего брата-кочевника», привычного с детства к оружию и постоянно готового дать отпор. Войне, ведению которой конные степные удальцы предавались на родных просторах с радостной и беззаботной легкостью, относясь к ней как к «забаве молодецкой», как к одному из совершенно естественных проявлений своей простой, незатейливой жизни.

Дабы уразуметь суть этого толчка - решающего фактора, побудившего «северных варваров» к переориентации и приведший, в конце концов, к походу гуннов на Запад, следует ознакомиться с характером ландшафта. С характером той природной среды, в которой протекала жизнь тюркских или монгольских кочевых народов, Этот ландшафт не слишком изменился до сегодняшнего дня. Хотя территория, некогда занимаемая гуннскими кочевьями, ныне принадлежит частично Казахстану, частично – Монголии, частично – Китаю, правительства которых не усматривают никаких проблем в масштабных преобразованиях природной среды. Однако водохранилища, автострады, железнодорожные магистрали мало что меняют в общей картине, если речь идет о территории площадью в миллионы квадратных километров.

Вот что писал, к примеру, британский предприниматель шотландcкого происхождения А. Мичи о своем путешествии через Монголию в своей изданной в 1864 г. в Лондоне книге «Сибирский путь из Пекина в Петербург через пустыни и степи Монголии, Татарии и т. д. » : «Сразу за Калганом дорога ведет через узкий горный проход между холмами. Местность поднимается на протяжении шести часов пути примерно на две тысячи футов; затем попадаешь на высокогорное плато, лежащее на уровне примерно пяти тысяч футов над уровнем моря. Китайцы продвинулись до самого края пустыни и с неутомимым прилежанием занимаются земледелием даже в самой неблагодарной для этого местности. Здесь больше не приходится рассчитывать на постоянные погодные условия; часто наступает засуха, песчаные бури, ураганы и проливные дожди наносят огромный ущерб агрикультуре. Это вызывает плохой рост сельскохозяйственных культур, неурожай, и, в результате, чаще всего, голод. Монголы следят за продвижением китайцев с большим неудовольствием».

Следовательно, противоречия между земледельческой культурой оседлых китайцев и скотоводческой культурой кочевых монголов никуда не делись. Лишь направление удара за прошедшие тысячелетия переменилось, вследствие чудовищно нарастающего давления со стороны Китая, с его постоянно - несмотря на регулярные обильные «кровопускания» в ходе гражданских войн и варварских вторжений! - растущим населением.

«Хотя солнце нещадно палило весь день, руки Мичи, когда он ставил вечером палатку, настолько застыли от холода, что он едва мог удержать в них молоток, которым забивал колышки для палатки… Это происходило 26 августа на 21 градусе северной широты… На зеленом, усеянном цветами, травяном ковре паслись огромные конские табуны и стада крупного рогатого скота, которым не давали разбрестись скачущие вокруг монгольские пастухи. Их крики разносились далеко, ясно слышимые в чистом воздухе. Мичи оказался посреди страны шатров (кибиток, юрт, палаток – В. А. ), отрезанный от культурного мира. Монгольский храм надолго стал последним увиденным им зданием из камня и извести. Он находился в травяной стране».

Первым строением в этом травяном море стала Великая Китайская стена. Спутник А. Мичи, Д. Флетчер, продолжает: «Та часть Монголии, по которой теперь странствовал Мичи, образует череду низменностей, перемежающихся участками волнистой местности; то тут, то там земля становится неровной и холмистой, и, в общем, степь здесь создает впечатление моря. Нигде не увидишь ни дерева, ни какого-либо иного предмета; глазу не на чем отдохнуть, кроме как на стадах или шатрах. Восход и закат солнца способствуют усилению иллюзии нахождения в море, так что выражение "корабль пустыни", примененное к верблюду, представляется чрезвычайно удачным…Легкость, с которой монголы ориентировались в пустыне, часто вызывала у Мичи восхищение. После ночного перехода они на следующее утро всегда точно знали, где находятся. Им не требовалось никаких видимых ориентиров для того, чтобы находить немногочисленные, разбросанные на обширных пространствах колодцы. Их ведет безошибочный инстинкт кочевника».

Именно этому инстинкту великий китайский император Цинь Ши Хуан-ди, первый объединитель Китая (из «полуварварской», с «истинно-китайской» точки зрения, династии Цинь), согласно традиционным представлениям, положил в конце III в. п. Р. Х. предел. Повелев возвести Великую стену на границе Китая с Великой степью. Ранее границу «Поднебесной» (вмещавшей в себя, в китайском понимании, весь обитаемый мир - «мир людей») с иным, «потусторонним», миром «нелюди» охраняли лишь немногочисленные крепости, построенные для контроля над особенно угрожаемыми участками местности. Эти крепости (построенные к тому же, преимущественно, не из камня, а из желтой или лиловой глины - лёсса), «северным варварам», охочим до китайского добра, было нетрудно обойти. Возможно, именно возникшая по воле «Сына Неба» на пути кочевников, казалось бы, неодолимая преграда побудила теперь и гуннов сделать над собой невероятное усилие, не только увеличившее их ударную силу, но и сплотившее разрозненные прежде племена кочевников и скотоводов воедино.

В пользу данного предположения говорит следующее обстоятельство. Первый вождь, вне всякого сомнения, правивший гуннами, а не их предшественниками из народности хунну, сумевший централизовать и организовать управление своим народом по принципу «народа-войска» (пришедшего на смену прежним разрозненным ватагам «степных удальцов»), правил почти одновременно со строительством китайцами Великой Стены. Скорее всего, успеху проводимой им политики централизации способствовало осознание в корне изменившейся обстановки на границе с Китаем. Причем не только им одним, но и всеми его соплеменниками, несмотря на свойственную им любовь к свободе. Звали этого централизатора Тоумань, Томен или Тумен (в книге Л. Н. Гумилева «Хунну» он именуется: Тумань; в книге В. П. Никонорова и Ю. С. Худякова «"Свистящие стрелы" Маодуня и "Марсов меч Аттилы"» Тоумань и Тумань упомянуты как два разных правителя гуннов). Китайские хронисты присвоили ему почетный титул «шанью», или «шаньюй» (кит. пиньинь: chаnyu, палл. : чаньюй), по-древнекитайски: «таньва» (от пратюркского «дархан» или «таркан»). Они оценивали данный титул (означающий, согласно Л. Н. Гумилеву, «величайший», а согласно книге Е. И. Кычанова «Кочевые государства от гуннов до маньчжуров» - «обладающий обликом обширного и великого» или «обладающий образом Неба», т. е. «небоподобный» или «божественный» правитель) как примерно равный титулу царя (ван). Впрочем, в отдельные периоды китайцы признавали гуннского шаньюя равным императору (Хуан-ди). Академик Л. Н. Гумилев считал шаньюев не «царями», а «пожизненными президентами» хунну. Ибо они избирались гуннской племенной аристократией и управляли не самодержавно, а совместно с советом 24 родов 5 хуннских племен – по крайней мере, со времен шаньюя Маодуня (о котором ниже будет рассказано подробнее).

Согласно списку гуннских царей, приведенному индийским историком Рахулом Санкритьяяном в его «Истории Центральной Азии», Тоумань-Тумань (если это не разные люди) родился примерно в 250 г. до Р. Х. Уже в преклонном возрасте первый шаньюй взял себе молодую жену, которую очень любил. Стремясь обеспечить престол за сыном от этого позднего брака, он разработал хитроумный и коварный план. Старший сын Тоуманя, принц (царевич) Маодунь (Модэ, Моду, Мотун), был отправлен заложником к кочевому племени юэчжей – предков будущих кушан (тохаров), ираноязычных саков или «восточных сарматов» (впрочем, некоторые считают «восточных сарматов» не юэчжами, а отдельным иранским кочевым народом, юэчжей же - азиатскими гетами, или, возможно, массагетами, упоминаемыми многими античными историками и географами; именно в войне с массагетами, по древнему преданию, погиб персидский царь Кир II Великий). Обмен царевичами в качестве заложников с соседними народами, кстати, соответствовал гуннским обычаям вплоть до времен Аттилы. Когда Маодунь прибыл в ставку правителя юэчжей, его отец Тоумань напал на «восточных сарматов», надеясь, что в ответ те будут вынуждены убить его первенца и наследника, взятого ими в заложники. Однако заложники нередко изменяли ход истории. В сфере взаимоотношений гуннов с Римской империей это продемонстрировал на собственном примере «последний римлянин» Флавий Аэций (Эций, Этий или Аэтий; о нем еще будет подробнее сказано далее). Да и Аттила в юности (когда гуннский царь Ульдин победоносно сражался под знаменами западноримского императора Гонория с опустошавшими Италию германцами язычника-остгота Радагайса), согласно некоторым источникам, тоже побывал в заложниках у римлян в «Вечном городе» на Тибре.

Возможно, любознательный Аттила знал из гуннских племенных сказаний, как себя повел в аналогичной ситуации Мотун, отданный в заложники юэчжам? Осознав нависшую над ним смертельную угрозу, Маодунь, убив приставленного к нему стража, своевременно бежал от юэчжей на их лучшем скакуне, на котором и домчался до шатра своего вероломного отца. Последний разыграл трогательную встречу, обняв своего обреченного им на гибель нелюбимого сына, оказавшегося таким «резвецом и удальцом, красотой и узорочьем гуннскими».

Удаль Маодуня, доказавшего, на что он способен, так впечатлила гуннов, что Тоумань был вынужден поставить его во главе одного из уделов, дав сыну в управление десять тысяч семей. Моду приступил к обучению воинов – достаточно суровому и даже жестокому, если верить китайским источникам (а почему бы им не верить?).

Мотун ввел в обращение свистящие стрелы («свистунки») и, обучая своих конных лучников, отдал им приказ стрелять всем вместе в тот предмет, в который выпустит такую стрелу он сам. А кто не выполнит приказа, тому он «положит к ногам его голову». И если кто-либо на охоте стрелял не туда, куда летела свистящая стрела, ему немедленно срубали голову. Однажды Маодунь вогнал свою свистящую стрелу в тело своего любимого коня и приказал мгновенно обезглавить тех своих спутников, которые не осмелились выстрелить в коня владыки вместе с ним. Вскоре после этого он насмерть поразил такой стрелой свою любимую жену. Но и на этот раз несколько его спутников впали в оцепенении, не осмелившись выстрелить в супругу господина. И снова Маодунь снес головы всем, не стрелявшим. В скором времени, Модэ, на очередной охоте, сразил свистящей стрелой любимого коня своего отца. Когда никто из спутников не рискнул отказаться последовать примеру Маодуня, он наконец-то убедился в том, что может всецело положиться на этих людей. Убежденный в полной верности и преданности собственной дружины, он поехал с Тоуманем на охоту. И выпустил свистящую стрелу в родного батюшку. А вся дружина Маодуня беспрекословно выстрелила в ту же цель, изрешетив шаньюя стрелами. После отца Мотун убил свою «вторую мать» (т. е. младшую жену убитого им отца и царя). Затем он убил своего единокровного брата и всех министров, отказавших ему в повиновении. И сам сделался шаньюем.

Считается, что Маодунь-Модэ-Моду-Модун-Мотун стал правителем гуннов в 209 г. до Р. Х. На первый взгляд невольно создается впечатление, что все это – образчик китайской «литературы ужасов». Хотя все описанное произошло на самом деле. Не вполне ясны лишь некоторые подробности этой кровавой истории. Так, скажем, существуют разные точки зрения на то, что представляла собой свистящая стрела, как она была устроена и т. д. Например: «"Свистунками" назывались стрелы с железными или бронзовыми наконечниками, на древко которых надевались полые костяные шарики с тремя отверстиями. В полете такие стрелы вращались и издавали пронзительный воющий свист. Этот свист пугал лошадей вражеских воинов и угнетающе воздействовал на моральное состояние самих противников. Костяные свистунки служили и муфтами, предотвращающими раскалывание древка стрелы, в которое забивался железный черешок наконечника. В распоряжении хуннских воинов-стрелков был большой набор стрел с наконечниками разных форм. Наибольшей эффективностью, дальнобойностью, точностью попадания и проникающей способностью обладали стрелы с железными трехлопастными наконечниками. В отличие от металлических, бронзовых и железных наконечников стрел, имевшихся на воружении у древних номадов (кочевников - В. А. ), у хунну появились крупные ярусные стрелы с выступающим вытянутым остроугольным бойком и широкими лопастями с округлыми отверстиями. Именно такие наконечники в первую очередь снабжались костяными свистунками. До хуннского времени они не были известны, поэтому могут считаться изобретением хуннских мастеров-оружейников» (Никоноров/Худяков).

Вероятно, пары перышек и свистульки на конце стрелы было вполне достаточно для привлечения внимания воинов к направлению ее полета, чтобы и они сразу поняли, куда им целиться и пускать свои стрелы вслед за застрельщиком.

Обучение гуннских воинов набирало обороты. Их учили быстро и метко стрелять с коня, что впоследствии дало гуннам превосходство не только над китайскими войсками, но и над конными латниками юэчжей и аланов. Да и над готскими войсками, не говоря уже о почти полностью деградировавших в военном (да и не только военном!) отношении римлянах. Но одновременно гуннов учили, не колеблясь и не ведая пощады, убивать. Что и в последующие столетия прочно прилепило к ним ярлык безжалостных головорезов. О творимых гуннами массовых зверствах и убийствах писало так много античных авторов, что нет никаких оснований сомневаться в достоверности их сообщений.

Как уже понял уважаемый читатель, имя шаньюя Модэ в разных источниках транскрибировали и писали по-разному. В зависимости от национальности переводчика с китайского. Так, индийский историк Санкритьяян называет его «Маудун». Китайцы-современники, вероятно (хотя и воспринимали на слух его произносимое гуннами имя, звучавшее по-гуннски, скорее всего, как «Бордур» или даже «Багадур»!), транскрибировали его по-своему, не имея графем для воспроизведения звуков гуннского языка. Уильям Монтгомери Мак Говерн, приводящий в своей толстой книге под названием «Ранние империи Центральной Азии» самые оригинальные варианты написания, даже превращает Модэ в своеобразного «Мао Древнего Мира», именуя его «Маодун» (почти «Мао Цзэ-Дун!).

Дело происходило во II в. до Р. Х. Рим уже стал великой державой, но все еще не достиг «мирового» господства. Птолемеевский эллинистический Египет, наследник евроазиатской (так и тянет сказать «евразийской», но не буду!) «мировой» (хоть и недолговечной) державы ставшего на краткий срок «царем Азии» Александра Македонского, служил мостом, или воротами, между Востоком и Западом. В египетских портах на Эритрейском (Красном) море и в Александрии жили торговцы и корабельщики, которым были ведомы обе части света (а заодно и третья – Ливия, т. е. Северная Африка), как «Наше» (Внутреннее, нынешнее Средиземное), так и Индийское море (нынешний Индийский океан). А в самом сердце Азии, в «Срединном государстве», так долго верившем, что его границы совпадают с границами мира вообще, что оно – и есть мир (совсем как Рим в последующие столетия!), начало пробуждаться сознание, понимание того, что, может быть, не все народы Севера и Запада - сплошь «варвары, не знающие церемоний»…

Образ действий Модэ-Маодуня-Бордура, окружившего себя поначалу верными конными лучниками, обучив их насмерть разить своими стрелами, не раздумывая, всех, на кого он им укажет, ликвидировавшего затем с их помощью не только своего царственного отца, но и все его (и свое собственное) семейство, дабы властвовать единолично, без соперников и конкурентов, кажется нам, вне всякого сомнения, страшно варварским, дикарским. Однако, эта дикость была вовсе не бесцельной, но вполне целенаправленной. И в этой целенаправленности заключался залог грядущего величия.

«Гуннские набеги, как правило, не были хаотичными, а четко планировались на основе получения разведывательной информации» (В. П. Никоноров, Ю. С. Худяков).

Маодунь заключил мирный договор с согдами (оседлыми восточными иранцами - В. А. ). Восточные кочевники дунху (по Гумилеву – древние монголы, являвшиеся, если верить Никонорову/Худякову, традиционными и главными противниками гуннов) потребовали от него, в качестве дани, лучших гуннских коней. Некоторые гунны сочли это поводом к войне. Но Модэ отдал дунху коней, казнив не согласных с его решением подданных. Затем дунху потребовали отдать им красивейших гуннских женщин, включая жену самого шаньюя. Моду отдал им и женщин, сочтя, что существование гуннской державы, еще не готовой к большой войне с внешним противником, важнее женщин. Он даже обезглавил всех, кто отказался отдать своих жен. Когда же дунху потребовали приграничные гуннские земли, Модэ заявил, что земля – основание державы, и уступать ее нельзя никому. Он собрал войско и, казнив всех несогласных, совершил победоносный поход на дунху. Разбив и подчинив дунху, Бордур начал войну с юэчжами. Вышколенные грозным шаньюем гуннские конные лучники разгромили панцирную конницу юэчжей. Действуя, вероятно, тем же, описанным выше, способом, каким гунны впоследствии разбили конных латников аланов – «измотав их до предела».

Нанеся поражение юэчжам, Маодун решил, что настала пора возвратить гуннам земли, завоеванные ранее китайской империей Цинь. Покорив племена «лоуфань» и «байян» в Ордосе, энергичный шаньюй совершил набег на китайские земли в областях Янь и Дай, отправившись оттуда к городам Чаона и Луши, а затем – снова в Янь и Дай. Трехсоттысячное войско Маодуня фактически не встретило сопротивления со стороны китайцев. Ибо в Китае в то время шла междоусобная война, в результате которой, в конце концов, пришла к власти династия Хань. Гуннская держава Модэ долго воевала с китайцами – с переменным успехом - но, в конце концов, добились от Китайской империи признания себя государством, равным во всем «Срединному». Отныне государи обеих держав именовали друг друга «братьями». Как писал академик Л. Н. Гумилев в своей книге «Хунну»: «Это был беспримерный успех для хуннов: до сих пор ни один кочевой князь не мечтал равняться с китайским императором».

В своем изданном в 1964 г. в Калькутте труде упомянутый выше индийский историк Рахул Санкритьяян с полным на то основанием писал, что «Маудун, как завоеватель, может быть фактически поставлен вровень с Киром, Дарием и Александром (Македонским – В. А. )». В послании китайскому императору Вэнь-ди (у Никонорова/Худякова: Хяо Вынь-ди) из династии Хань (датируемом периодом между 169 и 156 г. до Р. Х. ), Маодунь сам пишет о себе, что объединил все племена татар (тата, дада, да-дань) и создал великую державу скотоводов, что «двадцать шесть обширных стран, окружающих нас (гуннов – В. А. ), подчинены моей верховной власти и обязаны платить нам дань. Если не хочешь, чтобы мои люди прорвались через твою Великую стену, запрети своим китайцам со своей стороны подходить слишком близко к стене».

Вот так так! Получается, что гунны суть татары? «Темна вода во облацех», как говорили наши предки. . .

3. О сватовстве Модэ к императрице

Всю имеющуюся на сей день информацию о великом гуннском воителе Маодуне, этом удивительном правителе царства кибиток, стад и табунов, современникам и потомкам сообщили исключительно его противники-китайцы. Тем не менее, представляется очевидным, что Рахул Санкритьяян имел все основания ставить Модэ в один ряд с создателями «мировых» империй Киром, Дарием и Александром Македонским. Кир (Куруш) II (названный Санкритьяяном первым в этом ряду), перед своей гибелью в войне с массагетами, успел основать «мировую» персидскую державу Ахеменидов. Дарий (Дараявауш) I, сын Виштаспы (Гистаспа), восстановивший ее после периода смут, стал олицетворением, если не сказать, архетипом «царя царей» (т. е. императора) фактически всего Древнего Востока. Александр, царь Македонии, Египта и «всей Азии», конечно же, пленяет всякого, кто интересуется его личностью, гениальной решимостью, буйной фантазией и неудержимым полетом идей, опережающих его время (и потому недоступных пониманию даже его ближайшего окружения). Однако следует заметить: «варвар» Маодун превосходил великого эллинского завоевателя твердостью, осторожностью и обстоятельностью. Возможно, потому, что был, в отличие от македонского «царя Азии», не пришлым европейским «находником» (по выражению древнерусских летописей), а подлинным порождением этой чудовищно-громадной части света, которую так многие стремились покорить и до, и после Александра.

Создатель величайшей в мировой истории азиатской державы происходил из того же региона, и начал свою работу над созданием империи там же, где родился и начал создавать - задолго до него! - гуннскую империю Модэ. Речь идет не о «Потрясателе Вселенной» Чингис-хане (как, возможно, подумал уважаемый читатель), а о внуке Чингис-хана – хане всех монголов Хубилае. В XIII в. п. Р. Х. , через 1500 лет после Маодуня, этот внук монгольского «священного воителя» повелевал народами и племенами, жившими на территории от Волги до Китайского моря, от Сибири до индонезийского острова Суматра. Венецианский путешественник, купец (и, вероятнее всего, разведчик папы римского и Ордена бедных соратников Христа и Храма Соломонова, сиречь храмовников, или же тамплиеров), известный ныне всему миру Марко Поло, много лет верой-правдой служивший Великому хану (хакану, кагану, каану) при его дворе во многолюдном Ханбалыке (нынешнем Пекине), получил наглядное доказательство того, как далеко простиралась власть каана Хубилая (едва не завоевавшего даже далекую Японию). Ибо смог, под защитой врученной ему охранной золотой пайцзы «Владыки всей Вселенной», беспрепятственно проследовать через всю Азию домой в Европу.

Разумеется, шаньюй Маудун не выдерживает никакого сравнения с мудрым, просвещенным, глубоко религиозным и интересующимся философией кааном Хубилаем. Последний, вероятно, был, фактически, уже и не монголом, как, скажем, ранние хунну (если только они вообще были монголами), а метисом, с примесью крови какого-либо тюркского племени в жилах. Последнее не представляется особо удивительным, с учетом многоженства, практикуемым владыками кочевников. Зная из заслуживающих доверия источников, что во всех покоренных областях для гаремов князей и владык искали красивых девушек, что, под угрозой суровейших кар, все полонянки представлялись, в первую очередь, на рассмотрение владыки, понимаешь: забота о «чистоте крови» не играла сколько-нибудь существенной роли в мировоззрении правящих родов Центральной Азии. Не раз китайские принцессы, взятые в жены дикими тюркскими кочевниками, способствовали смягчению нравов своих «не знающих церемоний» варваров-мужей и рожали им сыновей, склонных к отвлеченным размышлениям. Попавшая в степной гарем красавица иранских или кавказских кровей вполне могла родить владельцу неисчислимых стад и табунов сына, ощущавшего в своих жилах наследие древней культуры и потому предъявлявшего к себе, к своей жизни, новые, неожиданные для кочевника требования.

Поэтому владыка хуннов Модэ-Бордур может быть оценен потомством лишь на основании совершенных им деяний, целого каталога зверств, насилий и побед, как и некоторые его преемники, сменившие Мотуна повелители гуннских «степных кентавров». Той же бесцеремонности (ведь «варвары не знают церемоний!»), беспощадности, грубости и бестактности. Тех же хитрости и лукавства. Той же непомерной кочевнической гордыни, для которой каменная стена - будь она даже Великой Китайской! - была таким же вечным вызовом, как красная тряпка - для разъяренного быка. Наиболее наглядной параллелью между Маодунем и Аттилой, подчеркивающей прямо-таки поразительное сходство судеб Маудуна и его великого потомка, представляется следующее. Настойчивые попытки обоих установить прочную и долговременную связь между основанной на зыбкой почве кочевой державы гуннской деспотией и устоявшейся императорской властью древних оседлых держав, опирающихся на традиции монархии, прошедшие проверку временем. Аттила гневался, грозил и, наконец, привел в движение десятки, сотни тысяч воинов, обрушив их на «мировую» Римскую империю, чтобы заполучить в жены Грату Юсту Гонорию, сестру западноримского императора Валентиниана III. Аналогичным образом и Маодунь, задолго до Аттилы, развязал кровопролитную, связанную с огромными потерями не только для противников гуннов, но и для самих гуннов, и, в конечном итоге, бессмысленную и безрезультатную войну с «мировой» Китайской империей из-за того, что императрица-регентша Хоу из рода Люй отказалась стать супругой гуннского шаньюя.

Правящие династии обеих держав переживали, в этой ранней фазе своего правления (дело происходило в 192 г. ), подъем, или, по Гумилеву, «взлет пассионарности». Пассионариями, «людьми длинной воли» были как тогдашние гуннские владыки царства хунну, так и китайские императоры из прославленной, основанной отважным начальником конницы, династии Хань, по которой китайцы были названы «ханьцами», и которой предстояло четыре столетия править Китаем. Императрица-регентша Люй-Хоу (Люй Чжи, Люй Тай-хоу, Гао-хэу), вдова императора Гао-ди, или Гао-цзу (известная также как «вдовствующая императрица Гао»), была, очевидно, слеплена из того же теста, что и Маодунь. Хотя она, как просвещенная, культурная, цивилизованная китаянка, разумеется, действовала не открыто, грубо и по-варварски, а изощренно-утонченно, с помощью хитроумных уловок. Люй-Хоу овдовела, когда ее сыну-престолонаследнику Лю Ину (впоследствии – императору Хуэй-ди) едва исполнилось семнадцать лет. И потому мать стала править за него и от его имени (а впоследствии – и от имени его сыновей, своих внуков). Как писал де Гроот: «Право на это ей давал классический, и, следовательно, священный принцип, согласно которому владение ребенка является имуществом его отца или его овдовевшей матери и что империя, и даже вся земля, является личным имуществом Сына Неба». Императрица Люй-хоу вписала свое имя в историю «Поднебесной» кровавыми иероглифами. Ибо проявила крайнюю жестокость к другим женам покойного императора Гао-цзу и их детям. При этом регентша-кровопийца старалась максимально усилить влияние в правительстве «Срединного государства» своего рода Люй в ущерб императорскому роду Лю. Регентша исподволь устраняла неугодных, используя яд и кинжал, и подсылала убийц к сводным братьям своего сына-императора Хуэй-ди. Люй-Хоу жестоко надругалась над Ци, другой бывшей женой (а точнее – наложницей, или побочной женой) покойного императора Гао-цзу. Наложнице отсекли ноги, руки, вырвали глаза, прижгли уши, дали вызывающее немоту снадобье и бросили ее гнить заживо в яму, полную нечистот. Изрубив предварительно в лапшу сыновей несчастной, Люй-Хоу заставила собственного сына-императора Хуэй-ди наблюдать за кровавой расправой. Император заболел от потрясения и, обвинив родную мать в неслыханной бесчеловечности, отказался впредь освящать своим именем творимые регентшей зверства. Он предался пьянству… и скоропостижно скончался, пережив отца всего-то на семь лет. Смерть сына поставила власть регентши-матери под угрозу. Но у энергичной императрицы нашлись опытные советники, да и сама она отличалась умом и сообразительностью, совсем как птица-говорун у Кира Булычева. Ведь оставались в живых другие жены умершего императора. Разыскав самого юного из принцев, рожденных одной из них от Гао-цзу, Люй-Хоу посадила десятилетнего сына побочной жены своего переселившегося в мир иной царственного супруга на престол. Тем самым, она обеспечила себе господство над Китаем. На что имела право, по де Грооту, «ибо классический принцип гласит, что ребенок побочной жены со всем, чем он владеет, является собственностью главной жены».

Обеспечив, таким способом, сохранение своей власти над «Срединным государством», кровожадная Люй-Хоу могла спокойно дожидаться, пока подрастет ее собственный внук, сын слабонервного и слишком впечатлительного Хуэй-ди. Чтобы, в назначенный срок, возвести на престол и его. Разумеется, для этого необходимо было удалить с престола «Сына Неба» (а точнее - сына наложницы), который был временно на этот трон посажен. Люй Хоу убила его собственными руками (повторив затем тот же «фокус» и с другим посаженным на престол «Сыном Неба» столь же сомнительного происхождения). Как видно, нравы, процветавшие при императорском дворе Китая, не слишком-то, по сути, отличались от нравов в «кибиточной ставке» шаньюев «диких» хунну. Впрочем, и полтысячелетия спустя нравы при дворах правителей Ветхого и Нового Рима мало чем отличались от нравов, царивших в ставке Аттилы. Читатель еще сможет в этом убедиться. И вот с этим-то высокородным чудищем, с этим демоном в женском обличье, шаньюй Модэ возмечтал разделить свое ложе! «По его понятиям, это означало, что Китайская империя должна пойти в приданое за супругой, и он надеялся таким образом приобрести весь Китай» (Гумилев).

Исключительно мирным путем, не пролив ни капли гуннской или китайской крови! Возможно, простодушный (несмотря на все свое природное лукавство) степной варвар просто не подозревал о том, что его матримониальный план мог оказаться для него куда опаснее, чем самый рискованный из совершенных им походов. Письмо шаньюя императрице Люй Хоу исполнено иронии и мужской самоуверенности – как сказали бы сегодня, маскулинности:

«Я, одинокий государь, не созданный для одинокой жизни, рожденный посреди рек и болот, выросший на обширных равнинах среди волов и лошадей, нередко пребывал в приграничных землях, желая как-нибудь совершить путешествие в Срединное государство. Твоему Величеству, вдовице, там так одиноко на престоле. Но и я, осиротелый, не могу стоять на собственных ногах и тоже живу в полном одиночестве. Ты в твоем старом дворце, и я здесь, мы, оба государя, влачим, следовательно, безрадостное существование, не имея ни в чем утешения для себя. Желаю то, что ты имеешь, променять на то, чего тебе не хватает». Существуют и другие варианты перевода этого письма. Например: «Сирый и дряхлый государь, рожденный посреди болот, выросший в степи между лошадьми и волами, несколько раз приходил к вашим пределам, желая прогуляться по Срединному государству. Государыня одинока на престоле. Сирый и дряхлый тоже живет в одиночестве. Оба государя живут в скуке, не имея ни в чем утешения для себя. Желаю то, что имею, променять на то, чего не имею». Согласитесь, смысл в этом варианте перевода не совсем такой, как в приведенном выше. Кстати говоря, «дряхлому» (в этом варианте) Маодуню, на момент написания письма жестокосердной Люй-Хоу, не было еще и 40.

Понять, насколько дерзким, наглым, неприличным были, с китайской точки зрения, тон и содержание послания Мотуна, можно, разумеется, лишь сравнив их с цветистыми подобострастными формулами, к которым китайские императоры и императрицы были приучены с детства. Да и принятый в азиатских державах витиеватый дипломатический стиль, достигший особой утонченности в древних Китае и Индии, естественно, резко отличался от откровенных высказываний, вроде содержащихся в письме шаньюя Маодуня. Поэтому китайские анналы сообщают, что императрица-мать Люй-Хоу так разгневалась, что вознамерилась сначала объявить всеобщую мобилизацию и двинуть свои армии против Модэ и его гуннских варваров. Она призвала своего любовника и главного советника Шань Ицзи, носившего титул Пиян-Хоу, и других преданных приближенных, чтобы решить, не следует ли им, не мешкая, четвертовать (вариант: обезглавить) гуннского посланника, доставившего ей столь дерзкое письмо. А затем - призвать все мужское население к оружию и напасть на гуннов-хунну.

Военачальник Фань Куай высказался первым, заявив, что надеется со стотысячной армией пройти центральную область хунну, уничтожив их. Тогда императрица поинтересовалась мнением Цзи (Ги) Бу. Тот заявил, что Фань Куаю надо отрубить голову за то, что он не спас императора: «Фань Куай заслужил отсечения головы! Когда он недавно с трехсотдвадцатитысячным войском подавлял восстание в уделе Дай, хунны воспользовались создавшимся положением и окружили нашего императора Гао в его столице городе Пьхин-чен (вариант: Пинчэн, Пьхинчин). Хотя Фань Куай обладал превосходством в силах, он оказался не в состоянии прорвать кольцо окружения и освободить императора. По всему миру об этом пели следующую песню:

«Под городом Пьхин-чен подлинно было горько;

Семь дней не имели пищи, не могли натягивать лука»

(О сложности перевода и толкования древних китайских текстов говорит, между прочим, и наличие другого варианта перевода той же самой песни:

«Под Пьхин-ченом царит большая нужда,

Семь дней уже без хлеба,

А Фан Куай уходит оттуда,

Даже не натянув лука»

Согласитесь, смысл несколько иной! – В. А. )

Звуки этой песни еще не отзвучали, раненые еще не излечились, и не встали с одра болезни, а Фан Куай, тем не менее, снова хочет привести державу в беспокойство и движение своим бессмысленным утверждением, что пройдет всего лишь с сотней тысяч воинов через всю хуннскую державу. Это, Государыня, чистый воды обман и ложь, произнесенная перед лицом твоим. На этих варваров ху следует смотреть как на диких животных, то есть, так же мало радоваться сказанным ими вежливым словам, как и обижаться на их злобные и грубые речи».

Эти слова пришлись по душе императрице. Она воскликнула: «Прекрасно!» и, склонив свой слух к речам Ги Бу, повелела Верховному Гостеприимцу (начальнику «посольского приказа») Чжан Цзэ написать (в тонких дипломатических выражениях) ответ, подчеркнув в нем, что она уже стара для брака с Маодунем. Вот содержание ее ответа на письмо Бордура:

«Шаньюй не забыл мое обветшалое обиталище (так нарочито уничижительно она писала не о своей резиденции, а о себе – В. А. ), но удостоил его письма. И теперь мое обветшалое обиталище охвачено страхом и ужасом! В эти дни моей жизни, когда меня оставляют последние силы, меня занимают разные мысли; я достигла уже преклонного возраста и страдаю одышкой. Мои зубы и волосы выпадают, в ходу теряю размер в шагах (т. е. , походка стала неровной, заплетающейся – В. А. ). Если шаньюй вследствие этого поймет меня как-то неправильно, ему не стоит из-за этого огорчаться, и не мое пришедшее в упадок обиталище тому виной; пусть же оно удостоится его прощения. Я, дряхлая вдовица, недостойна тебя, но владею двумя императорскими колесницами, запряженными двумя четверками лошадей, и, если ты и вправду не можешь стоять на собственных ногах, то я осмелюсь предложить тебе эти две колесницы, чтобы ты всегда мог ездить на них».

Автор настоящей книги признается, что привел текст переписки Маодуня и Люй-Хоу, переведя его на русский с немецкого перевода де Гроота, этого выдающегося синолога, приведшего, в отличие от многих других синологов, как письмо Модэ, так и ответ императрицы полностью, не пропустив при переводе ни одного иероглифа китайских источников. Этот исторический анекдот описан не менее чем в трех сборниках китайских документов, в том числе в «Ши Цзи» («Исторических записках») Сыма Цяня. Фигурирует он и в жизнеописании вельможи Ци Пу. Так что сомневаться в реальном, а не легендарном характере самого факта данной короткой «личной» переписки не приходится. Лишь текст писем, возможно, был впоследствии «дополнен» и немного «приукрашен».

Маодунь, лукавый и коварный по натуре, поначалу проглотил внешне столь вежливый, но недвусмысленный и издевательский отказ императрицы «вечного» Китая разделить с ним ложе. Он даже извинился в очередном коротком письме за то, что до сих пор не сумел научиться правилам китайской учтивости. Модэ попросил у государыни Люй-Хоу, фактически объявившей во всеуслышание весь гуннский народ стадом неразумных диких животных (вспомним столь же нелестную оценку гуннов ненавидящим и в то же время презирающим их, как демонские порождения, готоаланом Иорданом), на которых и обижаться-то не стоит, прощения и прислал ей в дар хуннских лошадей. Видимо, тонко намекнув тем самым, что и дряхлой вдовице, с ее заплетающейся походкой, лучше ездить на них, чем ходить. Мир был, казалось, восстановлен.

Заметим в скобках, что во всей этой истории обращает на себя следующее обстоятельство. В отличие от «просвещенных», «культурных», «цивилизованных» китайцев (и римлян), смотревших на гуннов как на «диких зверей», «неразумных животных», на которых человеку разумному даже обижаться не стоит, сами гуннские кочевники, при всем своем презрении к китайцам (равно как и римлянам, да и представителям других оседлых, земледельческих, цивилизаций), явно не сомневались в том, что те – не «звери», не «животные», а такие же люди, как и сами гунны. Что, впрочем, не мешало им, вольным кочевникам, глубоко презирать оседлых земледельцев, как рабов. Причем рабов вдвойне. Во-первых, потому что те, в условиях жестко централизованной имперской государственности, фактически прикрепленные к земле, не могли свободно сняться с места и переселиться куда-либо еще, по собственному желанию (да и прочные дома – не юрты, не кибитки, попробуй-ка поставь их на колеса да перевези в другое место! -, не говоря уже о каменных стенах, башнях и многоэтажных зданиях огромных городов, вроде Чанъяна, Лояна, Рима, Антиохии, Александрии или Константинополя!). И, во-вторых, потому что китайцы (как и римляне) платили своим властителям налоги и подати. Гуннские же вольные кочевники, хотя им и грозила казнь за неповиновение шаньюю на войне, нарушение военной дисциплины и уклонение от воинской службы (в случае объявления войны), никаких налогов и податей не платили. Наоборот, они имели право на свою законную часть военной добычи, а в мирное время управлялись не шаньюем, а своими родовыми старейшинами, по старым племенным законам. Они воспринимали себя, как свободных и самостоятельных людей, не ограниченных в передвижении и сражавшихся, как то и пристало свободным людям. В то время как оседлые китайцы сражались, на их взгляд, «словно толпа рабов». Аналогично относились варвары и к воинам, государственному строю и всему явно претившему им, «упорядоченному» жизненному укладу другой «просвещенной мировой» империи – Римской (как в ее западном, так и восточном «варианте»).

На сегодняшний день оседлая, городская цивилизация действительно стала мировой – не случайно нынешний глобализирующийся все стремительней единый мир (One World) именуют Мировой Деревней (а не Мировым Кочевьем!) -, в самом деле, а не в воображении глобально-имперских идеологов (как во времена древних Китая и Рима)! – оттеснила остатки кочевников-«варваров» на задворки обитаемого мира. И всем нам стала очевидной уязвимость этой формы цивилизации. Представьте себе на мгновение, что произойдет, если в современном многомиллионном мегаполисе на сутки вдруг отключат, скажем, газ, воду, электричество, тепло или хотя бы Интернет!… Возможно, «дикие кочевники» былых времен были в чем-то правы? Но, как говорится, история не знает сослагательного наклонения… Вернемся к нашим «диким» хунну и «цивилизованным» китайцам.

Уверенная, что мир с варварами восстановлен, Люй-Хоу, тем не менее, с целью закрепления достигнутого, как казалось ей, успеха, даже отправила в жены Модэ, для наполнения реальным содержанием ханьско-хуннского договора «о мире и родстве», одну из своих внучек. Однако же, не «настоящую» законную принцессу, а дитя любви своего сына с наложницей. Срочно возведенную, перед самым ее отъездом на «задворки мира», к человекообразным нелюдям-хуннам, в сан принцессы. Исключительно с целью придяния «подарку» большей ценности.

Приняв «подарок» с подобающими изъявлениями благодарности, гунны всей своей мощью обрушились на «Великую Хань». В ходе двух грабительских набегов (с севера и с запада) на пограничные китайские провинции, степные удальцы Модэ «ополонились челядью» (как выражались в таких случаях древнерусские летописцы) и возвратились в родные стойбища с бесчисленным полоном. Начатые затем неукротимым шаньюем крупномасштабные завоевательные войны в Средней и Центральной Азии полностью подтвердили приведенную нами выше характеристику Маудуна как завоевателя всемирно-исторического масштаба, данную ему индийским историком. Вызвав азиатское «Великое переселение народов», отнюдь не уступавшее по своему размаху, вызванному теми же гуннами значительно позднее, другому, европейскому, «Великому переселению народов».

Точно идентификацировать кочевые племена и народности не так-то просто даже в мирное время. Особенно если они обитают в столь отдаленных от нас областях и в столь далекие от нас времена. Когда же эти племена приходят в движение, начинают передвигаться, сталкиваться и перемешиваться в ходе военных конфликтов и завоеваний, точно установить уход одних из них и приход на их место других становится еще труднее.

Эпоха Маодуня приходится на чрезвычайно интересную с культурно-исторической точки зрения фазу истории Азии. На всем азиатском пространстве, между Двуречьем и Гангом еще жива память о македонском вторжении. По всей Азии еще сидят на престолах говорящие и пишущие по-гречески цари, процветают самоуправляющиеся грекомакедонские полисы - очаги эллинской цивилизации. На местных монетах греческие надписи красуются рядом с надписями на местных языках. А культура завоеванного в свое время Александром Македонским региона, объединенная собирательным понятием «гандхарская культура», «культура Гандхары», находится под явным греческим влиянием. Чтобы убедиться в этом, достаточно взглянуть на тогдашние статуи Будды Гаутамы (Шакьямуни-Сакьямуни, т. е. «мудреца из рода сакьев», или, иначе - саков, уже знакомых нам азиатских скифов) в т. н. «грекоиндийском», или «грекобактрийском» художественном стиле.

Все это нам известно не только из результатов археологических раскопок, но и на основании письменных, нумизматических, культурных, архитектурных и др. свидетельств. Например, колоссальных грекобактрийских статуй Будды в Афганистане, чье публичное и широко транслировавшееся варварское уничтожение воинствующими талибами справедливо возмутило весь культурный мир, как западный, так и восточный.

А вот о народах-создателях и носителях этой синкретической культуры, чьи судьбы и передвижения оказывали самое непосредственное воздействие и на грекоримскую Ойкумену, нам известно очень мало. А то немногое, что известно, мы черпаем, главным образом, из древних китайских хроник. Нам известно, что Модун напал на уже упоминавшийся нами кочевой народ юэчжей, или юечжей (опять-таки, китайское название), у которого в юности, как мы помним, он был заложником. Хотя, в-общем, юэчжей считают, как уже говорилось выше, иранской народностью, так называемыми «восточными сарматами», «восточными скифами» или «саками», по вопросу их точной этнической и языковой идентификации тоже не существует абсолютного единства мнений. Так, например, по мнению Рене Груссе, юэчжи были ветвью индоевропейцев (ариев), продвинувшихся в последнее тысячелетие дохристианской эры на Восток дальше всех других народностей арийского корня. Из Таримского бассейна, в оазисах которого надолго осели юэчжи, они, по мнению Груссе (а также Гумилева), были вытеснены в ходе вооруженных столкновений между китайцами и хунну в степях севернее гор Тянь-Шаня. После чего юэчжам, ослабленным тяжелыми ударами, нанесенными им шаньюем Маодунем, была уготована еще худшая судьба шаньюем Гиюем - сыном и преемником великого хуннского завоевателя. Хуннские конные лучники Гиюя, вероятнее всего, разбили панцирных конных копейщиков «восточных сарматов»-юэчжей тем же способом, каким впоследствии гуннские конные лучники Баламбера победили панцирных конных копейщиков «западных сарматов»-аланов в степях Понтиды, современного Северного Причерноморья. Гиюй (или Лаошань, как звали китайцы отпрыска великого Мотуна), рожденный им, вероятно от упомянутой выше китайской псведопринцессы, сразил (возможно, даже собственноручно) в бою Кидолу (Кидара), царя разбитых гуннами в пух и прах юэчжей. Гуннский шаньюй повелел изготовить из черепа побежденного чашу, из которой потом пил на пирах. Аналогичным образом впоследствии хан других степных кочевников, печенег-баджанак-пацинак Куря, велел сделать пиршественную чашу из черепа разбитого и убитого им русского князя Святослава Игоревича (считающегося традиционно потомком норманна-варяга Рюрика, но происходившего, скорее всего, из готского царского рода Амалов). Хан кочевых протоболгар Крум Грозный – из черепа разбитого им восточноримского императора Никифора I Геника. Каан монголов Темуджин, будущий Чингис-хан – из черепа побежденного им хана меркитов и т. д.

Обтешите череп батыря,

Что ль, на чашу на сивушную

(Сергей Есенин. «Песнь о Евпатии Коловрате»).

После битвы большая часть уцелевших от разгрома юэчжей во главе с сыном Кидолу, «утилизированного» или, точнее, «инструментализированного» хуннами описанным выше старым кочевничьиим способом, была вынуждена навсегда отказаться от возвращения в родные оазисы и бежать на восток. На территорию нынешнего Афганистана, до которого, правда, посчастливилось дойти не всем юэчжам.

Но тем, кому повезло, удалось, перейдя реку Яксарт (нынешнюю Сырдарью), добраться до северной окраины сегодняшнего Афганистана, где, на берегах Окса (нынешней Амударьи), располагалось эллинистическое Греко-Бактрийское царство – один из последних осколков «мировой» державы Александра Македонского. И находился древнейший центр торговли - Фергана (по-китайски: Давань), густонаселенная область, колыбель высокой эллинистической культуры, отнюдь не безлюдная степь, не ничейная земля. . . Перемещение одних народов в этой густо населенной области неизбежно вызывало перемещение других. Варвары хунну, гунны или ху, как их ни называй, привели своими боевыми действиями против юэчжей в движение буквально все и вся. Последние восточные грекомакедонские царства и иранское (хотя и сильно эллинизированное) Парфянское царство заколебались под ударами степных кочевников, напиравших на них с востока, под напором других кочевников. И, прежде чем смертельный удар поразил античный грекоримский мир в Европе, от удара той же кочевой неудержимой силы содрогнулась вся его эллинизированная периферия – от Инда до Хайберского прохода. Хорошо известного автору и, надо думать, многим из его читателей – тем, что постарше, с юности, по сводкам с фронта необъявленной войны в Афганистане, а кое-кому – и по собственному горькому опыту.

«Так все и будет происходить на протяжении всего хода истории, занимающей нас: малейшее потрясение на одной из самых крайних границ степи всегда будет влечь за собой самые неожиданные последствия на четырех концах этой громадной зоны вечных переселений» (Рене Груссе).

За 150 лет мирной (в основном) жизни грекобактрийские потомки приводивших некогда в страх и трепет всю Азию «среброщитных» фалангистов и неукротимых пельтастов македонского покорителя мира утратили былую боевую доблесть. Так, в военном отношении, их крайне низко оценивали китайцы: «народ (Греко-Бактрийского царства – В. А. ) слаб и боится войны». . . В 160 г. от Бактрии (нынешнего Афганистана) отпала Согдиана (нынешний Таджикистан), надо думать, не без помощи юэчжей. В 129 г. юэчжи без особого труда овладели самой Бактрией. «. . . и больше не помышляли о войне с гуннами, от которой им пришлось горько» (Л. Н. Гумилев).

Упомянутое выше выражение Рене Груссе «самые неожиданные последствия» никогда не пришло бы в голову китайскому писцу эпохи династии Хань и не было бы написано им черным лаком или тушью. Отстаиваемая им – упорно, непоколебимо и немилосердно - евроцентристская доктрина представляет именно Европу, этот полуостров (или, если быть точнее, мыс) на краю неизмеримо большего Азиатского материка, этот маленький отросток на гигантском теле континента Евразия, самой отдаленной, крайней и последней целью упомянутых Груссе переселений кочевых народов. Со всеми вытекающими тяжелейшими (для римской и неримской Европы) последствиями. Ибо народ, переселяющийся из бескрайних просторов Гоби и Великой Степи в Европу, обречен победить или умереть в тесноте европейских гор, полуостровов и морских заливов. Третьего не дано – «Терциум нон датур», как говорили древние римляне.

4. Долгий путь через столетия.

После смерти Маодуня (получившего-таки от ханьского императора Вэнь-ди «прощение» и подтверждение китайско-гуннского мирного договора, равно как и ценные дары) в 174 г. до Р. Х. , хуннским шаньюем стал уже упоминавшийся выше сын знаменитого воителя. Тоже знаменитый воитель, именуемый ханьцами Лаошань, своими же гуннскими соплеменниками - Гиюй, или Куюк (а может быть – Гуюк, что звучит, согласитесь, уже совсем по-монгольски). На данном этапе нашего повествования мы вновь принуждены бросить взгляд на события в Европе, переживавшей, в период правления (на другом конце света) Гиюя, великие времена. Пока Гиюй где-то далеко от благодатного Средиземноморья, за степями, лесами, горами, другими степями, другими горами поражал «мощью гуннского лука» один народ за другим, относясь к ним, как к охотничьим трофеям, Римская держава переживала период кризиса и реформ при братьях Гракхах. Пока неудержимый Лаошань атаковал и бил как кочевых, так и оседлых недругов, Иуда Маккавей руководил освободительной борьбой восставших иудеев против господства в Палестине эллинистических сирийских василевсов из династии великих Селевкидов, выродившихся потомков вышеупомянутого основателя богатой Антиохии - Селевка Никатора (Победителя), соратника и одного из преемников-диадохов Александра Македонского. Пока Публий Теренций Афр развлекал безудержно хохочущую римскую публику шуточками из комедии «Евнух», Гиюй, не чуждый плотских радостей, повелел прислать себе из Китая не только нежную принцессу, но и жирного евнуха (чтобы было кому ее развлекать, без особой порухи для чести гуннского шаньюя).

Этот евнух, с которым Лаошань, привыкший отдавать приказы настоящим мужчинам, поначалу и говорить-то не желал, постепенно, исподволь, добился при гуннском дворе немалого влияния. Именно он открыл Куюку глаза на слабости, присущие его могучему народу-воину. На слабости, которым бедные, простодушные воины будут подвержены во всех частях света и всегда, на протяжении тысячелетий.

Так, например, евнух сказал однажды Лаошаню, что тот, вне всякого сомнения - великий государь, но что Китай просто слишком богат для него. Ибо пятой части китайских богатств будет достаточно, чтобы перекупить у него, Гуюка, все его войско, без которого он, Гиюй, лишится всякой власти и могущества.

Сей умудренный жизнью (в том числе, придворной) муж (хотя и переставший быть мужем после оскопления) явно был не слишком-то высокого мнения о воинах. Но последующие столетия наглядно доказали правоту его слов, обращенных к шаньюю Куюку. Перегруженные богатой добычей, гунны стали проигрывать одну битву за другой, хотя раньше в аналогичных ситуациях неизменно одерживали победы. Другие недавние кочевники – арабы-мусульмане – проиграли православным христианам-франкам под предводительством Карла Мартелла в 732 г. битву при Пиктавии, современном Пуатье (а заодно – и утратили шанс завоевать «с налета» всю христианскую Европу), из-за того, что сражались хуже, чем прежде. Ибо думали больше о защите своих шатров с военной добычей. Алчные испанские конкистадоры Эрнандо Кортеса лишь с неимоверными усилиями и громадными потерями смогли вырваться в 1520 г. из осажденного индейцами-ацтеками Теночтитлана (нынешнего Мехико), утонув почти поголовно в каналах и озерах столицы Анауака. Ибо были обременены сверх меры награбленным индейским золотом. Вот она – «месть Монтесумы», поразившая жадных до золота испанских воинов в роковую «Ночь печали»! Германское Весеннее наступление в марте 1918 г. , на которое кайзер Вильгельм II и его генералитет возлагали столько надежд, захлебнулось из-за того, что голодные и оборванные германские солдаты, вместо расширения прорыва фронта западных союзников, предпочли задержаться «всерьез и надолго» на захваченных ими армейских складах англичан, американцев и французов, ломившихся от пищевого довольствия и от прочего добра…

На протяжении целого тысячелетия («с гаком») богатые и небогатые народы худо-бедно сосуществовали в Центральной Азии, в гораздо большей степени объединяемые, чем разъединяемые, оазисами и долинами рек. Однако, согласно китайским сообщениям, в достоверности которых нет оснований сомневаться, гунны, несмотря на эту взаимную близость, оставались чрезвычайно бедными. Именно вечная бедность гуннов делала их такими хорошими воинами. Ведь, как известно, хороших охотничьих (да и не только охотничьих) собак ни в коем случае не стоит перекармливать.

«Народ хунну ест мясо своего скота, пьет приготовленный из него отвар и одевается в шкуры. Поскольку скот живет водой и травами, народ кочует туда-сюда, как того требует смена времен года, и, следовательно, в случае возникновения опасности, весь состоит из опытных всадников и лучников; благополучно пережив опасности, народ вновь предается беззаботному существованию. А возложенные на него обязанности не обременительны, их даже легко исполнять, да и общение государя со своими министрами проходит просто и непринужденно, и эти советники редко сменяются.

Вся держава устроена как единое тело. Если умирает отец, сын или брат, оставшиеся в живых мужчины присваивают себе их вдов и женятся на них, поскольку для них невыносим всякий ущерб, который терпит племя (уменьшение численности гуннов вследствие убыли мужчин - производителей потомства - В. А. ). Данным обстоятельством объясняется то, что, несмотря на все смуты, от которых страдают хунну, снова и снова образуются племена (т. е. снова и снова образуются своего рода «силовые центры» - В. А. ).

В Поднебесной не женятся на вдовах отца или старших братьев, а разобщенность, споры и раздоры среди родственников очень велики, давая даже повод для убийств и для перехода в другие роды. Упадок правил жизни (т. е. нравов – В. А. ) у китайцев таков, что власть и подданные взирают друг на друга с обоюдной ненавистью и враждебностью. Силы живущих в Китае в высшей степени используются для постройки жилых зданий; сверх того, люди там должны расходовать свои силы на обработку земли и шелководство, чтобы было чем питаться и во что одеваться; кроме того, приходится строить каменные стены и города в целях обороны. Следовательно, в Китае в случае угрожающей опасности народ никогда не найдешь обученным и подготовленным к войне и борьбе, а в мирное время он всегда столь истощен, что способен заниматься своим ремеслом лишь вполсилы».

Это прямо-таки тацитовское зеркало, в которое предлагали поглядеться деградировавшим и изнеженным китайцам, было творением ни кого иного, как того самого евнуха. Скопца, присланного императором Вэнь-ди, вместе с очередной принцессой, в дар грозному шаньюю гуннов Лаошаню вскоре после восхождения Куюка на престол.

Китайская принцесса смирилась со своей судьбой с той же покорностью, но и с тем же достоинством, с каким смирялись со своей судьбой бесчисленные европейские принцессы, принужденные, из соображений государственной пользы и мудрости, пресловутого римского «рацио статус», делить ложе с безумными, страдающими сифилисом или половым бессилием монархами. А вот насильно сосланный к гуннам в ее свите евнух Цунь Хань Юе, ставший, с течением времени, советником могущественного хуннского шаньюя, не мог и не желал смириться со своей судьбой ссыльного. Гневаясь на сославшего его на край света императора Китая, скопец старался вредить ему, как, сколько и чем только мог. Юе начал осуществлять свой коварный план мести ханьскому «Сыну Неба» руками варваров-ху с того, что «научил шаньюевых приближенных завести книги, чтобы по числу обложить податью народ, скот и имущество», писал в «Хунну» Л. Н. Гумилев, со ссылкой на труд Н. Я. (Иакинфа) Бичурина «Собрание сочинений о народах, обитавших с Средней Азии в древние времена».

Вообще следует заметить, что, хотя критика обиженного на судьбу китайского скопца (или, как выражались в древности у нас на Руси – «каженника») в адрес своих соотечественников может показаться преувеличенной и слишком строгой, она, в целом, представляется вполне обоснованной. Аналогичным образом римский историк Публий Корнелий Тацит в своей «Германии» стремился показать своим изнеженным и чересчур приверженным «похотям плоти и гордыне житейской» римским согражданам, в чем и почему германцы-варвары превосходят римлян. И почему они когда-нибудь одержат над римлянами верх. Если, конечно, римляне не образумятся. И не вспомнят о своей исконной, древней доблести. Благодаря которой и смогли, собственно говоря, создать свою «всемирную» державу. Мы упоминаем критику китайцев евнухом Юе еще и по другой причине. Почти все, сказанное им о своих соплеменниках-китайцах, можно было бы отнести и к римлянам, которым пришлось впоследствии столкнуться в собственных пределах с потомками хуннов времен Лаошаня. Параллели между Китайской и Римской империями слишком очевидны, чтобы можно было их не замечать или замалчивать. Кочевой образ жизни, постоянная высокая боеготовность и неприхотливость во всех жизненных потребностях давали гуннам, каждый из которых был воином, кровно заинтересованном в военной победе, обещавшей ему гарантированную часть захваченной у врага добычи, преимущество даже в борьбе с высокоразвитыми государствами. «Мировыми» державами, обладавшими профессиональными армиями, обученными и возглавляемыми умными и опытными полководцами. Централизованными империями, оседлое население которых, однако, развратилось и выродилось, охваченное, в своих высших слоях, безумной похотью, неутолимой жаждой наслаждений и утех, а в низших, задавленных нуждой и даже нищетой – столь же безумной каждодневной борьбой за выживание. В целом же – стало глубоко равнодушным к общему благу, фактически не чувствуя себя причастным к государственным делам и государству, не считая это государство более «своим».

Одновременно с критикой недостатков и слабостей китайцев, проницательный евнух Юе указывал шаньюю Гиюю на исходящую от них опасность: «Численность хуннов… не может сравниться с населеннстью одной китайской области,… но они сильны потому, что имеют одеяние и пищу отличные и не зависят в этом от Китая. Ныне, шаньюй, ты изменяешь обычаи, любишь китайские вещи. Если Китай употребит только одну десятую часть вещей … то (все - В. А. ) до единого хунны будут на стороне Дома Хань. Получив от Китая шелковые и бумажные ткани, дерите одежды из них, бегая по колючим растениям, и тем показывайте, что такое одеяние прочностью не дойдет до шерстяного и кожаного одеяния. Получив от Китая съестное, не употребляйте его и тем показывайте, что вы сыр и молоко предпочитаете ему» (Гумилев со ссылкой на Халоуна, Менхен-Хельфена и Бичурина).

Ханьский Китай пережил крайне тяжелые времена постоянных гуннских вторжений в самую глубь «Небесной империи». Времена столь же свободных передвижений «конной нелюди» между китайскими мегаполисами, как если бы хунну, обращавшие на проклятия, посылаемые им вдогонку китайцами со стен и башен своих городов и крепостей, не больше внимания, чем на стрекотание кузнечиков или цикад, и захватившие «великое множество народа, скота и имущества» (Гумилев), кочевали где-нибудь в родной степи. Но вот у ханьского «Сына Неба» появился наконец мудрый советник, сумевший отвратить беду, насланную на Поднебесную сосланным из нее на край света евнухом Юе, в пылу гнева на «неблагодарное отечество», свойственного столь многим ренегатам. Звали этого мудрого советника Чао Цо. В китайских анналах он именовался «высоким предстоятелем семейства наследного принца». Если верить «Историческим запискам» («Ши Цзи») Сыма Цяня, благодаря своим способностям вести полемику, он стал любимцем наследника императорского престола. В семье наследника его прозвали «мешком знаний». Однако сей «высоколобый» интеллектуал вовсе не был «яйцеголовым», оторванным от практической жизни теоретиком.

Напротив, Чао Цо, совершенно не склонный витать в облаках, поставил себе целью исцелить все открытые язвы империи Хань. Он указывал на то, что гуннские войска превосходят китайские, прежде всего, качеством конского состава. Император У-ди сформировал многочисленное конное войско, но, как подчеркивал, в частности, Л. Н. Гумилев, китайская лошадь, малорослая, слабосильная, быстро устающая, тихоходная и маловыносливая, непривычная к горной езде, не способная обходиться скудным подножным кормом, «не могла равняться с крепкой неприхотливой гуннской лошадью».

Ханьские воины были, как правило, отбросами и подонками общества, которых сами китайцы называли «молодыми негодяями», нередко зачисляемыми в армию в наказание за совершенные преступления. Все мало-мальски «приличные» и «умные» старались, как и римляне поздней имперской эпохи, под любыми предлогами «откосить» от службы «в доблестных рядах». По мнению, изложенному «мешком знаний», в своей памятной записке, «молодые негодяи» не могли равняться с гуннами в способности переносить голод, жажду, холод и жару, песчаные бури или снежные бураны. Несмотря на добротное защитное вооружение (ватные стеганые латы), длинные пики (гуннские копья были короче), дальнобойные луки и многозарядные самострелы-«чо-ко-ну», китайцам удавалось добиваться военных успехов только в полевых сражениях на открытой и равнинной местности. Да и то, обладая не менее чем десятикратным превосходством над хуннской «нелюдью». И при наличии, наряду с конницей, также боевых колесниц и пехоты, вооруженной пиками и мечами. И вдобавок обученной драться в сомкнутых боевых порядках, наподобие греческой и македонской фаланги (к которой, в эпоху Поздней империи, возвратились и римляне).

И потому сам собой напрашивался вывод: гораздо эффективнее побивать варваров руками самих же варваров. К аналогичному выводу со временем пришли, хотя и слишком поздно – на другом краю Евразийского материка – и римляне. В заключение своей памятной записки, поданной им на Высочайшее имя, «мешок знаний», указывал на необходимость незамедлительно призвать на военную службу тысячи варваров, бежавших из родных степей от гуннов-хунну в «Срединное государство». Благодаря своему воспитанию, они с детства обладали теми же выдающими воинскими качествами, что и гунны. Необходимо было лишь снабдить их превосходным китайским оружием и ватными стегаными куртками для защиты от стрел. Вооружить их дальнобойными луками, облачить в доспехи. Назначить им в начальники самых даровитых и усердных китайских офицеров, родом из пограничных областей. Дать этим офицерам в помощь адьютантов из числа варваров, знакомых с их обычаями и воинскими навыками.

Кроме того, Чао Цо рекомендовал поселить вдоль ханьско-гуннской границы военных колонистов, которых римляне назвали бы их «социями» или «федератами» (союзниками), польско-литовские монархи и русские цари – «козаками» («казаками»), австрийские кайзеры «Священной Римской Империи (германской нации)» – «гренцерами» или «граничарами» - и тогда военное превосходство над варварами будет обеспечено…

Мудрый советник подчеркивал необходимость прекратить отряжать для несения пограничной службы осужденных преступников, купленных рабов и прочий сброд, как это вошло в обычай во времена династии Цинь (около 300 г. до Р. Х. – В. А. ). По его убеждению, от этих ненадежных во всех отношениях людей можно было ожидать только мятежных настроений. Вместо деятельного участия в отражении вражеских нападений, они лишь увеличивали беспокойство на границе. Но и содержание периодически нуждающихся в смене и потому дорогостоящих военных гарнизонов тоже не представлялось ему приемлемым решением. Единственным правильным решением он считал поселение вдоль границы добровольцев, освобожденных, в обмен на несение пограничной службы, от податей и принудительных работ. Чао Цо увтерждал: узнав о даровании им этих привилегий, к военным поселенцам будут присоединяться их друзья и сородичи. И постепенно сильные в обороне, воинственные, верные, надежные, преданные правительству крестьяне образуют целые кланы, способные и готовые оборонять, одновременно, со своими пашнями, границу «Поднебесной». Последствия принятия мер, рекомендованных «мешком знаний» (павшим, в конце концов, жертвой придворных интриг), имели всемирно-исторический характер. Началось все с того, что сформированные по совету Чао Цо кланы военных поселенцев, набранных, как было указано выше, из степных варваров, бежавших в «Поднебесную» от гуннов, получив от китайцев новое защитное и наступательное вооружение, решили «испытать его в деле». Отрабатывая свои «стипендии» (как называли оплату военных услуг своих варваров-«федератов» римляне), военные колонисты начали вторгаться в земли хунну. Пытаясь отнять у тех кое-что из своего добра, которое им пришлось бросить при своем поспешном бегстве от гуннов. В этом, с точки зрения поощрявшей их беспокоить хунну китайской стороны, была своя логика. Если бы военные колонисты оказались не способными предпринимать подобные попытки «вернуть свое» силой оружия, полученного от китайцев, стала бы очевидной их непригодность к выполнению предназначенной им «мешком знаний» роли. Но в результате участившихся пограничных стычек и набегов напряженность в ханьско-хуннских отношениях стала нарастать. Хунны возмущались и грозили ответными мерами. И тогда китайский император написал гуннскому царю очередное послание, являвшее собой еще один блестящий образец древней китайской дипломатической переписки – вежливой, лукавой и не просто умной, но прямо-таки мудрой и умиротворяющей – а как еще подобало опытному властителю писать к выскочке-новичку?

«Итак» - писал владыка всех «черноголовых» (древнее самоназвание китайцев - В. А. ) – «мы оба устраняем повод для наших прежних трений. Я выдаю тебе бежавший от тебя и задержанный мною народ, ты же больше не упоминаешь о Цин-ни и его сообщниках (принятых китайцами, в качестве военных поселенцев-«федератов», степняках, мстивших гуннам, от которых им пришлось бежать за Великую стену, набегами на гуннское приграничье с ханьской территории – В. А. ). Мне ведомо, что договоры императоров древних времен составлялись четко и ясно, и что они не проглатывали снова (т. е. не брали назад – В. А. ) данное ими слово. Итак, раз гуннский государь волит, чтобы под небесами царил всеобщий мир, то, после установления между нами мирных отношений, ханьский император не станет первым нарушать его».

Гунны продолжали одерживать победы (хотя и на других фронтах), удовлетворяясь, в отношении Китая, получением от ханьцев, «из сочувствия» к холодному климату в стране «великого северного соседа» (вот вам еще один образчик языка китайской дипломатии!) «проса и белого риса, парчи, шелка, хлопчатки и разных других вещей» (Иакинф Бичурин). Заметим мимоходом, что эта завуалированная под «подарки», «доброхотные даяния», или, выражаясь современным языком, «гуманитарную помощь», дань китайцев хуннам (просо для каши, похлебки и изготовления хмельного пива – вместо гуннских кумыса, тарасуна, арьки и арзы; белый рис – вместо творога и сыра; парча – вместо шерсти; шелк – вместо кожи; хлопчатая ткань – вместо овчины и др. ) содержала в себе «бомбу замедленного действия» (данное сравнение нисколько не является анахронизмом - порох в Китае был уже изобретен, им начиняли глиняные бомбы - В. А. ). Ибо приучала гуннов к «разным вещам» китайского происхождения. От чего их и предостерегал евнух Юе (как видно, тщетно)…

В том, что хунну придавали большое значение выдаче им перебежчиков, читатель еще убедится, когда узнает о переписке Аттилы с Римом и Константинополем. В данном вопросе позиция гуннов за пол-тысячелетия ничуть не изменилась. Что, на наш взгляд, лишний раз подтверждает точку зрения сторонников версии о происхождении гуннов Аттилы от древних хунну или сюнну. Но даже если последние и не были пращурами гуннов, то, во всяком случае, они, похоже, были их учителями.

И, как в случае невыдачи или выдачи с большой задержкой гуннских перебежчиков римлянами, так и в случае выдачи перебежчиков хуннам китайцами, полной ясности по этому вопросу у нас нет. Нам не известно, были ли перебежчики, в конце концов, выданы, несмотря на предусматривавший это договор. И выдачу каких именно перебежчиков гуннам китайцами этот договор предусматривал. Во всяком случае, такой авторитет, как Гумилев пишет: «Согласно договору, старые перебежчики не возвращались, но НОВЫЕ ПЕРЕХОДЫ ВОЗБРАНЯЛИСЬ (выделено нами – В. А. ) под страхом смертной казни».

Ханьские императоры воспользовавшись спокойствием, воцарившимся, наконец, на караванных путях, ведших через бассейн Тарима, добились блестящего результата. Они первыми наладили международные связи всемирного (по тогдашним понятиям) масштаба. Конечно, международные сношения существовали и ранее, но практически они поддерживались только по воде, по морям, и лишь теперь стали осуществляться и по суше. Верблюды, «корабли пустыни», без особого труда перевозили людей и товары на «дистанции огромного размера» - от сохранившейся доныне Заставы Нефритовых ворот Великой Китайской стены до Евфрата и до сирийских портов Средиземноморья (в первую очередь – Антиохии на Оронте). Китай узнал о Риме, Рим – о Китае. Ханьские императоры получили весьма обстоятельные и точные сведения о западных народах. Сирийские же и другие средиземноморские купцы столько узнали о «стране шелка» (Серике) и о путях, ведущих туда, в державу желтокожих «синов», что смогли сообщить одному из тогдашних географов – Марину Тирскому – множество любопытных подробностей и описаний караванных путей. И даже ученый грекоримлянин из Египта Клавдий Птолемей, знаменитый описатель «земного круга» и автор геоцентрической картины мироздания, счел их достойными включения в свою «Географию» - пожалуй, величайший (кроме, разве что «Географии» Страбона) труд по описанию Земли всех времен и народов.

Около 115 г. до Р. Х. ханьский «Сын Неба» У-ди - один из величайших императоров за всю историю Китая – послал на Запад высокообразованного «разведчика земли» по имени Чжан Цянь. Последний стал автором объемного (хотя и дошедшего до нас, к сожалению, лишь в виде цитат – правда, достаточно обширных), составленного на основании путевых заметок, описания западных стран. Приводимые Чжан Цянем (которому было также поручено приобрести в Даване жеребцов для разведения в Китае лошадей «небесной» породы, превосходящих хуннских лошадей по всем статьям) сведения касаются главным образом областей, прилегающих к Китаю и расположенных на территориях современных Афганистана и Ирана. Но он не обошел своим вниманием и степи между нынешним озером Балхаш, Аральским и Каспийским морем. Ханьский «земли разведчик» тщательно перечислял названия народностей, оценивал их численность, их способы ведения хозяйства и экономические возможности на уровне, вполне достойном уровня и кругозора современного экономиста. С богатым запасом ценнейшей для китайцев информации и с целым рядом заключенных с «западными варварами» выгодных торговых договоров возвратился, наконец, Чжан Цянь в Китай, к большому удовлетворению У-ди.

Согласно римскому историку Аннею Флору, в Рим ко двору императора Октавиана Августа (внучатого племянника Гая Юлия Цезаря, усыновленного великим полководцем) прибыло посольство из Китая, проведшее в пути 4 года. Причем цвет кожи послов служил убедительным доказательством тому, что живут они под иным небом, нежели римляне.

Согласно римскому энциклопедисту Плинию Старшему, каждый четвертый из сорока тысяч легионариев и ауксиливриев римского полководца Марка Лициния Красса, разбитых парфянскими конными латниками в битве при Каррах в 53 г. до Р. Х. , был угнан парфянами в Маргиану (юго-восток Туркмении-север Афганистана). Там эти римские воины, согласно Л. Н. Гумилеву, участвовали в Таласской битве с хуннами в 36 г. до Р. Х,, а впоследствии были поселены на территории Китая. Версия Гумилева подтверждается находками на территории современного Узбекистана римских табличек, оставленных воинами XV Аполлонова легиона и барельефов с изображениями римских воинов.

Как бы то ни было, на протяжении десятилетий шли, без особых помех со стороны гуннов, торговые караваны из Китая в «страну слонов» (Индию) и в страны Запада («Дацинь»), через Персию и Евфрат. В отношениях между Востоком и Западом была установлена столь важная новая веха, что, к примеру, известный немецкий синолог Фридрих Хирт даже предлагал разделить историю «Срединного государства» на две основные эпохи – до и после 115 г. до Р. Х. - поскольку до того Китай был полностью отрезан от всего остального мира, а, начиная с этого года, стал его частью.

Однако сменились всего три поколения, и около 25 г. ситуация в Таримской впадине начала ухудшаться. Регулярное караванное сообщение стало все чаще нарушаться из-за нападений степняков.

Империя Хань сделала последнее усилие. В 97 г. семидесятитысячное войско ханьского полководца Бань Чао (вероятно, в союзе с парфянским царем), перевалило, с целью наказать кочевников, тревожащих торговлю по Великому Шелковому пути, через горы Тянь-Шаня, разорив Среднюю Азию вплоть до Маргианы (нынешнего Мерва) и дойдя, согласно некоторым источникам, до Гирканского (Каспийского) моря. В Рим было направлено китайское посольство, добравшееся, однако, лишь до Месопотамии (Двуречья, современного Ирака). В дальнейшем положение продолжало ухудшаться. Слабые ханьские императоры становились все менее способными отгонять гуннов и других кочевников от ведшего через оазисы на запад Великого Шелкового пути (китайский шелк, способ изготовления которого держался в строжайшем секрете, пользовался огромным спросом у всех народов, ибо шелковая одежда предохраняла от паразитов). А лежащий южнее, более безопасный путь через пустыню оказался слишком трудным и тяжелым для торговых караванов. И все-таки, на протяжении жизни нескольких поколений землян «окно между Востоком и Западом» было открыто. Мост между ними оставался переброшенным. И по этому мосту шел постоянный обмен товарами, людьми и, надо полагать, идеями.

Ситуация была восстановлена лишь по прошествии более чем тысячелетия, при монгольских каанах из семейства Чингисидов, организовавших образцовую, по тем временам, систему охраняемых почтовых трактов и караванных дорог. Аналогичная система имелась и в древнеперсидской «мировой» державе Ахеменидов, но проложенные при них «царские дороги» достигали на Востоке только Средней Азии, не доходя до «Поднебесной».

Как бы то ни было, в лице ханьского императора У-ди, хунну получили во всех отношениях достойного противника, постигшего науку «вышибать клин клином» и, как сказано в Евангелии, «изгонять бесов силой князя бесовского». А вот попытки римлян отыскать в Европе «клин» для вышибания гуннского «клина», найти «князя бесовского», дабы изгнать гуннских «видимых бесов», оказались обреченными на неудачу.

III. ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ: НАРОД И РОД АТТИЛЫ

1. Последствия грозового разряда.

Если уважаемый читатель не забыл, мы с ним покинули дерущихся в Европе с римлянами гуннов около 434 г. п. Р. Х. Сразу же после того, как, по молитвам василиссы Евдок(с)ии, разразилась страшная гроза и гуннский царь Ругила (у Приска Панийского – Руа, он же - Роас) был отправлен грозовым разрядом, т. е. ударом молнии (?), в адское пекло, прежде чем смог причинить задуманный им вред Второму Риму – царственному граду Константина. В результате своевременно прогремевшего грозового разряда (?) существование столицы Восточной Римской империи – мегаполиса, в котором вероятно, лгали, воровали, изменяли, доносили и блудили больше, чем в каком-либо другом городе «мировой державы» вырождавшихся «потомков Ромула» (кроме, разве что, Первого, Ветхого, Рима на Тибре) – было продлено более чем на тысячелетие. До тех пор, пока турки-османы, далекие потомки или, во всяком случае, отдаленные родственники гуннов (если принять гипотезу, согласно которой гунны были тюрками) не положили в 1453 г. раз и навсегда конец римской государственной традиции на берегах Босфора, и царствующий град Константинополь не получил новых хозяев, переименовавших его в Истанбул (по-нашему - Стамбул). В последние годы жизни Ругила-Руа правил гуннами единолично. Ибо его брат-соправитель Октар (Охтар, Оптар, Уптар) умер за несколько лет до него. Поскольку после гибели Ругилы от грозового разряда (?) к власти над гуннами снова пришли 2 брата-соправителя – Аттила и Бледа – можно предположить, что к описываемому времени правление сразу двух царей было у гуннов в обычае. Эта любопытная форма правления (вероятно, задуманная в качестве системы сдержек и противовесов стремлению верховных правителей к неограниченной власти) была принята и у других народов. Например, у древних спартанцев, а также в Египте (в том числе - эллинистическом). Там временами правили брат и сестра (бывшие одновременно мужем и женой). Как, скажем, Птолемей XIV и Клеопатра VII (снискавшая себе, после устранения брата-мужа-соправителя, известность бурными романами с римскими полководцами Юлием Цезарем и Марком Антонием). Древней Спартой правили два царя. Древним Римом - два претора, а впоследствии - два консула. Древним Карфагеном – два «судьи»-суффет(ес)а (шофета). А карликовой горной республикой Сан-Марино чуть ли не со времен нашествия гуннов Аттилы на Италию до сих пор правят два капитана-регента (или, по-итальянски, капитани редженти).

Следует заметить, что в древних китайских списках правителей гуннских держав не сохранилось сведений о подобном двоецарствии. Хотя известно, что примерно в 127 г. до Р. Х. гуннский царь по имени Ичиго унаследовал власть не от отца, а от брата. С учетом многоженства наверняка имелись и прямые потомки мужского пола, которых, следовательно, обошли, передав власть царскому брату, в ущерб сыну. Картина становится еще более запутанной, если учесть, что у Октара и Ругилы, обоих ушедших в мир иной гуннских царей, было еще два брата – Мундзук (варианты: Мундиух, Мунчуг, Манджак, Омнудий, в венгерской традиции - Бендегуз) и Оэбарсий, (варианты: Оебарсий, Оиварсий, Оэварсий, Онварсий, Эрбазий, Айбарс). Причем Оиварсий был еще жив, когда умер Ругила (если верить упоминавшемуся нами выше Приску Панийскому, Оэварсий умер в 448 г. ). Следовательно, гунны предпочли передать власть брату своего умершего царя, в обход сына-царевича (а может быть – и двух сыновей-царевичей, если Мундзук был еще жив).

Единственное разумное объяснение столь беспорядочной формы наследования верховной власти над гуннами заключается, вероятнее всего, в той целесообразности, которая всегда была для хладнокровных гуннов высшим критерием принятия столь важных решений. Бледа (Блед, Блада, у Приска Панийского - Влида, в венгерской традиции - Буда) и Аттила (Атил, Атиль, Идиль, в германской традиции - Этцель) на момент смерти своего царственного дяди уже вышли из юношеского возраста. А удар (молнии?) хватил Ругилу, когда ему было лет под шестьдесят. Оба царевича наверняка успели принять участие не в одном десятке походов и битв, были известны всему гуннскому «народу-войску». И потому не было причин предпочесть братьям их дядю, тоже, вероятно, разменявшего к описываемому времени шестой десяток.

Как бы то ни было, сороколетний (вероятнее всего) Аттила, и Бледа (который, вероятно, был немного старше, ибо латинская «Галльская хроника 452 года» под 434 г. именует наследником Ругилы только Бледу) приняли вдвоем верховную власть над гуннами, и разделили ее. О том, как именно братья поделили власть, надежных, достоверных сведений не сохранилось. Согласно Приску, братья в период совместного владычества над гуннами принимали решения и вели переговоры с Римской империей совместно. В 441-442 гг. , по мнению уже упоминавшегося нами ирландского историка-византиниста Д. Б. Бьюри, Бледа правил на востоке гуннских владений, в то время как Аттила воевал на Западе. Факт захвата гуннами в 441-442 гг. большей части римской провинции Иллирик под совместным командованием Аттилы и Бледы общей картины, на наш взгляд, особо не меняет. Мы также склоняемся к мнению, что Бледа и Аттила разделили власть (как сделали еще Октар и Ругила) не по кругу задач, не по принципу, так сказать, «специализации», а по более целесообразному «географическому» принципу. Лишь в рамках подлинного, традиционного двоецарствия было возможно разделение функций между соправителями, в рамках которого один из них – скажем, Аттила, стал бы верховным военачальником, а другой – скажем, Бледа, верховным жрецом. Или же по принципу, в соответствии с которым один из них предводительствовал бы своим народом в дни мира, а другой – в дни войны. Как это было принято у некоторых германских племен, подчинявшихся в мирное время родовому старейшине-кунингу (выполнявшиму жреческие функции, тесно связанные с судебными), в военное же время – воеводе-герцогу, именовавшемуся по-латыни «дуксом» (вождем, полководцем). Но, вероятно, такая модель представлялась тогдашним гуннам слишком сложной. Тем более что к описываемому времени они завоевали слишком много чужих земель. И потому не было, с их точки зрения, ничего проще, чем разделить эту громадную и, вероятно, трудно контролируемую из одного центра территорию надвое. Последовав, кстати говоря, в этом отношении примеру своих врагов-римлян, также не раз деливших свою «мировую» державу то на две, то на три, то на четыре части.

Все античные источники сходятся в том, что Аттила и Бледа были членами высшего аристократического рода, к которому уже на протяжении многих поколений принадлежали все гуннские цари. Происходя из знатного семейства, все мужские отпрыски которого, по видимому, имели равные права на верховную власть.

Разумеется, только в теории. На практике же власти добивались только лучшие и сильнейшие, или, если угодно, самые беспощадные личности. А менее удачливых, оказавшихся «лишними» братьев и племянников, детей «побочных жен», наложниц и других нежелательных претендентов устраняли, как «балласт»… Но так ведь поступали не только у гуннов, но и в Древнем Египте, а если почитать, скажем, трагедии Уильяма Шекспира, то и в британском королевском доме…

Об этом было хорошо известно как Аттиле, так и Бледе. Но Бледа, если верить историкам, был веселым, обходительным, мягкосердечным человеком и потому не представлял опасности для брата-соправителя. Возможно, Бледе не могло и в голову прийти, что брат уберет именно его, такого безобидного и мирного. Но, каким бы безобидным ни был Бледа по натуре, в любой момент какая-либо придворная гуннская партия, стремясь избавиться от сильной личности – Аттилы – могла воспользоваться Бледой, как знаменем. Следовательно, Бледе надлежало умереть. Не потому, что брат Аттилы представлял опасность сам по себе, а, во избежание его превращения в номинального главу партии недругов Аттилы.

Иллириец Марцеллин Комит, придворный благоверного константинопольского императора Флавия Петра Савватия Юстиниана I Великого (причисленного христианской церковью к лику святых), составил хронику, охватывавшую период от вступления на престол Феодосия I (379) до первых лет царствования Юстиниана I (с 534 г. ). В ней он с удивительной, по тем временам, точностью фиксировал все важные события, происходившие на территории Восточной Римской империи. Он относит убийство Бледы к весне 445 г. , что соответствует мнению на этот счет большинства историков, опиравшихся на другие доказательства верности данной датировки – военные походы, посольские отчеты и т. д. Хотя современник событий Проспер Аквитанский (Тирон) указывал в своей хронике, что «Аттила, царь гуннов, Бледу, брата своего и соратника по царству, убил и его народы вынудил себе повиноваться» в 444 г. А «Галльская хроника 452 года» датирует убийство Бледы Аттилой 446 г. Если царе- и братоубийство все же произошло в 445 г. , как полагает большинство, то Аттила действительно, в соответствии с наиболее широко распространенным мнением, появился на свет где-то на востоке Европы в 395 г. , когда Римская империя была окончательно поделена надвое ее последним объединителем - императором Феодосием I Великим. Значит, к моменту принятия Аттилой единоличной власти над всеми гуннами ему должно было исполниться пятьдесят лет. До того он, как и ранее Октар, властвовал над западной половиной завоеванных гуннами земель, а Бледа, как и ранее Ругила – над восточной. Пример Ругилы, ставшего, в конце концов, единоличным правителем, наверняка пробудил в Аттиле стремление, подобно своему дяде, одним из ближайших соратников которого он был на протяжении стольких лет, подчинить своей власти всех гуннов. А со временем – и всю Европу. Ибо, после гибели Ругилы, несмотря на последствия его внезапной смерти (в первую очередь - отказ гуннов от похода на Константинополь), в Европе не было силы, способной самостоятельно успешно противостоять гуннам. Следовательно, от Аттилы требовалось добиться двух целей. Во-первых, суметь помешать противникам объединиться против гуннов. И, во-вторых, обеспечить гуннам наличие постоянных союзников, способных оказать «кентаврам» эффективную поддержку.

Ни Мундзук (если он к тому времени еще не умер), ни дядюшка Оэбарсий, судя по всему, и пальцем не пошевелили, чтобы помешать карьере честолюбивого гуннского князя, неудержимо и беспощадно рвавшегося к единовластию и полновластию. Именно благодаря занятой им в отношении племянника позиции благожелательного нейтралитета Оэбарсий, видимо, не только остался в живых, но и достиг почти семидесятилетнего возраста, весьма почтенного для гуннского воина. А вот о Мундзуке после 434 г. никаких сведений нет…

Хотя, с учетом способа захвата Аттилой единоличной и верховной власти над гуннами, не ведавший пощады и не останавливающийся ни перед чем, гуннский князь, на первый взгляд, напоминает своего далекого великого предшественника Маодуня, нельзя не заметить одного. Во времена Аттилы общественные формы гуннской жизни уже не были такими примитивными, как в эпоху проживания кочевников хунну в степях между рекой Орхон и Семиречьем.

Ограниченный кругом дядьев и племянников, достаточно бесконфликтный переход власти от первого ставшего читателю известным из нашей книги гуннского царя Баламбера-Баламира, через Басиха и Курсиха, под чьим руководством гуннские полчища вторглись на Ближний Восток (согласно труду В. П. Никонорова «Военное дело европейских гуннов в свете данных греко-латинской письменной традиции»), к Улдину. От Улдина - к мало известным царям Донату (довольно странное для гуннского кочевника типично римское и, вероятно, христианское – вдобавок! - имя) и Харатону. Последующий возврат власти представителям прямой линии, сыновьям Улдина - Октару и Ругиле… Все это наглядно демонстрирует нам, что традиции гуннской аристократии уже прочно устоялись. И что ее главный, центральный, правящий клан – «царский род» - снова передавал власть от поколения к поколению. Посторонние, «аутсайдеры» не имели никаких шансов дорваться до власти. Всякий узурпатор, будь он хоть семи пядей во лбу, разбил бы этот лоб о сплоченную фалангу правящего рода. Ибо всяким претензиям «со стороны» братья и сыновья Улдина противостояли безоговорочно, единым фронтом. Хотя в своих «семейных» отношениях не боялись запятнать себя братоубийством (а порой – даже отцеубийством). Гуннская аристократия включала не только мужей-воителей, хотя так может показаться, читая о состоящей, судя по источникам, лишь из военных походов и грабежей разгульной жизни, которую вели гунны (по крайней мере, в европейский период своей истории). Фрагмент из не сохранившегося в полном объеме труда Приска Панийского сообщает нам о захвате гуннами во Фракии шута римского военачальника готского (или аланского) происхождения Флавия Ардавура Аспара. Этот шут, карлик-маврусий (маврусиец, мавр, т. е. , в тогдашнем понимании - бербер, а не араб) по имени Зеркон, обрел нового хозяина в лице Бледы. Влида (в отличие от своего брата Аттилы) настолько полюбил Зеркона, что дал ему в жены знатную (!) девушку из гуннского благородного (!) семейства. И не просто знатную девушку, а бывшую придворную (!) царицы гуннов (т. е. главной жены Бледы), удаленную от двора из-за незначительной провинности. Для знатной девушки это было, вероятно, наказанием, а для придворного шута Зеркона – несомненно, знаком царского к нему благоволения. Но в данном случае интересно кое-что другое. У гуннской царицы был собственный двор, с придворными дамами!

Описание гуннских порядков, сохранившиеся в отчетах римских послов к варварским царям, уже не соответствует представлениям о безмятежно пасущих свои стада и табуны, скромных и неприхотливых азиатских гуннах. Но как нам следует оценивать уровень развития гуннского общества времен Аттилы? В какой мере о гуннах Аттилы можно говорить как о «варварах»? И если да, то на какой «ступени варварства» они стояли? Достигли ли они уже уровня других народов, которых грекоримляне тогда с традиционным пренебрежением именовали «варварами», или даже превзошли их?

Со времен поздней Римской империи и, пожалуй, до шестидесятых годов прошлого, ХХ века, все, кого ни возьми (ведь у гуннов своих историков, вроде бы, не было, как, вроде бы, не было и письменности – хотя Л. Н. Гумилев и утверждает обратное, ссылаясь на Иакинфа Бичурина, а тот – на некие китайские источники) в голос давали на этот вопрос ответ сугубо отрицательный. Европейцы (особенно западные) вообще, как известно, с грекоримских времен привыкли смотреть на кочевников свысока, с презрением. Хотя это презрение всегда было смешано со страхом, вызванным тяжелыми воспоминаниями о периодически захлестывавших гордую, самодовольную Европу волнах нашествий кочевников с Востока – сарматов, аланов, тех же гуннов, оногуров, кутригуров, акатиров-акациров, аваров, арабов, мадьяр, куманов, печенегов, турок-сельджуков, татаро-монголов, турок-османов. «Азиатские орды» традиционно считались у европейских историков чисто деструктивной, исключительно разрушительной силой, не имеющей и не признающей никаких ценностей и не способной создать собственной упорядоченной жизни, Порядка, а несущей миру только Хаос. Кстати говоря, от аналогичного высокомерия западноевропейских историков страдали и славяне. Им отказывали в способности создавать собственные государства и даже основывать собственные города. А там, где невозможно было не признать существование славянской государственности, ее создание приписывалось исключительно правящему слою германского происхождения. Восстали, скажем, в конце первой четверти VII в. п. Р. Х. приальпийские и моравские виниды (славяне) против аварского ига, тяготевшего над ними больше полувека, создав с целью объединения сил в борьбе против общего врага в Центральной Европе первую в истории славянскую державу. А западные историки тут же указывают, что создателем этой державы был доблестный Само - франк, т. е. германец (как гласит «Хроника Фредегара»).

Или возьмем «норманнскую теорию», в чьей правильности, кстати говоря, не сомневались - ни на йоту! - ни товарищ Карл Маркс, ни его верный ученик товарищ В. И. Ленин, ни правоверные историки-марксисты вроде М. Н. Покровского. Процветающие города западных (скажем, балтийских или полабских) славян, имевшие обширные международные торговые связи, объявлялись простыми «торжищами», становившимися городами лишь с того момента, когда отходили под высокую руку какого-либо германского князя или иного властителя. Для примера приведем лишь короткий фрагмент из работы Карла Маркса «Разоблачение дипломатической истории XIII века»: «… политика первых Рюриковичей коренным образом отличается от политики современной России. То была не более и не менее как политика германских варваров, наводнивших Европу… Готический (у Маркса gotisch, т. е. буквально «готский» - В. А. ) период истории России составляет, в частности, лишь одну из глав норманнских завоеваний (…) В отношении методов ведения войн и организации завоеваний первые Рюриковичи ничем не отличаются от норманнов в остальных странах Европы» (Карл Маркс).

С другой стороны, противники этой историографической модели тоже «перегибали палку», утверждая, что, якобы, товарищ Фридрих Энгельс писал, будто гунны достигли последней и высшей ступени варварства, став тем самым вровень с греками героического периода, осаждавшими Трою. В обоих случаях, как в случае греков, так и в случае гуннов, уверяли они – например, автор вышедшей в 1951 г. в Ленинграде книги «Очерк истории гуннов» советский историк и археолог А. Н. Бернштам -, имела место описанная Энгельсом в его «Происхождении семьи, частной собственности и государства» военная демократия, характеризовавшаяся наличием военного предводителя (василевса, т. е. царя), совета и народного собрания. Военной же эта демократия была потому, что именно война и подготовка к ней были обычным, повседневным и почти что единственным занятием народа, или, по выражению Энгельса – «регулярным промыслом», самой простой формой жизни. Но, призывая в свидетели Энгельса и ссылаясь на него, критики традиционных европейских (и китайских) представлений о гуннах как о слепой разрушительной силе странным образом забывали о кочевом строе жизни гуннов, в корне отличавшем их от аграрного, земледельческого строя греков героической эпохи. А богатство соседей, по Энгельсу, вызывало жадность, удовлетворяемую в форме грабительских войн, так что грабеж со временем стал представляться всему народу совершенно естественным, и, самое главное, самым простым занятием. Хотя, говоря о народах, достигших высшей степени варварства, Энгельс вовсе не ставил знака равенства между греками эпохи Одиссея, Ахиллеса, Агамемнона и гуннами, советские комментаторы труда Энгельса, увлеченные своим безудержным энтузиазмом, проводили параллели между Агамемноном и Аттилой. Тем самым всемерно поднимая гуннов на щит. Возможно, потому, что склонны были относить гуннов, входивших в многоплеменной и многоязычный союз, к предкам, или, по крайней мере, предшественникам «новой исторической общности – многонационального советского народа». Если не в этническом, то хотя бы в территориальном плане. Между тем, достаточно внимательно вчитаться в те пассажи из «Происхождения семьи, частной собственности и государства», на которые ссылались как А. Н. Бернштам, так и его критики, чтобы обнаружить следующее.

Товарищ Фридрих Энгельс, описывая народы, достигшие высшей ступени варварства (порога цивилизации), гуннов не упоминает ни единым словом:

«Высшая ступень (варварства, достигшими которой, по мнению Бернштама, Энгельс считал, наряду с греками и германцами, также гуннов – В. А. ). Начинается с плавки железной руды и переходит в цивилизацию в результате изобретения буквенного письма и применения его для записывания словесного творчества. Эта ступень, самостоятельно пройденная… лишь в восточном полушарии, более богата успехами в области производства, чем все предыдущие ступени, вместе взятые. К ней принадлежат греки героической эпохи, италийские племена незадолго до основания Рима, германцы Тацита, норманны времен викингов. Прежде всего мы впервые встречаем здесь плуг с железным лемехом, с домашним скотом в качестве тягловой силы; благодаря ему стало возможно земледелие в крупном размере, полеводство, а вместе с тем и практически неограниченное для тогдашних условий увеличение жизненных припасов; затем - корчевка леса и превращение его в пашню и луг, что опять-таки в широких масштабах невозможно было производить без железного топора и железной лопаты. А вместе с тем начался также быстрый рост населения, которое стало более густым на небольших пространствах. До возникновения полеводства должны были сложиться совершенно исключительные условия, чтобы полмиллиона людей позволило объединить себя под единым центральным руководством; этого, вероятно, никогда и не случалось.

Полный расцвет высшей ступени варварства выступает перед нами в поэмах Гомера, особенно в «Илиаде». Усовершенствованные железные орудия, кузнечный мех, ручная мельница, гончарный круг, изготовление растительного масла и виноделие, развитая обработка металлов, переходящая в художественное ремесло, повозка и боевая колесница, постройка судов из бревен и досок, зачатки архитектуры как искусства, города, окруженные зубчатыми стенами с башнями, гомеровский эпос и вся мифология — вот главное наследство, которое греки перенесли из варварства в цивилизацию. Сравнивая с этим данное Цезарем и даже Тацитом описание германцев, находившихся в начальной стадии той самой ступени культуры, из которой готовились перейти в более высокую гомеровские греки, мы видим, какое богатство достижений в развитии производства имеет высшая ступень варварства.

В поэмах Гомера мы находим греческие племена в большинстве случаев уже объединенными в небольшие народности, внутри которых роды, фратрии и племена все же еще вполне сохраняли свою самостоятельность. Они жили уже в городах, укрепленных стенами, численность населения увеличивалась вместе с ростом стад, распространением земледелия и зачатков ремесла, вместе с тем росли имущественные различия, а с ними и аристократический элемент внутри древней, первобытной демократии. Отдельные мелкие народности вели непрерывные войны за обладание лучшими землями, а также, разумеется, и ради военной добычи, рабство военнопленных было уже признанным институтом. Организация управления у этих племен и мелких народностей была следующей:

1. Постоянным органом власти был совет, буле, первоначально, по-видимому, состоявший из старейшин родов, позднее же, когда число последних слишком возросло - из избранной части этих старейшин, что давало возможность для развития и усиления аристократического элемента, так именно и изображает нам Дионисий совет героической эпохи, состоящим из знатных (. . . ). В важных вопросах совет принимал окончательные решения. Так, например, у Эсхила (в трагедии «Семеро против Фив» - В. А. ) совет города Фивы принимает решающее при создавшемся положении постановление устроить Этеоклу почетные похороны, а труп Полиника выбросить на съедение собакам. Впоследствии, когда было создано государство, этот совет превратился в сенат.

2. Народное собрание (агора). (…) У гомеровских греков это «окружение», употребляя старонемецкое судебное выражение (Umstand, что можно перевести и как «обстоятельство» – В. А. ), развилось уже в настоящее народное собрание, как это имело место также у древних германцев. Оно созывалось советом для решения важных вопросов; каждый мужчина мог брать слово. Решение принималось поднятием рук (у Эсхила в «Просительницах») или восклицаниями. Собранию принадлежала верховная власть в последней инстанции, ибо, как говорит Шеман («Греческие древности»), «когда идет речь о деле для выполнения которого требуется содействие народа, Гомер не указывает нам никакого способа, которым можно было бы принудить к этому народ против его воли». Ведь в то время, когда каждый взрослый мужчина в племени был воином, не существовало еще отделенной от народа публичной власти, которая могла бы быть ему противопоставлена.

Первобытная демократия находилась еще в полном расцвете, и из этого мы должны исходить при суждении о власти и положении как совета, так и басилея.

3. Военачальник (basileus). Маркс замечает по этому поводу «Европейские ученые, в большинстве своем прирожденные придворные лакеи, превращают басилея (так в русском переводе труда Энгельса именуется василевс – В. А. ) в монарха в современном смысле слова» (что, по Марксу и Энгельсу, со ссылкой на Моргана, не соответствует действительности – В. А. ).

Все должности были выборными в большинстве случаев внутри рода и постольку были наследственными в пределах последнего. При замещении освобождавшихся должностей постепенно стали отдавать предпочтение ближайшему сородичу - брату или сыну сестры, если не было причин обойти его. Поэтому, если у греков при господстве отцовского права должность басилея обычно переходила к сыну или к одному из сыновей, то это лишь доказывает, что сыновья здесь могли рассчитывать на наследование в силу народного избрания, но отнюдь не говорит о признании законным наследования помимо такого избрания. В данном случае мы находим у (…) греков лишь первый зародыш особых знатных семей внутри рода, (…). К тому же еще и первый зародыш будущего наследственного предводительства, или монархии. Поэтому следует предположить, что у греков басилей должен был либо избираться народом, либо же утверждаться его признанными органами - советом или агорой, как это практиковалось по отношению к римскому «царю» (rех).

В «Илиаде» «владыка мужей» Агамемнон выступает не как верховный царь греков, а как верховный командующий союзным войском перед осажденным городом. И на это его положение указывает в известном месте Одиссей, когда среди греков возникли раздоры: нехорошо многоначалие, один должен быть командующим и т. д. (дальше идет популярный стих с упоминанием о скипетре, но он был добавлен позднее). Одиссей не читает здесь лекции о форме правления, а требует повиновения главнокомандующему на войне. Для греков, которые под Троей представляли собой только войско, агора ведет себя достаточно демократично: Ахиллес, говоря о подарках, то есть о дележе добычи, всегда называет это делом не Агамемнона или какого-нибудь другого басилея, но «сынов ахеян», то есть народа (…)

Короче, «слово басилейя (василия - В. А. ), которое греческие писатели употребляют для обозначения гомеровской так называемой царской власти (потому что главный отличительный признак ее - военное предводительство), при наличии наряду с ней совета вождей и народного собрания означает только военную демократию» (Маркс). У басилея, помимо военных, были еще жреческие (священнические – В. А. ) и судейские полномочия; последние не были точно определены, первыми он обладал как верховный представитель племени или союза племен.

О гражданских, административных полномочиях никогда нет и речи, но, по-видимому, басилей по должности состоял членом совета. Таким образом, этимологически совершенно правильно переводить слово «басилей» немецким словом «Kоеnig», так как слово «Koеnig» (Kuning) происходит от Kuni (т. е «род» - В. А. ), Kunne и означает «старейшина рода». Но современному значению слова «Koеnig» (король) древнегреческое «басилей» совершенно не соответствует. Древнюю basileia Фукидид определенно называет patrike, то есть происходящей от родов, и говорит, что она обладала точно установленными, следовательно, ограниченными полномочиями. Аристотель также указывает, что basileia героической эпохи была предводительством над свободными, а басилей был военачальником, судьей и верховным жрецом; правительственной властью в позднейшем смысле он, следовательно, не обладал.

Мы видим, таким образом, в греческом строе героической эпохи древнюю родовую организацию еще в полной силе, но, вместе с тем, уже и начало разрушения ее: отцовское право с наследованием имущества детьми, что благоприятствовало накоплению богатств в семье и делало семью силой, противостоящей роду; обратное влияние имущественных различий на организацию управления посредством образования первых зародышей наследственной знати и царской власти; рабство сначала одних только военнопленных, но уже открывающее перспективу порабощения собственных соплеменников и даже членов своего рода; начавшееся уже вырождение древней войны племени против племени в систематический разбой на суше и на море в целях захвата скота, рабов и сокровищ, превращение этой войны в регулярный промысел, одним словом, восхваление и почитание богатства как высшего блага и злоупотребление древними родовыми порядками с целью оправдания насильственного грабежа богатств.

Недоставало еще только одного: учреждения, которое не только ограждало бы вновь приобретенные богатства отдельных лиц от коммунистических традиций родового строя, которое не только сделало бы прежде столь мало ценившуюся частную собственность священной и это освящение объявило бы высшей целью всякого человеческого общества, но и приложило бы печать всеобщего общественного признания к развивающимся одна за другой новым формам приобретения собственности, а значит и к непрерывно ускоряющемуся накоплению богатств; недоставало учреждения, которое увековечило бы не только начинающееся разделение общества на классы, но и право имущегокласса на эксплуатацию неимущего и господство первого над последним» (Фридрих Энгельс).

Нетрудно убедиться в том, что классик марксизма, говоря о народах, достигших «высшей ступени варварства», ни единым словом не обмолвился не только о гуннах, но и о тюркских и монгольских племенах, родах, народностях вообще. Мало того! Кочевников вообще он удоставивает только пары достаточно уничижительных упоминаний.

Например:

«На востоке средняя ступень варварства началась с приручения животных, дающих молоко и мясо, между тем как культура растений, по-видимому, еще очень долго в течение этого периода оставалась здесь неизвестной. Приручение и разведение скота и образование крупных стад, по-видимому, послужили причиной выделения арийцев и семитов из прочей массы варваров. У европейских и азиатских арийцев домашние животные имеют еще общие названия, культурные же растения - почти никогда. Образование стад вело к пастушеской жизни в пригодных для этого местах: у семитов - на травянистых равнинах вдоль Евфрата и Тигра, у арийцев — на подобных же равнинах Индии, а также вдоль Оксуса (Джейхуна, современной Амударьи - В. А. ) и Яксарта (Сейхуна, современной Сырдарьи - В. А. ), Дона и Днепра. Впервые приручение животных было достигнуто, по-видимому, на границах таких пастбищных областей. Позднейшим поколениям кажется поэтому, что пастушеские народы произошли из местностей, которые в действительности не только не могли быть колыбелью человечества, но, напротив, были почти непригодны к жизни для их диких предков и даже для людей, стоявших на низшей ступени варварства. Наоборот, после того как эти варвары, находящиеся на средней ступени, привыкли к пастушеской жизни, им никак не могло прийти в голову добровольно вернуться из травянистых речных долин в лесные области, в которых обитали их предки. И даже когда семиты и арийцы были оттеснены дальше, на север и запад, они не могли перебраться в западноазиатские и европейские лесистые местности раньше, чем возделывание злаков не дало им возможности прокармливать свой скот, особенно зимой, на этой менее благоприятной почве. Более чем вероятно, что возделывание злаков было вызвано здесь прежде всего потребностью в корме для скота и только впоследствии стало важным источником питания людей».

Или:

«На средней ступени варварства у пастушеских народов мы находим уже имущество в виде скота, которое при известной величине стада регулярно доставляет некоторый излишек над собственной потребностью; одновременно мы находим также разделение труда между пастушескими народами и отставшими племенами, не имеющими стад, следовательно, две рядом стоящие различные ступени производства и, значит, условия для регулярного обмена» (Фридрих Энгельс).

Выходит, по Энгельсу, «пастушеские» (кочевые) племена вообще не достигли даже «высшей ступени варварства», а «застряли» на его «средней ступени». К тому же из кочевников классик марксизма считает достойными упоминания лишь арийцев и семитов, но не тюрок или монголов (предполагаемых предков гуннов).

Но неужели же гунны действительнв вообще ни разу не упоминаются в «Происхождении семьи, частной собственности и государства»? Да нет, одно-единственное упоминание их мы все-таки нашли, хотя с трудом. Но не в связи с «высшей ступенью варварства», а в связи с практикой половых связей между родителями и детьми:

«Не только брат и сестра были первоначально мужем и женой, но и половая связь между родителями и детьми еще в настоящее время допускается у многих народов. Банкрофт ("Туземные племена тихоокеанских штатов Северной Америки", 1875, т. I) свидетельствует о существовании таких отношении у кавиаков на побережье Берингова пролива и у жителей острова Кадьяк близ Аляски, у тинне во внутренней части британской Северной Америки; Летурно дает сводку таких же фактов, встречающихся у индейцев-чиппевеев, у кукусов в Чили, у караибов, у каренов на Индокитайском полуострове; о рассказах древних греков и римлян о парфянах, персах, скифах, ГУННАХ (выделено нами – В. А. ) и др. нечего и говорить».

(Фридрих Энгельс).

Спрашивается: почто было огород городить? И ломать столько словесных копий?

Впрочем, советские историки-марксисты, вне всякого сомнения, добившиеся немалых достижений в деле археологических исследований гуннских древностей, сумели найти поистине диалектический выход из сложившейся ситуации. Решив вопрос следующим образом. Хотя гунны и не достигли той же самой «высшей ступени варварства», что и общество древнегреческих «благородных разбойников»-василевсов, но все же создали общество, более прогрессивное, чем античное греческое. Поскольку именно гунны дали решающий исторический толчок к уничтожению рабовладельческой Римской империи, ставшей к тому времени империей общесредиземноморской (хотя сам Энгельс – повторяем –, как и Маркс, приписывал эту заслугу другим варварам – германским).

Конечно же, в распоряжении старушки Клио имеется немало инструментов, способствующих осуществлению хода истории. И тот факт, что гунны уничтожением одной общественной формации (рабовладельческой) способствовали возникновению и утверждению на ее месте другой, новой формации (феодальной), вполне соответствует закономерностям развития человеческого общества. Так что не будем слишком строги к А. Н. Бернштаму, пусть и не ставшему кавалером Золотой Звезды Героя Социалистического Труда, но мужественно (насколько позволяли обстоятельства) защищавшему свою точку зрения, опираясь на авторитет классика марксизма. Что не помешало оппонентам марксиста Бернштама обвинить его в «евразийстве», считавшемся в сталинском СССР «реакционным антисоветским белогвардейским лжеучением». О чем недурно бы вспомнить нынешним неоевразийцам, пытающимся одновременно быть и сталинистами (хотя товарищ Сталин, встань он из могилы, поступил бы с ними круто). Несмотря на то, что был смертельно болен, Бернштам до последних дней своей жизни, самоотверженно занимался археологическими раскопками. С 1936 по 1956 гг. преподаватель Ленинградского государственного Университета был одновременно руководителем постоянно действующей археологической экспедиции Семиречье-Тянь-Шань-Памир-Фергана – воистину, «до последнего вздоха». Поэтому имя его достойно уважения…

Справедливости ради, следует заметить, что не менее яростной критике, чем А. Н. Бернаштам (об уровне этой «критики» свидетельствует хотя бы тот поистине анекдотический факт, что авторы разгромной антибернштамовской публикации в журнале «Советская археология» не удосужились даже дать правильное название его подвергнутой разгрому на заседании Ученого совета Института Истории Материальной Культуры Ленинградского государственного университета книги «Очерк истории гуннов», переименовав ее в «Очерки по истории гуннов»!), был подвергнут впоследствии и Л. Н. Гумилев. Но последнему, можно сказать, повезло - на момент публикации его книг «Хунну» и «Хунну в Китае», в постсталинскую эпоху, было, видно, дано указание сверху «смотреть на вопросы поширше, а к людЯм быть помягше». Да и советско-китайские отношения к тому времени настолько испортились, что резко отрицательное отношение «китайских товарищей» во главе с самим Председателем Мао к гуннам (на которого усердно ссылались в пятидесятые годы ХХ в. критики Бернштама) перестало кого-либо волновать в послесталинском СССР. Но это так, к слову. . .

Вне зависимости от того, прав ли был Фридрих Энгельс или ошибался, но, трудно опровергнуть его верного соратника и друга Карла Маркса. Последний объяснял снедающую гуннов (хотя сам этот этноним у классика не встречается) неутолимую жажду добычи и их стремление выжать из побежденных как можно больше золота в виде дани (вспомним жалобы блаженных Иеронима и Августина на гуннскую «ненасытную жажду золота») их кочевническим наследием. И утверждал в первом томе «Капитала»: «Кочевые народы первые развивают у себя форму денег, так как все их имущество находится в подвижной, следовательно, непосредственно отчуждаемой, форме и так как образ их жизни постоянно приводит их в соприкосновение с чужими общинами и тем побуждает к обмену продуктов. Люди нередко превращали самого человека в лице раба в первоначальный денежный материал, но никогда не превращали в этот материал землю».

Что же, в таком случае, оставалось делать кочевникам-гуннам, обреченным, по К. Марксу и Ф. Энгельсу, вечно гнаться за деньгами? Или, согласно античным источникам, вечно страдать от «ненасытной жажды золота» (как будто эта жажда золота была чужда огромному большинству населения грекоримского мира, не считая, разве что, парочки философов или христианских аскетов, не только на словах, но и на деле, искренне «не любящих ни мира, ни того, что в мире»!)? Только искать возможно большего числа контактов? Аттила был приговорен к товарообмену в силу того, что был кочевником. А вот оседлые Агамемнон, Менелай и Одиссей могли бы преспокойно оставаться дома, где для прекрасной Елены несомненно бы нашлась вполне равноценная замена.

2. Орлы, мечи и колдуны

В том, что хитроумный Одиссей со своими людьми на протяжении долгих лет блуждал по Внутреннему морю и никак не мог добраться до родного дома, было повинно не отсутствие у него компаса, а несогласие богов по поводу судьбы царя Итаки. Вот и пришлось страдальцу Лаэртиду испытать последствия раздоров бессмертных небожителей на собственной смертной, земной, так сказать, шкуре.

Если гунны действительно достигли той самой «высшей степени варварства», на которой стояли, по Энгельсу, гомеровские греки - завоеватели Трои (в первую очередь - Одиссей), они, тем не менее, не создали еще в своем коллективном воображении столь впечатляющего пантеона, столь величественного и строго специализированного «форума богов», как описанный Гомером в «Илиаде» и «Одиссее». Гунны обходились относительно скромным рядом больших и малых демонов (от которых, если верить Иордану, и произошли). Однако гунны, вне всякого сомнения, были суеверными. И потому не столь уж важно, почитали ли гунны те существа, которым они приписывали решающее влияние на все стороны своей кочевой жизни, богами или демонами.

Песчаную бурю, заставлявшую петь миллионы песчинок, вьюгу, завывавшую в тесном горном проходе – все это они принимали за глас демонов, духов земли или воздуха. Если гунны не стирали свою одежду (в чем их упрекали античные авторы; аналогичные упреки авторы средневековые адресовали впоследствии вероятным потомкам гуннов - татаро-монголам), то не из неопрятности, а из нежелания оскорбить демонов воды своей телесной нечистотой.

Смерть Ругилы от удара молнии была воспринята гуннами как дурное предзнаменование. Причем настолько зловещее, что гуннское войско обратилось вспять, отменив (или, во всяком случае, отложив) заблаговременно и тщательно подготовленный поход на Новый Рим. Когда, почти тысячелетие спустя, в 1241 г. , внезапно скончался Великий Хан Угедей (Октай), сын «Священного Воителя» каана Чингис-хана, главнокомандующий бесчисленного, состоящего главным образом из монгольских и тюркских племен конного войска, факта его смерти хватило для того, чтобы вся эта армия, только что разгромившая при Лигнице (Вальштатте) в Силезии объединенное польско-германское рыцарское войско, тотчас же обратилась вспять. А Чингис-хан во всем следовал прорицаниям гадателей, вынуждая своих штатных колдунов-шаманов прибегать к подлинным чудесам эквилибристики, манипулируя якобы волшебными посохами, на виду у всего войска. Дабы все воины, наблюдая до начала сражения за шаманскими фокусами, могли воочию убедиться в твердом намерении божественных сил даровать победу войску «Потрясателя Вселенной» из рода Борджигин.

Поэтому - не только ради поддержания престижа Бледы и Аттилы, преемников павшего от «громовой стрелы» Ругилы –, но и для сохранения уверенности в себе всего гуннского народа, вскоре после рокового удара молнии непременно должно было произойти еще нечто. Нечто, что бы показало степным наездникам: боги (демоны) вернули им свою благосклонность. И это нечто не заставило себя долго ждать. Был обретен «меч бога войны». Иордан излагает эту историю так:

«По внешнему виду низкорослый, с широкой грудью, с крупной головой и маленькими глазами, с редкой бородой, тронутый сединою, с приплюснутым носом, с отвратительным цветом [кожи], он (Аттила – В. А. ) являл все признаки своего происхождения. Хотя он по самой природе своей всегда отличался самонадеянностью, но она возросла в нем еще от находки Марсова меча, признававшегося священным у скифских (под «скифами» Иордан, подражая Приску Панийскому, имеет в виду гуннов – В. А. ) царей. Историк Приск рассказывает, что меч этот был открыт при таком случае. Некий пастух, говорит он, заметил, что одна телка из его стада хромает, но не находил причины ее ранения; озабоченный, он проследил кровавые следы, пока не приблизился к мечу, на который она, пока щипала траву, неосторожно наступила; пастух выкопал меч и тотчас же принес его Аттиле. Тот обрадовался приношению и, будучи без того высокомерным, возомнил, что поставлен владыкою всего мира и что через Марсов меч ему даровано могущество в войнах» («Гетика»).

У Приска Панийского, неоднократно упоминавшегося выше посланника восточноримского императора, много недель пребывавшего в непосредственной близости Аттилы, имеется дополнение к приведенному выше тексту, написанное им в связи с дарованием высокого почетного римского титула повелителю гуннов. Или «уннов», согласно Приску, писавшему свою «Готскую историю», в отличие от Иордана, не на латинском, а на греческом языке (иногда Приск, подражая языку «Истории» Геродота, именует уннов «скифами» или «царскими скифами»). Император Второго, Нового, Рима на Босфоре пожаловал Аттиле чин «военного магистра» - «магист(е)р милитум». Таким же званием были пожалованы упомянутые выше Гайна, Стилихон, готский вождь Аларих, захвативший и разграбивший, с третьего захода, в 410 г. Первый, Ветхий, Рим на Тибре (и многие другие восточно- и западноримские военачальники варварского происхождения). Пожалование титула римского полководца (формально - «главнокомандующего») варварским военным предводителям было, по сути, скрытой формой выплаты им римлянами дани. Поскольку «военному магистру» полагалось немалое жалованье, «столовые деньги» и прочее. Таким изощренным способом хитроумные римляне могли, не теряя лица, регулярно выплачивать Аттиле «отступное». Дань,считавшуюся формально не данью, а выплатой римским правительством римскому военному чиновнику установленного жалованья за верную службу Римской империи. Аналогично поступали, на другом конце Вселенной, хитроумные китайцы со «своими» хунну и другими варварами. Однако, по сообщению Приска, Аттиле (собиравшемуся идти войной на враждебную Римской империи Персидскую державу Сасанидов, сумевшую уже один раз отразить гуннское нашествие с помощью своих конных лучников, «заполнивших стрелами все пространство», успешно противопоставив гуннам гуннскую же тактику) римского титула «военного магистра» (вполне достаточного для удовлетворения честолюбия разных там аспаров, гайн, аларихов и стилихонов) показалось мало. «… теперь от римлян привозится ему (Аттиле – В. А. ) золото ради его (римского – В. А. ) почетного звания («магистр милитум» - В. А. ), а если он подчинит парфян, мидян и персов, то он уже не потерпит, чтобы римляне присваивали себе его власть (т. е. хвастались победами Аттилы, как своими, ссылаясь на присвоение ему римского военного чина, формально делавшее его римским полководцем, а одержанные им победы – как бы победами римского оружия – В. А. ), но открыто признает их своими рабами и предъявит к ним более тяжкие и невыносимые требования. Почет (…) состоял в звании римского полководца, ради которого Аттила принял от императора имя (?) прикрывающей (скрытой, завуалированной – В. А. ) дани, так что сборы (деньги, выколоченные римским императором из своих подданных для уплаты Аттиле – В. А. ) высылались ему под именем столовых денег, выдаваемых (римским - В. А. ) полководцам. Итак (…) после покорения мидян, парфян и персов Аттила сбросит с себя это имя («военного магистра» – В. А. ), которым римляне желают его называть, и звание, которым, как они полагают, они оказали ему почет, и принудит называть себя вместо (римского – В. А. ) полководца (римским – В. А. ) царем (императором – В. А. ). Ведь он уже раз сказал в сердцах, что для того (римского императора – В. А. ) его (императора – В. А. ) слуги — полководцы, а его (самого Аттилы – В. А. ) полководцы равны по чести с римскими императорами. Недолго спустя последует и увеличение настоящего его могущества. Знамение этого дал сам бог (войны? – В. А. ), открывший аресов меч, который считался священным и чтился скифскими царями, как посвященный владыке войн, но еще в древние времена исчез, а затем был вновь найден при помощи коровы».

Приведем, для сравнения и вящей убедительности, другой вариант перевода того же самого фрагмента «Готской истории» Приска:

«… Аттила, по легком покорении Персии, не воротится оттуда приятелем Римлян, а владыкою их. Ныне он получает от них золото по званию (которое от них имеет), но если он покорит и Мидов, и Парфов, и Персов, то он не будет более терпеть, чтоб Римляне уклонялись от его власти. Считая их своими рабами, он будет им давать самые тяжкие и нестерпимые повеления. Упомянутое Константиолом звание есть достоинство Римского полководца, за которое Аттила согласился получать от царя положенное (римским - В. А. ) полководцам жалованье (…) покорив Мидов (мидийцев - В. А. ), Парфов (парфян - В. А. ) и Персов, Аттила свергнет с себя имя и достоинство, которым Римляне думали почтить его, и принудит их, вместо полководца, называть себя царем; ибо он сказал уже, во гневе своем, что полководцы царя (римского императора - В. А. ) его рабы, а его (Аттилы - В. А. ) полководцы равны царствующим над Римлянами, что настоящее его могущество распространится в скором времени еще более, и что это знаменует ему Бог, явивший меч Марсов, который у Скифских царей почитается священным. Сей меч уважается ими, как посвященный Богу войны, и в древние времена он исчез, а теперь был случайно открыт быком» (Приск).

У Приска Панийского достало ума не усомниться в подлинности этой истории с чудесным обретением меча бога войны (явно почитаемого гуннами, вопреки утверждениям Мурада Агджи и др. «пантуранистов» или «пантюркистов», что тюрки, включая гуннов, якобы издавна почитали лишь Единого Небесного Бога). Во всяком случае, не сделать этого публично, перед лицом грозного Аттилы. Донельзя разгневанного дошедшими до него слухами, что один из римских послов в беседе с гуннами позволил себе усомниться в сопоставимости римского императора и повелителя гуннов, назвав первого – богом (и это - через полторы сотни лет после признания христианства государственной религией Римской империи!), а Аттилу – всего лишь человеком.

Возможно, новоримский посол, побывавший в ставке Аттилы, слишком буквально воспринял рассказ об обретении «меча бога войны». В котором в несколько прикрытом от непосвященных виде описывался определенный ритуал, проведенный гуннским правителем для подтверждения законности своей власти, а бык (телка, корова) при этом играл(а) примерно ту же роль, что и отобранный для жертвоприношения конь, за которым следовали воины царя в ходе проводившейся с той же целью индийской ашвамедхи (древнего арийского обряда жертвоприношения коня). В Ирландии при избрании короля (царя - «ри», или «риага» - аналога «рига», или «рикса» кельтов-галлов европейского материка) приносили в жертву кобылу или быка. Наибольшее же сходство описанное Приском событие обнаруживает с преданиями ираноязычных осетин, считающихся наследниками тех аланов (асов), что ушли на Северный Кавказ.

Кстати говоря, аналогичные сказания о чудесном обретении божественного меча и связанные с ним культово-магические практики бытовали и у других ираноязычных племен - скифов, аланов, равно как и иных «варварских» народов древности.

Так, например, о подобном культе меча, символизирующего бога войны, у скифов (у которых рукоятки втыкаемых в землю для поклонения мечей имели форму фаллоса) сообщал Геродот: «Аресу (богу войны – В. А. ) же (скифы - В. А. ) совершают жертвоприношения следующим образом. В каждой скифской области по округам воздвигнуты такие святилища Аресу: горы хвороста нагромождены одна на другую на пространстве длиной и шириной почти в три стадии, в высоту же меньше. Наверху устроена четырехугольная площадка; три стороны ее отвесны, а с четвертой есть доступ. От непогоды сооружение постоянно оседает, и потому приходится ежегодно наваливать сюда по полтораста возов хвороста. На каждом таком холме водружен древний железный меч. Это и есть кумир Ареса. Этому-то мечу ежегодно приносят в жертву коней и рогатый скот, и даже еще больше, чем прочим богам. Из каждой сотни пленников обрекают в жертву одного человека, но не тем способом, как скот, а по иному обряду. Головы пленников сначала окропляют вином, и жертвы закалываются над сосудом. Затем несут кровь на верх кучи хвороста и окропляют ею меч» (История. IV, 62).

Сходный культ меча, согласно Аммиану Марцеллину, сохранялся у аланов: «Нет у них ни храмов, ни святилищ, нельзя увидеть покрытого соломой шалаша, но они втыкают в землю по варварскому обычаю обнаженный меч и благоговейно поклоняются ему, как Марсу, покровителю стран, в которых они кочуют» (Римская история. XXXI, 2, 23). Возможно, как раз на связь с этим древним культом обнаженного меча указывал и Иордан, описывая со слов Приска, находку «Марсова меча, признававшегося священным у скифских царей» («Гетика». 183).

О поклонении скифов мечу упоминает и «Вольтер древности» Лукиан Самосатский в своем сочинении «Токсарид или Дружба», в котором скиф, в частности, говорит: «Клянусь Ветром и Мечом (…) Мы же, всякий раз как клянемся Ветром и Мечом, призываем Ветер как виновника жизни, а Меч – поскольку он приносит смерть». Геродот описывает скифское святилище бога войны как каменное сооружение со скифским мечом по центру. О скифском культе меча писал в 305 г. христианский историк Арнобий.

В нордической (т. е. северогерманской) «Саге о Вёльсунгах» некий незнакомец, в котором по описанию узнается бог мертвецов и шаманов Один-Вотан-Вуотан-Воден-Водан-Воданаз, придя в палаты Вёльсунга во время сватовства его дочери Сигню и конунга (царя - в значении, аналогичном гомеровскому басилею-василевсу – В. А. ) гаутов (готов?) Сиггейра, воткнул меч в родовое дерево. Многие воины пытались извлечь меч из древесного ствола, но удалось это лишь Сигмунду. Желавший завладеть этим мечом Сиггейр, заманив в засаду Вёльсунга, убил его и обрек на смерть его сыновей. Спасшийся Сигмунд вместе со своим сыном Синфьотли мстит Сиггейру, а когда первый раз их схватили и заживо погребли в кургане, Сигню тайком бросила им этот меч. С помощью волшебного меча они выбрались из кургана, убили Сиггейра, и Сигмунд возвращает себе царство. В последней битве против него выходит тот же незнакомец, и меч Сигмунда разбивается о копье Одина (Гунгнир-Гунгнер, на котором приносятся клятвы, заключаются договоры и держится весь мир). Впоследствии из осколков волшебного меча, сохраненных женой Сигмунда Хьёрдис (Йордис), кузнец-исполин Регин выковал для Сигурда-Сигфрида-Сейфрида-Зигфрида-Зейфрида меч Грам (в более поздней «Песни о Нибелунгах» - Бальмунг, в музыкально-драматической тетралогии Рихарда Вагнера «Кольцо Нибелунга» - Нотунг), которым Сигурд сразил обернувшегося драконом великана Фафни(ра)-Фафнера, сторожившего зловещий золотой клад демонов тумана Нибелунгов-Нифлунгов, приносящий, в силу наложенного на золото проклятия, гибель всем своим владельцам.

Наибольшую известность, благодаря рыцарским романам, получили предания о волшебном мече под названием Эскалибур-Экскалибур-Калибурн, извлеченном из камня Артуром Пендрагоном (Драконоголовым), что указывало на Артура как на будущего короля бриттов (логров). А также легенды о другом волшебном мече, полученном Артуром, уже ставшим королем бриттов, от таинственной «озерной девы». Истоки артуровского эпоса, в частности мотив меча, исследователи ищут не только в кельтской, но и в аланской или скифо-сарматской традициях (продолженной в традиции потомков сарматов-аланов-асов-ясов – осетин-иронов, имеющих сходное сказание о волшебном мече Батраза, вошедшее в общекавказский нартский эпос). Как нам уже известно, аланы были соседями готов в Северном Причерноморье. Во время переселения готов на запад (частью - под давлением гуннов, частью – вместе с гуннами), аланы оставались их ближайшими военными союзниками. И в грандиозной битве с римлянами под Адрианополем в 378 г. (где готы и аланы - вероятно, не без гуннской помощи - общими силами разбили войско императора восточной половины Римской «мировой» державы Валента II). И в Паннонии, где готы составили с аланами «двойной народ». И - одно время – в римской Галлии, где римлянам, используя свою испытанную политику «разделяй и властвуй», удалось, по крайней мере, разделить готов с аланами (хотя римлянам уже не хватило сил, чтобы властвовать над ними). И в римской Испании - память об этом периоде сохранилась в названии Каталония-Каталания (т. е. Готоалания).

В этот легендарно-мифологический ряд вполне логично вписывается сообщенная Приском и повторенная ссылающимся на Приска Иорданом история обретения Аттилой «Марсова меча».

Ранее Иордан сообщал о поклонении готов Марсу (римскому богу войны, аналогу греческого Ареса-Арея, чей культ имел фракийское происхождение), которого они «постоянно ублажали жесточайшим культом (жертвою ему было умерщвление пленных), полагая, что возглавителя войн пристойно умилостивлять пролитием человеческой крови» («Гетика». 41). Советский историк Е. Ч. Скржинская замечает, что «Здесь Иордан приписывает предкам готов культ бога войны Арея фракийского, процветавший у гетов (не германского, а фракийского племени, с которыми Иордан отождествляет готов, дабы придать готской истории больше древности и величия - В. А. )». Однако Гервиг Вольфрам, сопоставляя это с преданием о мече Тюрфинге, сохраненным в эддической «Песни о Хлёде», а также в «Саге о Хервёр и Хейдреке», предполагает, что и в самом деле «готским богом был фракийско-скифский Арес-Марс, воплощение народа и страны в образе меча».

«Но что же говорили готы об этом боге? Ответ оказывается достаточно неожиданным. Отождествление готов и гетов из псевдологического превратилось в серьезное. Гутонский (готский – В. А. ) бог войны – вероятно, одна из форм проявления германского *Tiwaz (Тиуса-Тиу-Циу-Тюра – В. А. ), получил у причерноморско-дунайских готов также имя Марс, или Арес. В пользу этого говорят некоторые наблюдения: многочисленные упоминания готского Марса, или Ареса. До сих пор существует баварско-австрийский ирхтаг (Irchtag – вторник, Dienstag – день Dings-Zio-Tius), что не имеет никакого отношения к архиеретику Арию, но зато однозначно связывается с богом войны Аресом и его подлинным местом в небесной неделе. Рунический алфавит позволяет реконструировать готское *Teiws (читается: tius). Этот верховный бог, наследник гутонской и скифско-гетской традиций, мог западнее Днестра называться также Тервингом (вспомним один из этнонимов вестготов – тервинги). Скандинавская песнь о битве с гуннами сохранила именно слово Tyrfingr (Тюрфинг-Тирфинг - В. А. ), и как название страны готов, и как готский вечный меч. Образ меча – не германское и тем более не скандинавское явление, а конкретное воплощение причерноморского Марса-Ареса любой этнической принадлежности. Песня о битве с гуннами как свидетельство столь интенсивной религиозной аккультурации уже потому достоверна, что источник хорошо сохранил и другие традиции готов-кочевников» (С. А. Данилко).

Учитывая значение, явно придававшееся Аттилой истории с чудесным обретением меча, можно сделать вывод о том, насколько царь гуннов и его народ верили в подобные знамения. И о том, в какой степени от этих знамений зависел их боевой дух. Данное обстоятельство можно объяснить только одним. Гуннские военные кампании все еще оставались, по сути своей, грабительскими набегами, «походами за зипунами» (так выражались в аналогичных случаях казаки Стеньки Разина - как полагают, отдаленные потомки готов, некогда осевших в Северном Причерноморье). Ведь на гуннов никто не нападал. Им не приходилось защищать свою «национальную территорию», ареал с четкими границами. Со времен ухода из родных степей Центральной Азии на Запад, гунны только этими военными походами и жили. Как морские разбойники в один прекрасный день могли внезапно утратить вкус к пиратскому ремеслу и направить ход своего парусника к какому-нибудь уединенному острову, чтобы мирно прожить там остаток своих дней, так и встреченное со стороны подвергшихся нападению народов сильное сопротивление, предсказания оракула или дурные предзнаменования вполне могли повернуть, переориентировать гуннский завоевательный поход с Востока на Запад. Обратив грандиозный грабительский рейд целого варварского народа на расстояние во много тысяч римских миль (или китайских ли) вспять, превратив его во всеобщее отступление.

В этом плане огромная ответственность лежала на жрецах, или, точнее, на шаманах гуннского народа, призванных толковать всевозможные знамения. Ибо от их истолкования зависели судьбы военных кампаний. Одновременно это повышало статус и могущество шаманов. Они могли, при определенных обстоятельствах, становиться опасными даже для гуннских царей. Согласно сохранившимся источникам, гуннские жрецы по своему положению не уступали гуннской знати, т. е. ближайшему окружению гуннских владык, пользуясь у последних большим уважением и почетом. Смысл их предсказаний оставался непонятным гуннскому простонародью. Ибо шаманы предсказывали будущее, гадая по трещинам, образующимся на брошенных в пламя костра бычьих лопатках. Порой они (как древнегреческие и древнеримские жрецы) гадали по внутренностям животных. Или же по сырым, не очищенным от жил и плоти, костям, не подвергнутым предварительно термической обработке. Разумеется, таким способом гуннские «знатоки тайной науки» могли предсказать все, что от них хотели услышать те или иные «группы влияния», или «заказчики». Причем именно в данный конкретный момент. Если же гуннским владыкам не нравилось предсказание «костного оракула», они могли объявить гадателей подкупленными или неспособными правильно толковать волю богов, духов или демонов, как кому больше нравится. После чего проштрафившихся «лжепророков» можно было со спокойной совестью казнить, как не справившихся с поставленной задачей. Заменив их другими гадателями, более «способными (угадать тайное желание властей предержащих)». И дело с концом!

Тот факт, что для кочевников животные, в первую очередь - домашний скот, имели столь большое значение, а их кости играли роль своеобразной «гадательной книги», «книги для чтения будущего», не должен представляться удивительным. Ведь вся повседневная жизнь гуннов зависела, главным образом, от их скота. Именно скот был их основным источником существования. Война, какой бы прибыльной она ни была,оставалась для них лишь временным, побочным, «сезонным» занятием. Они предавались ему, так сказать, в чрезвычайных, исключительных обстоятельствах (хотя и все чаще). Обычаи и ритуалы же складывались, на протяжении столетий, и не в военном стане, а на пастбищах в местах родных кочевий.

Дикие животные, не входившие в постоянный жизненный круг гуннов, смешивались ими с демонами или давали последним, в представлении кочевников, внешнюю форму, зримый облик, в котором те являлись людям. Причем в гуннских народных верованиях фигурировала даже совершенно безобидная для человека дичь – например, олени, лани или горные козлы. Ибо благоволящие людям добрые духи охотно принимали облик этих диких, но не опасных для человека животных.

Хотя результаты археологических раскопок до сих пор не смогли внести достаточно весомого вклада в восстановление картины религиозной жизни гуннов, в их ходе были найдены артефакты, разбросанные вдоль всего долгого пути, которым гунны шли «от стен недвижного Китая» на далекий Запад, до частоколов, башен и валов римского лимеса-лимита. А именно - фигурки тотемных животных, изготовленные из бронзы и других металлов, истолковываемые как принадлежности шаманского культа. С помощью этих небольших по размеру, но практически неразрушимых, металлических фигурок шаманы в ходе своих камланий, в сочетании с магическими заклинаниями и ритуальными действиями (например, битьем в колдовской бубен), привлекали добрых духов. Отгоняя в то же время злобных демонов, отражая вредоносную магию враждебных сил (скажем, жрецов военного противника) и наводя, в свою очередь, порчу на супостатов. Эти металлические фигурки, нашитые на кожаную или матерчатую основу, покрывали наряды шаманов, делая их похожими на чешуйчатую броню тяжелой конницы степных кочевников и народов, ведших от кочевников свое происхождение (вроде ираноязычных парфян). Гуннские удальцы носили их в боях и походах в качестве амулетов-оберегов.

Особое значение приобрел, очевидно, в связи с возвышением Аттилы, тотем и символ орла. «Мотив орла пользуется таким же широким распространением, как и исследованные нами всадническо-кочевнические элементы, и встречается как в мужских, так и в женских погребениях представителей ведущего социального строя гуннской властной структуры. Чаще всего это голова хищной птицы как pars pro toto (лат. часть вместо целого - В. А. ), и только в редких случаях – изображение всей птицы целиком. . . Данное обстоятельство может быть объяснено лишь выдающимся значением орла в магической картине мира того ведущего слоя, чьи княжеские погребения находят со столь однородным инвентарем от Казахстана до Венской впадины» (Йоахим Вернер).

Наиболее впечатляющим в сообщении маститого мюнхенского ученого представляется очерченное им мысленно огромное пространство, на котором были найдены артефакты. От Казахстана, территорий перед Джунгарскими воротами, земель вокруг озера Байкал, с которых начинается бескрайняя степь, до впадины Венского бассейна, предгорья Венского леса. Насколько простиралась степь, настолько же простиралась власть этого исполненного неисчерпаемой энергии гуннского народа. Повсюду, где простиралась степь, гунны чувствовали поддержку своих духов или же богов и, в то же время, свою подчиненность им.

Кроме того, Йоахим Вернер упоминал находки, сделанные археологами за пределами очерченного им в приведенном выше фрагменте пространства, между реками Виадром (современным Одером) и Вистулой, служащие свидетельством того, что власть гуннов простиралась до Янтарного (Балтийского) моря. Могилы с погребальными дарами из областей, прилегающих к Рену-Рейну, добытыми гуннами в боях с бургундами и в походе к берегам Лигера-Луары (о чем еще пойдет речь далее). Однако же, ядром и сердцевиной гуннской кочевой державы оставалась неизменно степь. А священной «птицей смерти» представителей правящего слоя гуннов – где бы они ни были и где бы ни воевали – странным образом оставался сопровождавший их как в земном, так и в потустороннем мире орел. Орел, считающийся у нас, хотя и хищной, но все-таки преимущественно горной птицей (чем и объясняется устойчивое для русского языка словосочетание «горный орел»; лишь советская эпоха нас обогатила песней про «степного, сизого орла»).

Подобно тому, как спустя полтора тысячелетия орел стал символом мечты о мировом господстве идеологов германского нацизма, так и вожди конного воинства гуннских кочевников, в силу аналогичных причин, также испытывали непреодолимую тягу к этой «царственной птице». Орел служил наглядным воплощением претензий на мировое господство. Воплощением царственной алчности, чуждого всякой морали стремления к власти любой ценой (вспомним «Волю к власти» Фридриха Ницше), находящего порой (само)оправдание в любовно культивируемых представлениях о собственном (бого)избранничестве, благородстве и превосходстве над другими народами, превосходстве «сверхлюдей» над «недочеловеками».

Аммиан Марцеллин не упоминал гуннских орлов (скорее всего, памятуя об аналогичной роли орла – птицы Зевса-Юпитера – в римско-эллинском мире, которой мы еще коснемся ниже). Но он явно догадывался о хищной алчности и беспощадности как о существенных чертах гуннской политики, явно не сдерживаемой религиозными соображениями, но окрыляемой суевериями. Причем, хотя орла, конечно, почитали все гунны, но в комплексе их верований он не мог служить всем и каждому. Орла изображали, прежде всего, на вооружении и поясах, но также на предметах конской сбруи гуннской знати, ибо гунны совершенно ясно сознавали, как важны для них кони в дальних завоевательных походах.

И все-таки, довольно странным представляется то обстоятельство, что именно орлиные мотивы были самыми распространенными среди мотивов гуннского «звериного» стиля. Ведь на центральноазиатской родине гуннов - там, где они жили вперемешку или по соседству с самыми разными тюркскими и монгольскими народностями, орел вовсе не играл столь важной роли. Ни в фольклоре, ни в быту. В сказках, преданиях и исторических повествованиях тамошних народов гораздо чаще фигурируют вороны и лисы, зайцы, тигры и змеи, чем орлы. Можно, следовательно, предположить, что орел стал тотемом гуннского правящего слоя и его излюбленным символом лишь тогда, когда гунны отправились в свой великий завоевательный поход на Запад. В культурах Древнего Востока и Римской «мировой» империи орел – «царь птиц», к тому времени уже давно стал символом, эмблемой обладателя верховной власти. Орел был птицей-вестником всевышнего бога или главы пантеона – как греческого Зевса и римского Юпитера, так и индийских богов Индры и Вишну (Гаруда). Не говоря уже о божествах религий древнего Ирана – например, Ахуры Мазды (Оромазда, Арамазда, Ормузда). Орел был и любимой птицей бога огня Агни, занимавшего столь важное место в мифическом мире индоарийских богов ведической эпохи.

В представлениях древних народов орел был тесно связан с громом и молнией. Его изображали с молниями и громовым перуном (греч. фармакон, санскр. ваджра) в когтях. При этом самого орла – носителя молний – молния никогда не поражает, и, согласно народным поверьям, блеск орлиных клювов различим даже сквозь самые плотные и темные грозовые тучи. Гунны, как и другие народы, кочевавшие в открытой степи, не имея защиты от молний, бессильно ожидавшие в своих открытых всем ветрам шатрах милости или немилости от повелителей небесных бурь, не могли не почитать громовника-орла. Орла почитали как грозовую птицу и метателя молний, в качестве особого священного животного – птицы, приближенной к миру богов или, по крайней мере, духов. Когда же хунну, наконец, ощутили себя достаточно сильными для того, чтобы самим обрушиться грозой, через безлюдную степь, на города густо населенной Европы, на пути у них встали римские ауксилиарии и легионарии, с чьих боевых значков грозил пришельцам тот же громовник-орел.

Следовательно, коль скоро Аттила считал себя равным римским императорам и мечтал о том времени, когда никто больше не посмеет отказать ему в императорском титуле, речь для него шла уже не только о том, чтобы стать императором, но и о том, чтобы орлы, служащие сильнейшему, верховному владыке, служили теперь лишь ему.

«Исключительность, с которой орел в находках эпохи Аттилы используется в качестве изобразительного мотива, является самым убедительным указанием на существование целого мира представлений, в котором эта царственная птица олицетворяла верховное божество и Творца Вселенной» (Вернер).

Но, если орлы были исключительным символом властей предержащих, если носить украшения с этим символом счастья и победы и брать их с собой в мир иной, было дозволено лишь представителям правящей верхушки – гуннским князьям и вождям – то спрашивается: какими символами и оберегами украшало себя гуннское простонародье? Предположение, что простой гунн, рядовой конный воин, «черная кость», вообще-то, вряд ли много размышлял об устройстве Вселенной, сотворении мира и божественных иерархиях, кажется, не слишком далеко от истины. Однако даже самый последний гуннский конник был, вне всякого сомнения, не в меньшей мере, чем гуннские князья и воеводы, вовлечен в Большую Азартную Игру, ставкой в которой была власть над всем обитаемым миром. Над миром, который гунны твердо намеревались покорить. Этот гуннский конник находился на чужбине, в чуждом мире, ежедневно грозившем ему гибелью. Какие же обереги он брал с собой в поход с далекой родины? Какие амулеты получал он в путь-дорогу от любящей матери, если принадлежал уже ко второму поколению, если появился на свет уже во время Великого переселения гуннского племени на Запад?

Найти ответ на этот непростой вопрос помогли археологические раскопки гуннских могильников времен расцвета державы Аттилы. Их результаты дают нам достаточно ясный ответ (особенно, если сравнить их с результатами филологических и иероглифических головоломных построений и чисто умозрительных спекуляций на основе письменных источников). Совместными усилиями археологов (главным образом, советских и венгерских) удалось составить представление о религиозных воззрениях гуннов.

О них свидетельствует вполне определенная и бросающаяся в глаза группа артефактов, найденных среди предметов гуннского погребального инвентаря. Речь идет о небольших шариках и каменных бусинах, подвешенных к гуннскому «короткому» (по выражению китайских летописцев) оружию – в первую очередь, мечам и кинжалам, и, совершенно очевидно, не имевших никакого практического значения с точки зрения боевого применения и хранения клинкового оружия. Ученые считают их магическими подвесками к мечам. То, что мечу придавалось совершенно особое значение, явствует из истории с обретением гуннским пастухом, с помощью быка или коровы, «меча бога войны», изложенной нами выше. Меч (или, если угодно, палаш) был для гуннов совершенно необходимым ударным оружием (хотя они имели на вооружении также боевые ножи, копья, клевцы и булавы). Конь и меч (или же мечи – согласно Никонорову и Худякову, многие гуннские воины имели не один, а два меча – длинный и короткий), наряду с луком и стрелами, были вернейшими друзьями и товарищами гуннов, предметами их военного обихода. Образуя, так сказать, самую суть и основу существования всего гуннского народа, преисполненного решимости жить исключительно войной и грабежом.

Целый ряд материалов особенно подходил для изготовления из них магических подвесок к мечам. Подвески могли быть сделаны из скромного серого камня, добытого, возможно, на родине гуннов, в горах Центральной Азии. Однако гуннские подвески, судя по всему, выполняли свои охранительные функции и в случае, если представляли собой не древние амулеты из дикого камня, а стеклянные бусины, не сотворенные бессмертными богами или духами (как камень), а изготовленные смертными людьми. Значит, решающее значение имел не материал, из которого были изготовлены подвески, а какие-то практические или символические процедуры, манипуляции, произведенные над ними гуннскими шаманами, прежде чем признать их способными защищать владельца меча или оказывать положительное воздействие на меч как таковой и на исход сражения с его боевым применением.

Эти подвески к мечам встречаются повсюду, где находят иные свидетельства пребывания гуннов. Например, человеческие черепа, деформированные типичным гуннским (упомянутым еще античными источниками) образом. Или характерные для гуннов металлические зеркала, не разбивавшиеся и не ломавшиеся, даже проехав в седле своего владельца хоть пол-света. Гуннские древности датируются 800-летним периодом – начиная с эпохи Модэ-Маодуня и его дальних завоевательных походов. Их находят в захоронениях, разбросанных на огромном пространстве – от нашей Оренбургской области до могильника Сентеш-Киштёке (считающегося гуннско-сарматским, т. е. гунноаланским могильником) в Венгрии. Близ Магнитогорска на Южном Урале археологи нашли магическую подвеску к длинному мечу «сарматского типа», изготовленную из полудрагоценного камня халцедона. В Астраханской области – подвеску к гуннскому луку в виде стеклянной бусины. Близ немецкого города Веймара (Тюрингия) – темно-зеленую каменную бусину, подвешенную к мечу длиной 115 см с навершием эфеса из халцедона. В отчетах археологических экспедиций о раскопках упоминаются аналогичные гуннские древности, найденные, среди предметов могильного инвентаря, также в Казахстане, на Северном Кавказе, в Крыму, под польскими городами Краковом и Вроцлавом, в Венгрии, под Веной, в Нижней Австрии, Рейнско-Гессенской области Германии, Восточной и Северной Франции и т. д. и т. п. – везде, где побывали гунны.

Гуннский народ-войско, с боями прошедший пол-света, под защитой и при поддержке крохотных оберегов, под предводительством владык, верящих в безраздельное могущество божественных орлов, вне всякого сомнения, не был народом без религии, как думал или утверждал о нем Аммиан Марцеллин. Гунны были народом, религией которого была война. Верить для народа гуннов означало воевать. Смысл своего существования он видел в завоевании победы и добычи.

Но для того, чтобы воевать, побеждать и захватывать военную добычу, гунны нуждались в оружии. И нет никаких оснований полагать, что все искусно изготовленные и украшенные мечи, найденные археологами в гуннских погребениях и, вне всякого сомнения, состоявшие на вооружении гуннских «кентавров», были выкованы еще на территории современного Казахстана. Разумеется, в китайских источниках неоднократно упоминаются гуннские мечи. Но в них идет речь и о том, что китайское оружие и китайские доспехи были гораздо качественней, лучше гуннских (что признавали, кстати говоря, и сами гунны). Великолепное оружие, с которым гуннские «конные дьяволы» вторглись в римскую Европу, мечи, которые они так любили, что подвешивали к навершиям их рукоятей амулеты и иные обереги; эти почитавшиеся, как святыни, драгоценные мечи были, видимо, изготовлены в Передней Азии, в оружейных мастерских древнего Ирана, родины божественного ковача Каве, где их выковали искусные кузнецы – наследники давних арийских традиций.

В условиях бедной и примитивной кочевой жизни такой меч считался величайшей драгоценностью. Ведь он был не только ценен сам по себе, но и делал своего владельца способным одерживать победы и захватывать добычу. Во мраке и серости кочевой жизни меч сиял как святыня, несмотря на свое зловещее, кровавое предназначение.

На Западе особое сакральное значение придавалось мечам-«кладенцам» древних германских, славянских и кельтских героев (вспомним Тюрфинг-Тирфинг, Грам, Бальмунг, Нотунг, Эскалибур, Тисону, Дюрандаль, Коладу, Альтэклер, Пресьёз, Жуайёз и др. ), а также «карающему мечу», «мечу правосудия», которым палач приводил в исполнение вынесенный преступнику судом смертный приговор. Мечу приписывали черты живого существа, распространяя почитание меча также на процесс его изготовления, и на кузнеца-ковача, создателя священного меча. Даже в эпоху позднего Средневековья в своеобразном исландском народном сообществе кузнец, в силу своей «сакральной» профессии, занимал привилегированное положение, играя, по отношению к христианскому епископу, роль своеобразного языческого двойника (если не сказать – противовеса).

Поэтому в религиозных представлениях гуннов меч, огонь и кузнец сливались в единое, могущественное целое. Поскольку же гунны не признавали (а, возможно, были просто не в состоянии представить себе) никакого иного авторитета, кроме своего царя, то (не в реальной жизни - так в мире религиозных представлений) цари, верховные военные предводители, становились для них также знатоками тайн кузнечного ремесла, сокровенного искусства металлообработки, обладающими поистине сверхчеловеческими свойствами творцами смертоносной стали. Конечно, гунны вряд ли верили, что «меч бога войны» был выкован Аттилою собственноручно. Но они были убеждены в том, что их «царь-батюшка» был хранителем тайных знаний, без которых выковать подобный меч было невозможно. И что он находился в особых отношениях с божественным мечом, сделавшим гуннов великим народом, перед которым трепетал весь мир. Так что легенда о том, что меч бога войны, раз обнаженный Аттилой, с тех пор никак не мог угомониться, напиться крови досыта, и потому постоянно стремился вырваться из ножен для новых и новых убийств, не давая владельцу покоя, пока тот не обратил его против себя («меч успокоился, только вонзившись в сердце самого Аттилы»), представляется нам сочинением гораздо более позднего времени и племени, чуждого истинно гуннскому духу и мировоззрению.

3. Грабь награбленное!

Гунны вторглись в пределы античного мира, центральные области которого столетиями жили (в отличие от соседствовавших с варварами окраин) в условиях относительных стабильности и мира (как отсутствия войны). Только после начала эпохи гуннских набегов германцы захватили «Вечный город» Рим на Тибре (вестготы - в 410, вандалы - в 455 г. ). Только при жизни Аттилы (скорее всего, побывавшего в юности в Ветхом Риме заложником, как уже упоминалось выше) на границах Римской «мировой» империи произошли действительно глубокие изменения. И только гунны первыми прошли огнем и мечом в качестве победоносных завоевателей по всему европейскому региону, от востока до запада, направляя бег своих боевых коней также на юго-восток и на юг.

Следовательно, гуннам и увлеченным ими за собой - «добровольно-принудительно» - в качестве военных союзников - германским и иранским племенам должны были достаться, в ходе постоянных грабежей, превосходящие всякие представлениря, невообразимо колоссальные богатства Римской «мировой» империи – этой «пиявицы Вселенной». Ибо до гуннского вторжения существовал лишь один путь, которым золото утекало (правда, регулярно) из римского мира за его пределы. Путь на Восток, ведший через Аравийский полуостров – постоянно богатевшую «Арабиа феликс» («Счастливую Аравию»), как его называли римляне. В те времена арабы еще не экспортировали нефть, но, тем не менее, накапливали и тогда огромные богатства. Ибо римская парфюмерная промышленность не могла обойтись без поступавших через Южную Аравию (нынешний Йемен) благовоний. А римская кулинария – без поступавших оттуда же пряностей. По этому т. н. «Благовонному (Ладанному) пути» (не менее важному, с экономической точки зрения, чем «Шелковый путь»), ежегодно, на протяжении почти шести столетий, шли в римские земли из южно-аравийской «страны благовоний» через торговый набатейский город Петру в «Каменистой Аравии» к Средиземному морю караваны с драгоценными специями, смолами и маслами. Знатные дамы (и господа) Первого (а со временем - и Второго) Рима и богачи, проживавшие в римских провинциях, платили гигантские суммы за мази, притирания, духи, микстуры и благовонные курения, подвергавшиеся в Сирии, Египте, но нередко – в самом Риме - дальнейшей переработке.

Постоянный отток римского золота (награбленного римлянами в покоренных ими странах) в Счастливую Аравию почти не компенсировался импортом каких-либо иных товаров из Аравии. Т. о. , тогдашняя ситуация весьма напоминала современную. В те далекие времена, разбогатевшие на римском золоте шейхи Хадрамаутского (Гадрамутского), Химьяритского или Савского (Сабейского) государств «Счастливой Аравии» (именно из последнего, если верить Ветхому Завету, приезжала к премудрому царю израильскому Соломону в Иерусалим с неслыханно богатыми дарами знаменитая царица Савская) могли бы, если б только захотели, без труда скупить римские поместья-латифундии, дворцы в столичных городах и самых живописных местах Средиземноморья, школы гладиаторов, венаторов-бестиариев и колесничих и т. д. Но они этого не делали (в отличие от своих нынешних потомков – нефтяных шейхов стран «Благодатного Полумесяца», скупающих в тех же местах поместья, виллы, отели, футбольные и автомобильные клубы и проч. ). Данное обстоятельство как-то навело практичных римлян на мысль силой вернуть себе все «свое» (?) золото, уплывшее в Аравию, коль скоро жадные арабы не пускали его в оборот, а только копили. Как утверждал Страбон, савейские аравитяне «обменивали благовония и драгоценнейшие камни на серебро и золото, но сами ничего не тратили из полученного в обмен». Дело было в правление императора Октавиана Августа. Он решил покорить (и ограбить) Сав(ей)ское царство, а заодно – и Нильскую Эфиопию (Мероэ). Римский военачальник Элий Галл, назначенный префектом Египта, отправился в грабительский поход в Аравию за золотом, но потерпел позорное фиаско. Римская военная экспедиция, выиграв несколько битв с аравитянами, заблудилась в знойной пустыне и, жестоко страдая от жары, недостатка воды и болезней, повернула вспять, так и не заполучив «сокровища царицы Савской». Лишь немногие римские воины вернулись из похода. С тех пор фактически никто не предпринимал попыток силой завладеть сказочными богатствами Аравии. Правда, Теодор Моммзен предполагал, на основании одного не вполне ясного фрагмента из анонимного античного «Перипла Эритрейского моря», что римская военная эскадра, либо при подготовке к аравийской экспедиции Элия Галла, либо уже при одном из преемников Августа, разорила крупнейший перевалочный пункт арабско-индийской торговли – город Адану (сегодняшний Аден). Но тем дело и кончилось…

Как бы то ни было, невзирая на регулярный отток немалой доли римского золота, уходившего в «черную дыру» Счастливой Аравии, большая часть богатств, накопленных римской колониальной империей, наверняка попала в руки гуннов. И в первую очередь - драгоценности, находившиеся в частном владении. То, что обычно остается в семье, не продается на сторону и не передается в чужие руки. Фамильные драгоценности, дорогая утварь, столовая посуда, художественные ювелирные изделия, предметы искусства, украшавшие утонченный быт богатых и культурных римлян во всех провинциях их «мировой» империи. Не совсем ясно, каким образом гуннские грабители делили эту добычу, награбленную ими у других грабителей. Вряд ли можно предполагать, что у гуннов существовали четкие, раз и навсегда установленные правила ее дележа. Но один принцип, судя по всему, всегда соблюдался при «экспроприации экспроприаторов» наистрожайшим образом (надо думать, за его нарушение полагалась суровая кара). Все, что было изготовлено из золота, золотые предметы, украшения и монеты, неукоснительно подлежало сдаче в пользу гуннской знати. До сих пор не было найдено ни одного погребения незнатного гунна, содержащего утварь из золота или даже самое маленькое украшение из этого благородного металла. Тогда как гуннские «княжеские» захоронения отличаются наличием большого количества изделий из золота и драгоценных каменьев, опущенных в могилу вместе с покойником. Вероятнее всего, в этих т. н. «княжеских» захоронениях погребены не только гуннские князья, однако археологи условно избрали в качестве критерия, отличающего «княжеские» захоронения от воинских захоронений, наличие в них золотых изделий. Обосновывая эту классификацию утверждением, что в воинских могильниках можно найти разве что бронзовое зеркальце или немного серебряной утвари.

Следовательно, право владеть золотом было исключительной привилегией и отличительным признаком высшего правящего слоя – так называемых гуннских князей и царей. Золото, вне всякого сомнения, было чем-то несравненно большим, чем просто добыча. Оно было – как и у других народов – самым благородным из металлов, как бы вобравшим в себя солнечный свет, практически неразрушимым, вечным и дававшим своим обладателям чувство владения совершенно особым сокровищем, в котором «замерзло само Солнце», сторицей вознаграждавшим своего владельца за все тяготы и страдания, перенесенные им в походах и в боях за эту не сравнимую ни с чем иным добычу.

Вне всякого сомнения, гунны за годы своего непродолжительного владычества в Европе выкачали из Римской «мировой» империи (в основном – из ее восточной части) гораздо больше золота, чем все германские, славянские и кельтские народы вместе взятые. Это было связано с вполне осознанной жаждой золота, характерной для гуннов и уступавшей только жажде золота, испытываемой испанскими конкистадорами, ограбившими покоренный ими Новый Свет (индейские державы инков, майя и ацтеков) в XVI в. По сравнению с этими христианнейшими воинами Фердинанда и Изабеллы гунны грабили побежденных более систематически и упорядоченно. Они не только обложили Рим высокой данью, как платой за поддержание мира, но и требовали уплаты выкупа золотом за каждого возвращаемого ими на родину римского пленника.

Размер дани нам известен совершенно точно. Так сказать, из первых рук. А именно – от Приска Панийского, приведшего сответствующие цифры, будучи непосредственным участником переговоров между Вторым Римом и Аттилой. Согласно Приску, уже первый договор об уплате дани, заключенный Восточной Римской империей с Ругилой в 430 г. , предусматривал ежегодную выплату гуннам примерно ста двадцати килограммов золота. В 435 г. Бледа и Аттила поспешили потребовать от римлян удвоения размера дани (согласно Никонорову/Худякову, «гунны увеличивают получаемую от Византии ежегодную контрибуцию до 700 фунтов золотом»). Через восемь лет гунны нанесли поражение восточным римлянам при Херсонесе, так сказать, «у врат Царьграда», на нынешнем Галлиполийском полуострове. Там, где много позднее, в годы Первой мировой войны, несколько месяцев продолжалась неудачная совместная операция британцев и французов с целью овладения Стамбулом, а после 1920 г. располагались лагеря отступившей из Крыма белой Русской армии генерала барона П. Н. Врангеля. Там, где Первый лорд британского Адмиралтейства сэр Уинстон Черчилль намеревался разгромить турок-османов и союзных с ними немцев в 1915 г. , римляне были побеждены гуннами, принудившими их выплачивать впредь ежегодно семьсот килограммов золота. А сверх того, по гуннским расчетам, осуществить, в счет недоимок за предыдущие годы, единовременную выплату в размере двух тысяч килограммов (согласно Приску – две тысячи сто литр – В. А) «солнечного металла»!

Следовательно, только в рамках этой официально установленной на договорной основе дани в период с 430 по 450 г. «фратриархи»-соправители Аттила, Бледа и их клан получили свыше девяти тысяч килограммов римского золота. И это - не считая «солнечного металла», полученного в форме посольских даров и (разумеется) взяток.

За указанный период размер выкупа за простого римского воина был увеличен с одного солида (4, 48 г чистого золота) втрое – до двенадцати солидов (или, по-гречески - номисм), т. е. в двенадцать (!) раз! Сила была на стороне гуннов, и потому они устанавливали размер выкупа так же произвольно, как это делает любой монополист и победитель, не опасающийся, что ему окажут сопротивление. При этом в действиях гуннов не прослеживается какой-то особой дикости или примитивности; гунны скорее представляются хорошими хозяйственниками, знающими счет и цену деньгам. Мало того: иногда, если у гуннов не было охоты начинать, в представлявшейся им рискованной ситуации, очередную войну, они просто блефовали, морально давили на римлян, угрожая войной – и добивались желаемого. Это было похоже на чудо. «Кентаврам» из степей Центральной Азии, потомственным отгонным скотоводам, привычным к аркану и луку со стрелами, удавалось одолевать не только римских полководцев на полях сражений, но и изощренных римских дипломатов за «столом переговоров». Велись ли переговоры и впрямь за столом, в данном случае неважно.

Но, завладев римским золотом, гунны поступали с ним, с точки зрения цивилизованного человека грекоримской культуры, очень странно, если не сказать, по-детски. Хотя гунны получали дань и выкуп за военнопленных в золотой монете, они и не думали пускать полученные от римлян деньги в оборот. В Афинах, Риме, Константинополе, Александрии, Антиохии, Медиолане и других городах грекоримского мира уже не менее пяти столетий бесперебойно функционировали основательно налаженные финансовые учреждения, действовали товарные биржи, страхование морских и речных судов, хорошо организованная международная торговля. А гуннские «кентавры» переплавляли тщательно отчеканенные римские золотые монеты, превращали звонкие кружочки с профилями римских императоров в мягкие слитки священного «солнечного» металла, шедшие на изготовление изысканных украшений для гуннской знати. Не в римском и вообще не в классическом стиле, характерном для средиземноморского искусства, а в соответствии со своими собственными, исконно гуннскими, традиционными представлениями о красоте, гармонично сочетавшимися с жизненным укладом гуннов, их одеждой и привычным для них окружающим миром.

По воле этих, в сущности, «больших детей» (пусть даже и в крови по локоть) для их жен изготавливали тяжелые золотые диадемы и серьги. А из оставшегося «солнечного металла» – золотые нагрудные пластины-пекторали и бляхи-фалеры для сбруи любимых боевых коней, массивные пряжки для воинских поясов, украшенные дюжиной крупных золотых бусин-шариков каждая (такая ювелирная техника именуется «зернью»), и т. д. «В древней литературной традиции особенно оттеняется любовь гуннов к украшению своего оружия и конского снаряжения золотом и драгоценными камнями (…) Именно в гуннскую эпоху в ювелирном искусстве Юго-Восточной Европы сложился так называемый полихромный стиль, то есть техника орнаментирования сделанных из золота и серебра или же покрытых золотой фольгой украшений и декоративных элементов предметов быта, включая оружие и конское убранство, вставками из цветного стекла и полудрагоценных камней» (Никоноров/Худяков).

В-общем, не удивительно, что найденный в 1791 г. Надьсентмиклошский клад (на территории сегодняшней Румынии, близ реки Марош), севернее захваченного когда-то гуннами римского города Виминация (Виминакия), по сей день считается «кладом Аттилы» (хотя специалисты-археологи не склонны связывать этот клад с «Бичом Божьим», связывая его порой даже не с гуннами, а с другими степными «конными дьяволами» - обрами-аварами, потомками жужаней, или же жуанжуанов, появившимися на многострадальных пажитях Европы после гуннов). Двадцать три сосуда из чистого золота, украшенных преимущественно орлами! Кто, кроме самого Аттилы, мог себе позволить нечто подобное? И вообще, кто осмелился бы (не говоря уже о количестве пошедшего на их изготовление золота!) окружить себя такой полнотой символов верховной власти, как на сосудах высочайшей художественной ценности, хранящихся ныне в лучших музеях мира – скажем, в столице Австрии Вене?

Конечно же, художественная ценность рельефов, резьбы и орнаментов несомненна, уровень их исполнения просто изумителен, а греческие надписи не указывают на прямую связь с Аттилой и его эпохой. Однако, обнаруженные на золотых сосудах, наряду с греческими, рунические надписи были охарактеризованы Францем Альтгеймом в одном из его трудов в 1948 г. как гуннские. С другой стороны, по мнению венгерского ученого Дюлы Ласло, золотые предметы из Надьсентмиклошского клада - не захваченная гуннами в разных местах военная добыча, а два изготовленных на заказ столовых сервиза. Один из которых (включающий сосуды с руническими надписями) был изготовлен для самого гуннского владыки, а другой – для его (главной) супруги.

Мы не беремся судить о том, можно ли, разглядывая золотую чашу, выяснить все перипетии судьбы золота, из которого она была, в конечном счете, изготовлена. Однако готовы побиться об заклад: если когда-нибудь удастся с помощью сверхточного химического или радиографического анализа проникнуть в тайны золотых орлов из Надьсентмиклошского «клада Аттилы», окажется, что они изготовлены из римских золотых монет-солидов.

Разумеется, золото, выплачиваемое римлянами в качестве военной контрибуции, дани, выкупа за пленных, жалованья знатнейшим гуннам, формально включенным в высшую римскую военно-чиновничью иерархию, взяток, и захваченное гуннами в качестве военной добычи, попадало на практике не только в руки Аттилы, его ближайшего окружения и «царского рода». Римское золото находят во всех гуннских «княжеских» захоронениях. Делали же из него художественные изделия отнюдь не греки (в отличие от «скифского золота», т. е. золотых изделий, найденных в скифских курганах Северного Причерноморья; погребений центральноазиатских скифов-саков мы здесь касаться не будем), а златокузнецы, сопровождавшие гуннское войско. Именно они перенесли технику обработки золота с территории нынешней Южной России на территорию нынешней Венгрии, сохранив ее и после завершения эпохи «Великого Переселения народов», так что бывает порой нелегко безошибочно отличить болгарские или венгерские изделия ювелирного и художественного ремесла времен Средневековья от многочисленных изделий гуннских мастеров, созданных исключительно для личного пользования верхушки гуннского военного сословия времен Великого броска гуннов на Запад.

Так, например, при раскопках княжеского захоронения близ Сегед-Надьзекшош в нижнем течении Тисы была найдена великолепная золотая чаша с незаполненными выемками на поверхности. По всей видимости, в этих выемках изначально находились вставки из других материалов, характерные для гуннского полихромного стиля, в подражание знаменитым переднеазиатским образцам. Вероятно, из цветного стекла, но, возможно, из полудрагоценных или драгоценных камней. Гуннские златокузнецы особенно любили инкрустировать свои изделия самоцветами.

Как упомянутые нами, так и другие т. н. «княжеские» захоронения свидетельствуют об одном. Предводители степных «кентавров» эпохи Аттилы возили свои богатства, главным образом, с собой, по крылатому латинскому выражению «омниа меа мекум порто». И потому самым разумным, с их точки зрения, было хранить эти богатства – в первую очередь золото – при себе в виде украшений на мечах, кинжалах, палашах, ножах, колчанах и других предметах наступательного и защитного вооружения. Утратить которые владелец мог, скорее всего, вместе с собственной жизнью. Как писал Йоахим Вернер: «Новинкой, появившейся на длинных мечах времен Аттилы, была не только рукоятка, но и частое использование золота и полудрагоценных камней для украшения эфеса и ножен, не известное ранее в таких масштабах».

По этой-то причине отдельные находки драгоценных мечей вызывали сенсацию, становясь украшением музейных коллекций и, в то же время, дополнительным поводом к дискуссиям среди специалистов по гуннологии (и без того нередким). Даже самый добрый клинок рано или поздно ржавеет во влажной земле. Лишь сравнительно недавно были изобретены технологии, позволяющие восстанавливать такие клинки, находящиеся, в буквальном смысле слова, на грани распада. Но, к примеру, в немецкой деревне Альтфлусгейм, близ города Гоккенгейм (Хоккенхайм), на правом берегу Рейна, был обретен «один из самых роскошных мечей данного периода, сохранившийся в первозданном виде» (Вернер). В 1932 г. в ходе земляных работ в одной из наиболее густо заселенных местностей Германии, был совершенно случайно найден длинный меч. И не только он один! Там, где сегодня ревут моторы автогонщиков, несущихся по скоростной трассе Хоккенхаймринг в рамках Гран-при Германии Формулы-1, на протяжении пятнадцати столетий дожидались лопаты «археологов поневоле» хранившиеся в погребении гуннской эпохи меч, украшения, доспехи и остатки одеяний. Миру предстали подлинные шедевры древних ювелиров, не поскупившихся на золото и драгоценные каменья. Шедевры, расстаться с которыми их владелец не пожелал и в царстве мертвых.

Двадцать три золотых сосуда из т. н. «клада Аттилы», найденного близ Надьсентмиклоша, роскошный «альтфлусгеймский меч», найденный в излюбленном туристами и отпускниками районе рейнских городов Майнца, Шпейера и Мангейма, и многие другие находки, сделанные в такой небольшой и так часто разграбляемой, на протяжении своей истории, самыми разными завоевателями старушке Европе, заставляют невольно иными глазами взгянуть на неистребимую породу кладоискателей. Хотя их традиционно принято высмеивать, как суеверных, одержимых жаждой золота глупцов, самые разумные из них не могут не делать выводов из следующих несомненных, хотя и малоизвестных фактов:

Во-первых, почти ни одно из раскопанных археологами (по профессии или поневоле – в данном случае не так уж важно!) т. н. «княжеских» захоронений не оказалось не разграбленным кем-то, отыскавшим его еще до археологов. Значит, всегда находились предприимчивые люди, с умом использовавшие имевшиеся у них сведения и осмеливавшиеся бросить вызов ухищрениям древних шаманов, как бы усердно те ни колдовали над могилами вождей, чтобы присвоить себе золото, в наличии которого именно там, где они копали, были, похоже, твердо уверены.

Во-вторых, практически все погребения простых гуннских воинов или же гуннских военных союзников из других племен и народностей были раскопаны в рамках систематических поисков кладов «черными археологами», явно знавшими, где именно надо копать, раскапывавшими захоронения методично и небезуспешно.

В-третьих, в современных условиях ценность представляет не только зарытое в землю или найденное в захоронениях золото. Многочисленные музеи и коллекционеры, весьма заинтересованные в получении экспонатов, датируемых смутным временем «Великого переселения народов», готовы платить немалые деньги за любые найденные в земле или опущенные в могилу с покойником предметы той бурной эпохи. Порой обрывки текстильных или кожаных изделий – например, конских удил или сбруи, имеют, с научной точки зрения, гораздо большее значение, чем изделия из металла, даже благородного, происхождение которых часто почти невозможно установить (так часто они переходили из рук в руки, скажем, в виде военной добычи). Тогда как кожа и ткани могут существенно помочь археологам, оснащенным современным оборудованием.

Поэтому нас не должен удивлять, скажем, сногсшибательный успех, сопутствовавший известному популяризатору истории, автору книг «Сокровища мира – зарытые, замурованные, затонувшие», «Погибшие миры» и многих других увлекательных сочинений в том же роде Роберу Шарру. Еще в пятидесятые годы ХХ века он приглашал слушательскую аудиторию французского радио в экскурсии по районам, излюбленным кладоискателями. Во Франции таких районов довольно много. Вспомним хотя бы нашумевшие окрестности Рен-ле-Шато, монсегюрские сокровища альбигойцев, клады Ордена «бедных» рыцарей Христа и Храма Соломонова и прочее в том же духе. Правда, никаких сенсационных находок сделать так и не удалось. Но интерес к находкам в подземельях древних замков и пещерах не ослабевал. Неважно, что там удалось найти - насквозь проржавевшую плошку, пару гвоздей или шурупов – возможно, остатки старинных доспехов? Даже если эти найденные энтузиастами археологии собственноручно древности не годились в качестве экспонатов для музейной витрины, то за стеклом домашнего шкафа они смотрелись неплохо.

Это ведь так увлекательно, так интересно! Искать, втайне подсмеиваясь над собой и над другими! И что-то находить, надеясь втайне все же обнаружить настоящий клад, неважно где, на пашне, винограднике или в лесу. Главное другое: знать, что вот здесь и вправду побывал Аттила. Что его воины гнали своих коней вдоль этих рек, на Запад, «к последнему морю». А потом возвращались обратно, с Запада на Восток. В Венгрии, степной по преимуществу стране, с относительно редким населением, находки гуннских древностей были сделаны в десятках мест – индивидуальных захоронениях, могильниках, коллективных памятниках. В других странах Европы, вся земля, казалось бы, копана-перекопана, на протяжении многих поколений. «Великое переселение народов», вроде бы, навсегда ушло в далекое прошлое. Однако золото не ржавеет, да и самоцветы не страдают от того, что над ними проходят сегодня скоростные автомобильные шоссе и железнодорожные пути. По-прежнему из уст в уста передаются древние сказания о скрытых под землей сокровищах. Например, о затопленном некогда убийцами Зигфрида-Сигурда в Рейне несметном кладе Нибелунгов-Нифлунгов, который вполне мог быть гуннским кладом, и может быть – совершенно неожиданно – найден, вопреки всему, в любой момент. Жаль только, что за прошлые столетия и десятилетия лишь немногие золотоискатели, которым улыбнулась удача, дошли своим умом до простой истины. Из любви к искусству и исторической науке, лучше, найдя клад или захоронение, не разорять его самим, а поставить в известность о сделанной находке профессиональных археологов. Не зря ученые жалуются на отсутствие каких-либо данных об обстоятельствах, при которых были найдены гуннские предметы могильного инвентаря в тех или иных захоронениях. Не говоря уже о том, что наиболее ценные предметы из кладов и могильников очень скоро оседают в частных коллекциях, чаще всего остающихся недоступными как для специалистов, так и для широкой публики.

Современная археология, вооруженная высокоточными зондами, инфракрасными фотокамерами и другим спецснаряжением, обладает сегодня возможностями, казавшимися совершенно невообразимыми еще полвека тому назад. Во всеоружии всего этого, археологи соревнуются в скорости со все более стремительными изменениями ландшафта, земной поверхности, зон расселения людей. То, что бросалось в глаза землекопу с лопатой, часто остается незаметным экскаваторщику. Поэтому мы, вероятно, никогда не прочтем целиком всю таинственную книгу кладов и захоронений, скрытых под поверхностью земли. А степь неизмерима и нема. Через ее просторы гунны, авары и иже с ними несли в Европу искусно украшенное оружие переднеазиатского происхождения; через горные кряжи Альп и Балкан все золото Древнего мира, которое так долго копили римляне, попадало на пиршественный стол гуннских князей, на оружие, украшения и утварь отпрысков знатных родов степных завоевателей.

«Если учесть, насколько случайный характер носят те немногие сведения, которыми мы обязаны находкам совершенно бессистемно опускаемых в могилы вместе с покойниками предметов, нетрудно прийти к выводу, насколько слабо эти княжеские захоронения отражают роскошь и богатство, окружавшие правящий слой державы Аттилы» (Вернер).

5. Мир, у которого не женское лицо?

Все данные о гуннах, которыми мы располагаем, позволяют сделать вывод, что они жили в ярко выраженном маскулинном, мужском мире. Мире, в котором брат обладал гораздо большими правами, чем жена или вдова. А судьба «младших (побочных) жен» (наложниц) мало чем отличалась от судьбы рабынь. И лишь «старшая (главная) жена», мать сына, которому было предназначено властвовать, занимала положение, примерно сравнимое с ролью, которую играла жена в странах Запада.

Корни столь приниженного положения и незначительности социальной роли женщины уходят очень глубоко в историю гуннского общества. Ибо дело было отнюдь не в приниженности, имеющей какое-либо социальное или правовое основание, а в естественной узости женского жизненного пространства, связанного с особенностями кочевой жизни как таковой. Гунны не знали домов, конюшен, хлевов, скотных дворов. Их стада и табуны паслись на приволье, подгоняемые пастухами с палками или арканами (на случай, если возникала необходимость заарканить четвероногое, отбившееся от стада или табуна). И потому жизненный круг (и кругозор) женщин и девушек был ограничен шатром или кибиткой на колесах. Когда смотришь в кино, по телевизору, видео, компьютеру или планшету вестерны, невольно ловишь себя на одной мысли. Каких же усилий стоит сценаристам вводить время от времени женщину или девушку, в действие, в этот суровый мир лошадей, быков, оружия и мужчин! У гуннов же были резко ограничены даже традиционно женские сферы деятельности. Пищу готовили в громадных котлах, десятки которых дошли до нас. Так что нам известно, что неприхотливые покорители римской Европы довольствовались крайне скудной системой общественного питания – даже вступив на галльскую землю (уже славившуюся в те времена особо изысканной кухней). Дети тоже разделяли общую сульбу. Следствием чего является то кажущееся абсурдным обстоятельство, что Аттила знал своего отца, но не свою мать, и не мог сказать, где и когда именно появился на свет. Возможно, он был европейского происхождения, рожденный от матери, облагородившей его кавказской или иранской кровью своего, скажем, древнего аланского или дагестанского рода (само название «Дагестан» - «горная страна» - некоторые авторы связывают с аналогичным по значению названием располагавшегося в свое время на его месте горного государства гуннов-савир «Тавьяка»). А, может быть, великий гуннский царь с германским именем (или же прозвищем) происходил, по материнской линии, из какого-нибудь монгольского рода. Увы, нам это не известно! А вот имена отца и дядьев Аттилы нам известны; мы знаем его брата и имеем много сведений о его сыновьях…

Отношения между полами (или, выражаясь современным русским языком, «гендерные отношения») относятся к числу самых надежных «постоянных величин», констант всякого человеческого общества. Ибо не меняются со сменой одного поколения другим и даже с переходом народа из азиатского ареала в европейский. Вспомним, что Модэ-Мотун-Маодунь-Бордур, этот далекий предшественник Аттилы, властитель хунну, деятель всемирно-исторического масштаба, безобразно (с нашей точки зрения) относился к женщинам. Помните, когда Бордур пришел к власти, не менее воинственный, чем гунны, кочевой народ дунху стоял на вершине своего могущества и решил сбить спесь с молодого гуннского шаньюя. Помните, сначала грозные дунху направили к Модэ послов с требованием отдать им лучшего коня, прославившегося своей быстротой и выносливостью далеко за пределами хуннских кочевий. Помните, советники Модэ были возмущены и предложили отклонить эту просьбу. Маодунь же отвечал: «Как, неужели я должен ценить коня выше соседней державы и мира с ней? Отдайте им коня!»

После того, как первая их провокация не удалась, кочевники дунху выдвинули новое требование: отдать им одну из супруг Маодуня.

«Вот теперь» - заявили советники – «нам не оставили иного выбора, кроме как начать войну!»

«Как?» - возмутился Бордур – «Вы предлагаете мне начать войну с соседней державой из-за женщины? Раз уж мы отдали им моего коня, то отчего бы не отдать им и одну из моих жен!»

И мир был сохранен… чтобы гунны могли как следует подготовиться к войне.

Мы повторно изложили эту историю, чтобы подчеркнуть следующее. При всей ее анекдотичности (китайские хронисты наверняка присочинили что-то от себя), надо думать, суть ее – совершенно пренебрежительное отношение гуннов к женщине («раз уж мы отдали им коня, то уж женщину можно и подавно им отдать, ее-то мне совсем не жалко!»). Возможно, китайцы намеренно исказили историю, представив поступок Модэ чем-то из ряда вон выходящим для хунну, чтобы лишний раз сделать своих исконных врагов предметом осмеяния.

Определенное изменение в отношении хуннов к своим женам и к женщинам вообще произошло после того, как китайцы стали отдавать в жены хуннским владыкам принцесс своего императорского дома. Естественно, это делалось из соображений государственной пользы. И потому судьба миниатюрных, утонченных дам, осужденных впредь разделять ложе с князьями кочевников, была незавидной. Несчастные принцессы вынуждены были отказаться от всего, что украшало и услаждало их жизнь в родном Китае – чтения, музыки, каллиграфии, общения с учеными и стихотворцами, изысканной кухни, утонченного придворного общества. Хотя, судя по всему, их сопровождали в хуннские степи прислужницы, а, может быть, и подруги, согласившиеся добровольно разделить с ними фактическую ссылку на край света. Знатных китаянок неоднократно выдавали замуж не только за шаньюев, но и за других знатных хунну.

Но, странным образом, даже самые дикие варвары чаще всего обращались со своими нежными и образованными женами из «Поднебесной» очень мягко и тактично. Да и вообще, несмотря на, казалось бы, извечную вражду, в сохраненных китайскими хронистами речах и письмах повелителей хунну постоянно звучало сожаление, что они, непросвещенные и неотесанные дикари, не обладают «дао» - истинной жизненной мудростью, утонченностью, знанием правил поведения и церемоний, являющихся неотъемлимой принадлежностью цивилизованных людей (т. е. их китайских «заклятых друзей», ни на мгновение не сомневавшихся в том, что «хороший варвар – мертвый варвар»).

Рафинированные китаянки вековали свой век в хуннских юртах, окруженные многочисленным потомством, благоговейно почитаемые шаньюйскими наложницами, в одиночестве, бежать от которого достойные сожаления прицессы могли только в два царства – фантазии и поэзии. Благодарение небу, фантазировать и слагать стихи они умели. По сей день сохранились потрясающие по своей силе и искренности свидетельства потаенных мыслей этих утонченных дев, с холодным расчетом принесенных в жертву государственным интересам «Поднебесной». Хотя они – всего лишь слабый голосок среди сотен тысяч произведений китайской классической поэзии.

Так, например, красавица Ван Цян (Ван Чжаоцзюань), выданная за шаньюя Хуханье в 33 г. до Р. Х. , так описала свою горестную судьбу в стихотворении, сочиненном на чужбине:

…Рассталась я с дворцом давным-давно

В недугах коротаю жизнь мою,

Желанья подавляю и мечты,

А чувства – чувствам воли не даю.

Пусть быт и пища непривычны мне

И многое здесь чуждо для меня,

Но на чужбине я совсем одна,

Привычки давние должна менять.

С залетной ласточкой себя сравню:

Гнездо ее отсюда далеко –

В Сицяне, где разливы бурных рек,

Где пики гор до самых облаков.

О мать родная! О родной отец!

Видать, на этом свете правды нет.

Как я тоскую, убиваюсь как!

Глазам бы не глядеть на белый свет!

Красавица Ван Цян жила в период, именуемый в китайской истории периодом Западной Хань, в I в. до Р. Х. Ее история была трогательной и печальной.

По давней китайской традиции, самых красивых девушек «Поднебесной» привозили в императорский дворец, дабы они удостоились высокой чести стать наложницами императора. Но сам «Сын Неба» был слишком велик и горд, чтобы выходить к ним для знакомства. Придворный художник рисовал портреты девушек и отдавал их императору, а тот уже выбирал, какую из них оставить при дворе, а какую отправить восвояси.

О, несравненная красота изысканных дев дворца!

В них обаяние, сладость в них!

Пудра нравится и сурьма – черных бровей черта…

Строен, и статен, и тонок стан, -

Так миловидны черты лица, грация так проста!

В платье коротком летом она, – тонкого шелка ткань,

Тело чуть светится сквозь шелка, а сквозь него – луна…

Танец взвивает края одежд, – благоуханный ток,

Зубы в улыбке ее сверкнут, поступь ее легка!

Полуоткрыла она уста и взор устремила вдаль…

Душу захочешь отдать ей в дар – если душа чиста!

Многим кандидаткам в наложницы хотелось беспечной и богатой (хотя, как свидетельствуют «подвиги» Люй-Хоу, далеко не всегда безопасной!) жизни под крылом китайского государя. Девушки подкупали придворного живописца, чтобы он изобразил их более красивыми, чем они были на самом деле. Прелестную Ван Цян тоже привезли в императорский дворец. Но гордая красавица не стала давать взятку живописцу, решив, так сказать, сэкономить на расходах, ввиду своей очевидной неотразимости. Продажный живописец, избалованный щедрыми подношениями, в отместку изобразил Ван Цян блеклой и неказистой. Девушке было отказано в чести разделить ложе с «Сыном Неба». Ее отправили домой. Но тут крайне нестабильные, как нам уже известно, отношения «Срединного государства» с хуннскими кочевниками в очередной раз пошли на лад. Взаимная усталость от войны побудила ханьского императора и владыку хуннов к решению заключить мир. Шаньюй предложил в знак дружбы породниться с китайским императором и попросил руки китайской принцессы.

Западноханьский император, не желавший отдавать степному варвару в жены родную дочь, пошел на хитрость. Был издан императорский указ, где говорилось, что девушка, которая согласиться стать женой шаньюя хуннов, будет объявлена принцессой императорского дома. Советники высказывали сомнения: какая китайская девушка в здравом уме захочет покинуть свою родину и выйти замуж за хуннского варвара, не знающего церемоний?

Однако же, вопреки всем сомнениям и ожиданиям, такая девушка нашлась. Это была Ван Цян. Она согласилась уехать к хуннам, чтобы помочь родному краю. «Сын Неба» возликовал и пожелал самолично лицезреть храбрую девушку. Увидев Ван Цян, он, ослепленный красотой своей отважной подданной, без памяти в нее влюбился. Но невозможно было отменить указ, изданный им самим. Да и свадьба с шаньюем была уже назначена. Ван Цян была объявлена принцессой императорского дома. Девушку с подобающими почестями отослали в стан кочевников.

Путь в хуннские степи оказался долгим и трудным. Оставив за собой Заставу Нефритовых Ворот, Ван Цян осознала, что никогда больше не увидит своего родного края и своих родных. Сердце ее разрывалось от тоски. Заиграв на лютне, она запела песню, в которой отразилась вся ее боль и грусть. Мимо пролетал дикий гусь. Услышал песню красавицы, гусь замер в небе от тоски, погрузился в меланхолию, перестал махать крыльями, упал на землю и разбился.

Ван Цян благополучно добралась до главной хусской, т. е. хуннской, ставки, вышла замуж за шаньюя и всю жизнь провела на чужбине. Она привнесла в жизнь дикарей частицу китайской культуры, а ее дети поддерживали дипломатические отношения кочевников с Китаем. Всю свою жизнь прекрасная псевдопринцесса способствовала укреплению мирных отношений между хуннами и китайцами.

Не без влияния своей китайской жены, оказавшейся не только ослепительно-прекрасной, но и мудрой, шаньюй Хуханье, «желая спокойствия для народа», решил стать вассалом Китая. Первым из хуннских шаньюев Хуханье, приехал в «Срединное государство» на поклон к «Сыну Неба» и остаток правления провел в мире с «Поднебесной». Следовательно, культурная китайская псевдопринцесса, разделившая с неотесанным мужем-варваром ложе из звериных шкур (или войлока), действительно оказала на него то благотворное влияние, которое обычно приписывают женам. Смягчив его нрав. Умерив его, свойственную всем варварам, природную дикость. Не зря китайцы дали ей прозвище «Супруга, принесшая покой варварам ху» (хотя куда в большей степени она принесла покой и мир своим же соплеменникам-китайцам!).

Правда, иные историки излагают эту историю, похожую на сказку, несколько иначе:

«В 33 году до н. э. шаньюй опять явился ко двору, где получил очередную порцию подарков и императорскую наложницу, «происходившую из добронравной семьи». Точнее, подарены шаньюю были целых пять наложниц, но лишь одна из них, Ван Чжаоцзюнь (Ван Цян – В. А. ), оставила след в истории. Китайский историк V века Фань Е расказывает о ней:

«При императоре Юань-ди, как девушка из добронравной семьи, она была выбрана в императорские наложницы. Во время приезда Хуханье император приказал подарить ему пять дворцовых девушек. Чжаоцзюнь, которая пробыла во дворце несколько лет, но так и не видела императора, горько сетовала на судьбу, а поэтому попросила начальника женской половины дворца отправить ее к сюнну. Когда Хуханье явился на большое торжество, устроенное по случаю его отъезда, император захотел показать ему пять девушек. Чжаоцзюнь, с красивым лицом, украшенная (так в цитируемом нами тексте – В. А. ) дорогими украшениями, затмила своим блеском остальных обитательниц ханьского дворца. Она расхаживала взад и вперед, рассматривала обстановку и привела в восхищение всех присутствующих. Увидев [Чжаоцзюнь], изумленный император хотел оставить девушку себе, но, не решаясь нарушить данное слово, отправил ее к сюнну. [Чжаоцзюнь] родила двух сыновей». Забегая вперед, скажем, что красавице-китаянке не слишком понравилась жизнь у кочевников и после смерти мужа она послала императору письмо с просьбой дозволить ей вернуться на родину. Но тот приказал Чжаоцзюнь «следовать обычаям хусцев», и она стала женой нового шаньюя. От него Чжаоцзюнь родила двух дочерей, одна из которых, Юнь (она же Имо), во времена императора Ван Мана активно (хотя и безрезультатно) занималась политикой, пытаясь добиться мира между сюнну и Поднебесной. А пока дружба между двумя державами дошла до того, что Хуханье предложил императору снять охрану укрепленной линии едва ли не вдоль всей северной границы Поднебесной, от Шангу (в районе современного Пекина) до Дуньхуана (преддверие Западного края), «чтобы дать отдых народу Сына Неба», — шаньюй брался сам защищать этот район Поднебесной от возможных врагов. Предложение это было очень выгодным для Хань — Китай тратил на содержание пограничных гарнизонов огромные средства. Сановники, на обсуждение которых император вынес этот вопрос, готовы были согласиться с Хуханье, но телохранитель Хоу Ин, «сведущий в пограничных делах», высказался категорически против. Он привел тому целых десять причин, начиная с нелестной характеристики «врожденных свойств» варваров и заканчивая соображением, что «шаньюй, поскольку он будет оборонять и защищать укрепленную линию, несомненно станет считать, что оказывает Хань большую милость, а поэтому его требованиям не будет конца…» (Ивик/Ключников).

Как бы то ни было, расавице Ван Цян, можно сказать, очень повезло. Ее имя, вошедшее в хроники, сохранилось в истории, в то время как имена большинства юных китайских дам, обреченных провести свою жизнь в прибайкальских степях, до нас не дошли. Их нежные тела навеки упокоились в земле сегодняшнего Казахстана или Узбекистана.

В связи с историей Ван Цян мы узнаем и кое-что об отношениях внутри гарема гуннского шаньюя (отличавшегося, разумеется, гораздо менее сложной иерархией, чем гаремы китайских императоров и принцев крови императорской). Там имелась супруга «хуань-хоу» (так ее называли китайцы) – любимая жена, фаворитка владыки. Но она не была «великой супругой», т. е. главной, или старшей, женой. Кстати говоря, «старшая жена» могла быть и моложе фаворитки. Мало того! В одном случае она была даже ее младшей сестрой. Очевидно, гаремная иерархия во многом определялась шаньюем по его собственному произволу. Аналогичным образом обстояло дело и с положением сыновей гуннского владыки. Старший сын не обязательно был и любимым сыном. И, соответственно, не всегда считался наследником шаньюя. Хотя на практике нередко становился им. К тому же воля гуннского шаньюя часто нарушалась сразу же после его смерти:

«Супруга "хуань хоу" была его (шаньюя Хуханье – В. А. ) любимой супругой, а ее сын Цю Бок Хоу – его любимым сыном, и потому Хуханье, заболев и лежа на смертном одре, потребовал, чтобы после него правил Цю Бок Хоу. Но его мать, супруга "хуань хоу", сказала: больше 10 лет держава хунну была охвачена распрями, постоянно растущими, как растут волосы на голове. И теперь народ, не успев насладиться продолжительным миром, опять будет ввергнут в распри и войны, если им станут править князья. Ибо Цю Бок Хоу слишком юн для того, чтобы снискать привязанность народа, и из этого проистечет новая опасность для государства. Но ведь мы с великой супругой принадлежим к одной семье, значит, ее сыновья – также и мои. Следовательно, будет лучше, если на престол взойдет (уже взрослый – В. А. ) Фучжулэй жоти» (Данилко).

После долгих препирательств между сестрами – великой супругой и фавориткой – было, наконец, вынесено поистине соломоново решение. Первым преемником Хуханье стал Фучжулэй жоти, обязавшийся впоследствии, по достижению его (единокровным) братом династического совершеннолетия, передать ему престол. Это был странный «фратриархат», совместное правление двух братьев (как впоследствии - Аттилы с Бледой). Его условия были, однако же, заранее определены женщинами, матерями правителей, вдовами их умершего отца. В эти обычаи раннего периода истории гуннов, неизменно кочевавших между привычными пастбищами, завоевательные походы внесли лишь внешние изменения. Традиционные сезонные переезды с мест летних пастбищ на места зимовок сменились Великим переселением только в одном, западном, направлении. Теперь гунны сами познакомились с Передней Азией, откуда уже давно проникали в Великую степь культурные и художественные влияния, измерив ее в ходе кровавых военных походов. Одна ветвь гуннов, покорив часть одного из главных очагов культуры Древнего Востока – Персии – осела там под именем эфталитов (или «белых гуннов»), оставаясь у власти еще много поколений после Аттилы.

Другая же ветвь гуннов, продолжая свой путь сквозь степные пространства, добралась, наконец, до маленького, тесного клочка земли под названием «Европа». До той страны чудес, где от вражеских послов пахло лучше, чем от жен собственных владык, и где люди обитали в столь больших жилищах, что для их уборки требовалось покупать слуг и служанок.

«Богатство пробуждает страсти». Это, разумеется, не гуннская народная пословица. Но в ее правоте кочевые народы, несомненно, не раз убеждались на собственном опыте. Особенно в ходе своих завоевательных походов на народы, чье благосостояние превосходило их собственное. Оказываемый гуннам отпор ограничивался отдельными стычками, двумя-тремя крупными битвами. Оказывать гуннам постоянное сдерживающее сопротивление, вести с ними, выражаясь современным языком, малую или партизанскую войну не осмелился ни один из побежденных ими народов. Поэтому гуннские воины передвигались по римским владениям, с точки зрения гендерных отношений, как по гигантскому гарему, в котором могли брать себе любую женщину, какую только пожелают. Сопротивление «избранницы» насилию лишь добавляло остроты ощущений.

Эти привычки, выработавшиеся у гуннов и других кочевников в ходе завоевательных походов, естественно, разжигали их сексуальные аппетиты. И потому они, даже в период перемирий, осев на новых, покоренных ими землях, вожделели по-прежнему, требуя привычной порции женской плоти. До нас дошли лишь редкие и случайные сведения о том, как поступали правящие государи, чтобы удовлетворить соответствующие потребности своих гуннских воинов или союзников из числа других кочевых племен. Так, персидский царь царей Хосров I Cасанид по прозвищу Анушир(а)ван («Обладающий Бессмертной Душой»), как сообщают летописцы, счел необходимым «после своей победы над эфталитами послать оставшимся в Хорасане аварам (в союзе с которыми Хосров разбил «белых гуннов» - В. А. ), в счет причитающейся им части добычи, две тысячи христианских девственниц, для поддержания хорошего настроения своих союзников» (Альтгейм).

Мы не знаем, использовались ли в этих целях всегда только девственницы, и имели ли христианки особую ценность в глазах гуннов. В любом случае, было найдено разумное применение части военной добычи – людей, захваченных в плен. Пленных мужского пола можно было вернуть восточным и западным римлянам за выкуп, т. е. за полновесное золото. Держать у себя захваченных на войне мужчин в качестве пленников было слишком опасно. Учитывая их невиданно огромное количество, не всем нашлась бы работа в условиях кочевой жизни. При желании они могли без особого труда бежать из плена. Ведь у гуннов не было рабских тюрем-эргастулов, как у «цивилизованных» римлян. Гуннам казалось более выгодным делом как можно скорее освободить пленников за соответствующий выкуп. А вот угнанных в полон женщин и девушек можно было использовать в самых разных областях и целях. Об этом сообщали отцы церкви, да и восточноримские послы, вне всякого сомнения, неоднократно в этом убеждались.

Одним из этих послов был уже упоминавшийся выше восточноримский ритор Приск Панийский, наш основной источник сведений об Аттиле и его дворе, автор самого увлекательного, надежного и достоверного, основанного на личных впечатлениях, сообщения о жизни гуннского царя в дни мира. Процитируем из его «Готской истории», написанной около 472 г. , характерный эпизод, датируемый 448 г. , когда Приск и другие дипломаты из Константинополя в свите Аттилы странствовали по его владениям, чтобы получить возможность время от времени вести с ним переговоры:

«Проехав некоторое пространство вместе с варваром, мы свернули на другую дорогу по приказанию наших проводников-скифов (гуннов - В. А. ), объяснивших, что Аттила должен заехать в одну деревню, в которой он хотел жениться на дочери Эскама; хотя он уже имел множество жен, но хотел еще взять и эту по скифскому обычаю. Оттуда мы продолжали путь по ровной дороге, пролегавшей по равнине, и встретили судоходные реки, из коих самыми большим после Истра были Дрекон, Тигас и Тифесac. Мы переправились через них на челноках-однодеревках, употребляемых прибрежными жителями, а остальные реки переплывали на плотах, которые варвары возят с собой на повозках для употребления в местах, покрытых разливами. В деревнях нам доставлялось продовольствие, притом вместо пшеницы просо, а вместо вина — так называемый по-туземному «мед» (употребленное Приском название напитка - германское или славянское); следовавшие за нами слуги также получали просо и напиток, добываемый из ячмени; варвары называют его «камос» (слово, подозрительно напоминающее «кумыс», хотя известный нам кумыс, в отличие от пива, делается не из ячменя, а из сброженного кобыльего молока - В. А. ). Совершив длинный путь, мы под вечер расположились на ночлег у одного озера с годной для питья водой, которой пользовались жители близлежащей деревни. Вдруг поднялась буря с вихрем, громом, частыми молниями и сильным дождем; она не только опрокинула нашу палатку, но и покатила все наши пожитки в воду озера. Перепуганные разбушевавшейся стихией и всем случившимся, мы покинули это место и впотьмах, под дождем, потеряли друг друга, так как каждый обратился на ту дорогу, которую считал для себя легкой. Добравшись до хижин деревни, — ибо оказалось, что мы все двинулись разными путями по одному направлению, — мы собрались вместе и с криком стали разыскивать отставших. Выскочившие на шум скифы зажгли тростник, который они употребляют как горючий материал, осветили местность и спрашивали, из-за чего мы кричим. Когда бывшие с нами варвары ответили, что мы испугались бури, они позвали нас к себе, оказали гостеприимство и обогрели, зажигая множество тростника. Правившая в деревне женщина, оказавшаяся одной из жен Бледы, прислала нам съестных припасов и красивых женщин для компании (вариант: к нашему удовольствию – В. А. ) согласно скифскому обычаю почета».

Приску, высокообразованному ритору, подражавшему в своем повествовании «отцу истории» Геродоту, по идее, не должен был казаться странным этот архаичный обычай предоставлять гостям не только стол, кров и постель, но и женщин. Для гуннов этот обычай был чем-то само собой разумеющимся. Они отправляли ублажать гостей рабынь, имевшихся у них в огромном изобилии, или же местных поселянок из ближайшей деревни, и без того находившейся в руках и, следовательно, во владении завоевателей. Венецианец Марко Поло во время своего путешествия по Центральной Азии тоже познакомился с этим обычаем у потомков членов великого гуннского племенного союза, не ушедших на далекий Запад, а оставшихся дома. Причем у них гостям предлагали насладиться прелестями не каких-то там рабынь, но жен гостеприимных хозяев. И отвергнуть этот дар означало бы нанести радушным хозяевам тяжелое оскорбление. У древних ирландцев, т. е. у народа совершенно иной расы, иного происхождения и иного образа жизни, чем гунны, богатырские состязания завершались в постели. Боец должен был доказать и там, т. е. жене соперника, свою мужскую силу. И лишь в эпоху христианского Средневековья древний обычай был смягчен и сведен к омовению воина в бане руками служанок, дочерей или даже жены его соперника, хозяина дома, оказавшего ему свое гостеприимство. Этот же смягченный христианством обычай описан в поэме «Парсифаль» Вольфрама фон Эшенбаха, в путевых заметках о пребывании папского легата Паоло Санантонио в Каринтии и т. д.

Приск Панийский, утомленный блужданием в ночи и, видимо, недостаточно подкрепленный просом и ячменным пивом, чтобы пуститься во все тяжкие, отказался от услуг местных красоток (за себя самого и за своих спутников), но для приличия разделил с ними трапезу.

«Этих женщин мы угостили предложенными нам кушаньями, но от общения с ними отказались и провели ночь в хижинах. С наступлением дня мы обратились к розыскам своих пожитков и, найдя все, частью на том месте, где остановились накануне, частью на берегу озера и частью даже в воде, собрали вместе. Этот день мы провели в деревне, просушивая все пожитки; ибо буря прекратилась, и солнце ярко светило. Обрядив также лошадей и остальных вьючных животных, мы пришли к царице, приветствовали ее и предложили ответные дары, именно три серебряные чаши, красные кожи, индийский перец, финики и другие лакомства, которые дорого ценятся, потому что не встречаются у варваров; затем мы удалились, пожелав ей благополучия за ее гостеприимство».

К сожалению Приск не только отверг услуги любезно предложенных ему гостеприимными гуннами женщин, но и не оставил нам описания жены Бледы, отличавшейся, судя по тому немногому, что он о ней сообщает, приятным обхождением и прирожденной вежливостью. Тем не менее, из данного фрагмента «Истории» Приска мы узнаем, что у Бледы было несколько, а у Аттилы – даже множество жен. И что некоторые из этих женщин рассматривались западными и восточными римлянами как царицы (что, вероятно, соответствовало их реальному социальному статусу в варварском мире).

Чем дольше мы внимаем Приску, тем больше убеждаемся в пристрастии Аттилы к девушкам и женщинам в как можно большем количестве. Прежде всего - в местах его продолжительного пребывания. В огромном селении, где гуннский царь жил… нет-нет, не в юрте (как можно было бы ожидать от повелителя кочевников), а в большом дворце – «хоромах» (вероятно, его постоянной резиденции) – Аттилу встретили «девицы, шедшие рядами под тонкими белыми и очень длинными покрывалами», распевавшие песни, причем «таких рядов женщин под покрывалами было очень много». Стоит ли ставить пристрастие Аттилы к подобным торжественным встречам в вину «гуннскому варвару»? Ведь нам хорошо известно, что в аналогичных случаях римских (да и не только римских) императоров встречали аналогичные процессии девиц и женщин безо всяких покрывал! Приняв этот «девичий парад», Аттила приблизился к хоромам Онегесия (ряд современных ученых полагает, что это не имя собственное, как считалось прежде, а титул или должность, но мы все-таки будем «по старинке» писать «Онегесий» с заглавной буквы). Онегесий был советником Аттилы и принадлежал к его ближайшему окружению.

«Когда Аттила приблизился к дому Онегесия» - писал Приск Панийский - «мимо которого пролегала дорога к дворцу, навстречу ему вышла жена Онегесия с толпой слуг, из коих одни несли кушанья, другие — вино (это величайшая почесть у скифов), приветствовала его и просила отведать благожелательно принесенного ею угощения. Желая доставить удовольствие жене своего любимца, Аттила поел, сидя на коне, причем следовавшие за ним варвары приподняли блюдо (оно было серебряное). Пригубив также и поднесенную ему чашу, он отправился во дворец, отличавшийся высотой от других строений и лежавший на возвышенном месте».

Все это выглядит вполне по-западному, по-римски, по-германски или по-славянски. Аналогичным образом приветствовала и Адольфа Гитлера жена имперского маршала Германа Геринга, когда фюрер прибыл с визитом во дворец Карингалль (правда, без подношения серебряного блюда, потому что фюрер поспешил выйти из своего черного «мерседеса»). Аттила же остался сидеть в конском седле, как влитой (он не сходил с коня ни во время переговоров, ни во время аудиенций, и вообще – почти никогда, как и подобало истинному гуннскому воителю).

Из описанных выше эпизодов можно убедиться в следующем. Гуннские женщины занимали вполне достойное положение в обществе. Они принимали иноземных послов, торжественно приветствовали царей, въезжающих в свою ставку. Именно женщины пользовались привилегией собственноручно подносить высоким гостям пищу и вино – безо всяких виночерпиев, кравчих и церемониймейстеров. Картина, изображенная Приском, была бы немыслимой в обществе, принижающем женщин и, в т. ч. , жен. Или в обществе, прячущем их от посторонних глаз. Что-то подобное было бы невозможно на мусульманском Востоке. Но и в мавританской Испании, где царили более свободные нравы, оно было бы перенесено в патио, крытый внутренний дворик. Женщина, жена на пороге своего дома, при свете дня, с открытым лицом, перед ликом властителя – такая женщина, жена – конечно, не служанка, а госпожа, хозяйка дома в том смысле, в каком она остается хозяйкой дома и сегодня. В то время, как сфера деятельности и интересов мужа, мужчины, лежит за пределами дома, вовне – будь то война, странствия или (рабо)торговля.

Такое положение занимали жены Бледы и Онегесия. А если взять множество жен Аттилы? Как обстояло дело с ними? Наш «ромей» Приск незамедлительно дает ответ и на этот вопрос:

«На следующий день я пришел ко двору Аттилы с дарами для его жены, по имени Крека; от нее он имел троих детей, из которых старший стоял во главе акатиров и прочих народов, живших в припонтийской Скифии. Внутри ограды было множество построек, из которых одни были из красиво прилаженных досок, докрытых резьбой, а другие — из тесаных и выскобленных до прямизны бревен, вставленных в деревянные круги; эти круги, начинаясь от земли, поднимались до умеренной высоты. Стоявшими у двери варварами я был впущен к жившей здесь жене Аттилы и застал ее лежащей на мягком ложе; пол был покрыт войлочными коврами (кошмами – В. А. ), по которым ходили. Царицу окружало множество слуг; служанки, сидевшие против нее на полу, вышивали разноцветные узоры на тканях, которые накидывались для украшения сверх варварских одежд. Приблизившись к царице и после приветствия передав ей дары, я вышел и отправился к другим строениям, в которых жил сам. Аттила, чтобы подождать, когда выйдет Онегесий: он уже вышел из своего дома и находился у Аттилы».

Следовательно, Приск побывал у Креки дважды. Проделав многонедельное путешествие, восточноримский посол провел продолжительное время в ближайшем окружении гуннского владыки. Ему было позволено совершенно беспрепятственно передвигаться по царской ставке, поскольку стража уже знала его в лицо. Однако же, Приск ни словом не обмолвился о внешности гуннской царицы.

Возможно, этот элегантный и образованный восточный римлянин-«ромей», человек греческой, эллинской культуры, подражатель Геродота, был ярко выраженным, скажем так, гомоэротиком, впитавшим, вместе с греческим образованием, и некоторые из пороков (с традиционно-христианской точки зрения), присущие античной эллинской культуре. Но возможно и другое. Как профессиональный дипломат, Приск был приучен к сдержанности во всем и привык о многом умалчивать. Нравы, царившие в Новом Риме – «Византии», более близкой к Востоку, чем Ветхий Рим - весьма к этому располагали. Приск писал свою «Готскую историю» через четверть века после своего посольства, а прибыл он в ставку Аттилы сравнительно молодым человеком, которому не исполнилось и сорока, и для которого царица – мать взрослых сыновей, готовившихся царствовать, была скорее предметом глубокого почтения, чем эротического интереса. К тому же тогда люди были вежливее, уважительнее к коронованным особам и никогда бы не писали о них в том бульварном стиле, в каком сегодняшние СМИ сообщают всем и каждому интимные подробности из жизни главы королевского дома Виндзоров, да и других венценосных домов.

И все-таки жаль, что посол Второго Рима проявил такую немногословность в описании нравов при дворе Аттилы. Как интересно было бы узнать побольше о царице Креке, о ее внешности, манере говорить. Узнать о том, на каком языке она беседовала с послом, пользовалась ли услугами толмача, о ее окружении. Были ли служанки-вышивальщицы рабынями или юными дочерьми гуннских князей, имевшими возможность, пребывая в свите старшей жены повелителя всех гуннов, приобщиться к «великосветской жизни»? Вероятнее, второе предположение ближе к истине. Как хотелось бы нам окунуться хоть на миг в уютно-традиционную атмосферу этого царского дома, в котором поддерживалось древнее искусство кочевников, где девушки, а, может быть, порой и сама царица шили и вышивали, как и тысячелетие тому назад! В то время, как рядом между Аттилой, восточноримским посланником Приском и пребывавшими в ставке гуннского владыки западноримскими дипломатами велись переговоры, в ходе которых решались вопросы жизни и смерти. Вопросы мира для целой части света - или войны и бедствий для миллионов ее обитателей. . .

IV. ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. ЖИЗНЬ И ДЕЯНИЯ АТТИЛЫ

1. «Аттила-батюшка».

О первых сорока годах жизни Аттилы мы не знаем ничего достоверного (легенды о его пребывании заложником в Риме на Тибре не в счет). Из мрака неизвестности он выступает уже зрелым мужем, супругом, отцом. Но обладает ли он уже качествами непобедимого, самодержавного владыки, прозванного германцами-готами «аттила» - «батюшка» (производное от готского слова «атта» - «отец»), как традиционно считают одни, или же прозванного тюрками «атил(ь)» (производное от тюркского слова «ата» - «отец»), как традиционно считают другие? Конечно, дать ответ на этот вопрос мог бы видный исследователь проблем германского и тюркского языкознания В. М. Жирмунский, не только утверждавший, что между языками тюркскими и индоевропейскими наличествует большое типологическое сходство грамматической структуры («Развитие категории частей речи в тюркских языках по сравнению с индоевропейскими языками»), но и подчеркивавший общие элементы языков тюрков и индоевропейцев, сходство их эпосов. Хотя при этом и не доходивший, разумеется, до крайностей некоторых современных «пантюркистов», вроде упоминавшегося выше М. Э. Аджиева (Мурада Аджи), объявляющих ВСЕ народы, населявшие обширные пространства между Великой Китайской стеной и Дунаем «тюрками» («алтайцами»), включая в их число и древних ариев, и скифов, и сарматов, и германцев, и кушан с парфянами и саками, и Будду Шакьямуни, персов Кира, Дария и Ксеркса Ахеменидов, Заратустру, просветителя армян Григория, Святого Георгия, половцев, и Бог еще знает кого (куда там простофиле Иордану, «скромненько» отождествившему своих любимых готов «только» с гетами и скифами!), приписывая этим вездесущим, всемогущим, всеведущим «тюркам» изобретение черной металлургии, коневодства, колесного транспорта, купольной архитектуры, создание «древнейшего и могущественнейшего в мире государства Дешт-и-Кипчак (Половецкое поле)» с многочисленными городами, веры в Единого Бога, символизируемого знаком Креста, и оказание отсталым во всех отношениях народам Средиземноморья помощи в «преодолении иудеохристианства» (но при этом, странным образом, без веры в Иисуса Христа как Бога и Сына Божьего). . . Впрочем, довольно об этом. . . Вернемся к нашему Аттиле. . .

Применение диминутива для обозначения чего-то великого, придание более безобидного характера чему-то или кому-то грозному, внушающему страх, было не чем-то нелепым, абсурдным, но наоборот, чем-то совершенно естественным для людей тех далеких времен, приверженных всевозможным суевериям. Мы по сей день неохотно произносим или вообще не произносим вслух то или иное имя или слово, крестимся, стучим по столу (или вообще по дереву), говорим «тьфу-тьфу, не сглазить!», сплевываем через левое плечо и т. д. Ибо подсознательно опасаемся, что произнесение вслух, скажем, чьего-то имени может навлечь несчастье на того, кто осмелился его произнести. Скажем, вместо слова «черт» вслух говорили «наше место свято!», вместо слова «медведь» - «топтыгин» или «мишка», вместо «волк» - «серый», «сиромаха» и т. д. Имя гуннского царя, которого и призывать-то, посредством произнесения его имени вслух, не требовалось – он являлся сам, безо всякого зова, «яко тать в нощи» (т. е. внезапно, неожиданно) – было равнозначно несчастью, бедствиям, смерти, разорению целых племен и народов. Не зря германцы-ариане прозвали царя гуннов «Годегизель», а православные римляне – «Флагеллум Деи». То и другое означает, как известно, «Бич Божий». Больше всего от гуннского «бича» страдали готы, частью истребленные и покоренные, частью изгнанные гуннами с мест своего обитания. И потому именно готы, по одной из версий, выдумали для грозного царя гуннов боязливо-почтительное прозвище «аттила», «батюшка», призванное умилостивить его. Тюрки же, не просто входившие в гуннский племенной союз, но и занимавшие в нем руководящее положение, могли, согласно другой версии, изобрести для своего царя прозвище «атил(ь)» в его втором, уменьшительно-ласкательном значении – «царь-батюшка», «отец своего (гуннского) народа».

Хотя, возможно, он просто носил сходно звучащее имя – например, Атей (в случае, если это так, царь гуннов был тезкой своего главного противника среди римлян, о котором пойдет речь далее), Адиль или Отла, или еще какое-нибудь гуннское имечко, труднопроизносимое для представителей покоренных гуннами народов. Вот они и стали называть его «по созвучию» схожим словом, взятым из своего собственного языка. Для нас (как и для всего мира) он так и останется «Аттилой», «батюшкой-(царем)», раз уж это «воинское прозвище» вытеснило из истории и из памяти народов его исконное имя и раз уж исконно гуннская генеалогия его до нас не дошла.

Как мы уже знаем, «Батюшка» больше десяти лет правил совместно со своим «братушкой» (о чем нередко забывают, когда речь заходит об убийстве Бледы родным братцем). Аттила явно не торопился устранять «братушку». Возможно, потому, что был уверен в безобидности Бледы. Тот предавался всевозможным развлечениям, часами потешался над выходками своего придворного шута-маврусия, да к тому же имел милую и любезную в обхождении жену, окруженную целым сонмом усердных прислужниц (если верить «Готской истории» Приска Панийского).

Но главное было даже не в этом. А в том, что до Бледы Аттиле представлялось необходимым устранить других соперников, преграждавших ему путь к высшей власти над гуннами. Сородичей, куда более опасных, чем Бледа. И знавших (в отличие от Бледы), что Аттила рассматривал их как угрозу для себя. Документальных подтверждений у нас не имеется, однако совершенно очевидно, что Аттила, прежде чем достичь верховной власти, должен был составить себе имя, стать известным всем племенам, входившим в гуннский племенной союз. В правление Октара и Ругилы этот союз представлял собой еще достаточно рыхлое объединение. Но после гибели Ругилы от удара молнии эти племена вскоре почувствовали на себе твердую руку нового владыки. Некоторые предпочли уйти от него на юг, вглубь римских владений. Это было нетрудно. Ибо римские власти, уже успевшие оправиться от первоначального «гуннского шока» и сообразившие, что время конца света все-таки еще не наступило, приняли гуннских «казаков» (т. е. , по-тюркски, «отщепенцев», «отделившихся») буквально с распростертыми объятиями. Гунны, не знавшие и не желавшие знать ничего кроме войны, только войной и жившие, были, с римской точки зрения, идеальными наемниками. А выражаясь официальным языком - «федератами», или «социями» (т. е. «союзниками). Более верными и стойкими в бою, чем уже порядком разложившиеся, под римским влиянием, германцы, настолько влюбившиеся, в конце концов, во все римское, что даже создали, после падения Ветхого Рима, в 800 г. , при Карле Великом, свою собственную «Римскую империю» (обновленную в 962 г. Оттоном Великим, просуществовавшую до 1806 г. и уничтоженную императором французов Наполеоном I Бонапартом, не случайно носившим до того исконно римский титул консула, явно «косившим под римского императора Запада», украсившим римскими легионными орлами герб и медали своей фактически претендовавшей на «всеевропейскость», т. е. , в соответствии с понятиями той эпохи, на «вселенскость», или же «универсальность», как и Древний Рим, державы, а также навершия знамен своих полков, именовавшихся первоначально, как у римлян, легионами).

После своей первой совместной победы над Восточным Римом в 435 г. «фратриархи» Аттила и Бледа заключили с побежденными ими на поле брани «ромеями» Марг(ус)ский мирный договор. По его условиям Константинополь обязался удвоить размер выплачиваемой гуннам дани и выдавать гуннам всех перебежчиков. Мы помним, что требование о выдаче перебежчиков содержалось и в хуннско-китайских мирных договорах, упоминаемых анналистами «Срединного государства». Однако аналогичное требование содержалось еще в мирном договоре между египетским фараоном Рамсесом II и хеттами. Перебежчики, фактически же - политические эмигранты - создавали на территории чужой страны, в которую бежали из своей собственной, ставшей им не матерью, а мачехой, «ячейки сопротивления». Порой «ячейки» превращались в целые «островки». Эти «островки сопротивления» оставались неуязвимыми, в силу своего местонахождения за рубежом. И потому представляли постоянную угрозу для государства, из которого перебежчики бежали вследствие внутриполитических причин. Надо сказать, что со времен Рамсеса и Аттилы в этом плане мало что изменилось.

Условия гуннско-римского мирного договора, заключенного в городе Марг(ус)е, напрямую затрагивали гуннских «оппозиционеров», обзаведшихся парочкой царевичей в качестве залога будущих претензий на власть – двумя отроками из семейства Аттилы. Они были сыновьями князей Мамы и Атакама. Понимавшие важность этих отроков, как «козыря» в борьбе с Аттилой и Бледой, восточные римляне держали их под стражей в крепости к югу от излучины Истра. Она располагалась в области, известной в древности как «Малая Скифия». Именно там когда-то правил знаменитый скифский царь Атей, разбитый в 339 г. до Р. Х. македонским царем Филиппом II, отцом Александра Великого. Там знатные отроки пребывали вплоть до заключения «ромеями» мира с гуннскими «фратриархами» на продиктованных последними условиях. Однако возвращение двух царевичей в гуннские пределы означало для них верную смерть. Принимая во внимание их возраст, они, несомненно, оказались на римской территории отнюдь не добровольно, а были увезены гуннскими «непримиримыми оппозиционерами» насильно. Тем не менее, юные царевичи представлялись Аттиле и Бледе столь опасными, что «фратриархи» приговорили возвращенных им восточными римлянами «перебежчиков поневоле» к высшей мере наказания («суммум супплициум», выражаясь языком римских юристов) – распятию на кресте.

Хотя мы не так уж много знаем о гуннских народных верованиях и о религиозных взглядах самого «Аттилы-батюшки», обращает на себя внимание следующее. Невезучие царевичи были не посажены на кол (как прочие перебежчики, выданные римлянами гуннам). И не обезглавлены. А ведь гунны любили отрубать оппозиционерам головы, чтобы запугивать ими, выставленными на всеобщее обозрение, тайных сторонников казненных, как и всех прочих колеблющихся и замышляющих измену или бегство за рубеж – к римлянам, к кому же еще?! Смерть на кресте (к которому осужденных не прибивали гвоздями, а просто привязывали) наступала не от человеческих рук. Да и какой гунн осмелился бы нанести смертельный удар члену божественного (или, по крайней мере, богоравного) царского рода (не случайно самого Аттилу один из его данников-варваров - царь акатиров - именовал, по Приску, «высшим из богов»)?! Убить богоравных отроков было дозволено лишь божественному Солнцу, всемогущему дневному светилу, беспощадно разившему с высоты небосвода распятых своими смертоносными златыми стрелами-лучами.

Это знаменательное во всех отношениях публичное распятие царевичей, равно как и то обстоятельство, что Аттиле, очевидно, воздавались божественные почести, заставляет вспомнить легенды о происхождении гуннского царского рода, возводимом к небожителям. По этим сказаниям, предком гуннского царского рода была божественная птица, царственный орел. А ведь выше орла – только Солнце (передающее царственному металлу - золоту - свой свет и цвет). Да и солнца орел не боится (лат: «нек соли цедит»).

Все перечисленные выше факты, да и многие другие подробности убеждают нас: клану «царских гуннов» (именуемых Приском, в подражание Геродоту, «царскими скифами»), могущественному роду гуннских владык, следовало опасаться только конкурентов из своих собственных рядов. Никакой иной потенциальный узурпатор не мог ссылаться на покровительство небесных, высших сил, не имел в своем «идеологическом активе» чудесных птиц вроде божественных орлов, и ни один гуннский воин не последовал бы за простым смертным, осмелившимся поднять мятеж против отпрыска царского семейства гуннов.

Следовательно, юноши и молодые мужчины, принадлежавшие к правящему роду, по праву рождения обладали привилегиями царевичей, и знали, что со временем станут править - если даже не всей гуннской державой, то, во всяком случае, отдельными гуннскими племенами или областями. Это вполне соответствовало древнему, не раз подвергавшемуся осуждению и критике, но, тем не менее, вполне понятному принципу непотизма. По которому, например, владыки монголов из рода Чингис-хана разделяли великую монгольскую державу - «Монгол Йеке Улус», простиравшуюся от Корейского полуострова до Волги и Днепра -, между братьями и племянниками, а римские христианские первосвященники – несравненно меньшую по размерам Папскую область между своими внебрачными сыновьями, замаскированными под «племянников» (латинское слово «непос», от которого происходит понятие «непотизм», означает в переводе именно «племянник»).

Недостатки высокого рождения заключались в том, что гуннская держава, как и всякая великая империя, всегда страдала от нехватки простых, безродных, воинов и в то же время – от избытка высокородных царевичей. Возможно, и сам Аттила, в свою бытность царевичем, избежал насильственной смерти лишь потому, что его (по ряду противоречащих друг другу версий) в десяти-, двенадцати- или четырнадцатилетнем возрасте отсылали заложником в Первый Рим на Тибре. Возможно, выбиравший его заложником дед или дядя втайне надеялся, что этот замкнутый и слишком умный для своих лет (что внушало родичам опасения) царевич в ходе очередного гуннско-римского (или чисто внутриримского) конфликта будет убит или тайно отравлен в «Вечном городе».

Но все произошло иначе, как и во времена Модэ, вообще представляющегося своего рода черновой, или исходной, формой, «заготовкой» или «прототипом» Аттилы. В их судьбах так много удивительных параллелей, что иные сторонники «новой хронологии» а ля Фоменко и Носовский могли бы принять Модэ и Аттилу за одно и то же лицо, изрядно «сократив» тем самым гуннскую и мировую историю! Видимо, именно пребывание юного Аттилы заложником в Первом Риме (о котором у нас, правда, как уже говорилось, нет достоверных сведений) наложило неизгладимый отпечаток на всю его дальнейшую жизнь и деятельность.

Ветхий Рим, в который попал юный заложник Аттила (если он и впрямь туда попал), переживал первое десятилетие последнего столетия своего существования в качестве номинального центра западной половины Римской «мировой» империи. Всего несколько десятков лет оставалось до захвата «Вечного Города» западноготским царем (и, «по совместительству», восточноримским военачальником в чине «магистр милитум») Аларихом из рода Балтов в 410 г. Возможно, заложник Аттила стал свидетелем и очевидцем этого всемирно-исторического события. Увиденное им не могло не пробудить в честолюбивом царевиче жгучего желания властвовать. Желания предводительствовать воинами, овладевать городами и крепостями, преодолевая стены непрятельских укреплений, и захватывать добычу. Такие впечатления не забываются, оставаясь в сердце навечно. Но возможно и другое. На Аттилу произвели неизгладимое впечатление не столько захват «Вечного Города» вестготами (вкупе с аланами-сарматами и, по некоторым сведениям - какими-то примкнувшими к ним гуннами) Алариха (проникшими в Рим через ворота, открытые им то ли изменниками, то ли взбунтовавшимися рабами, то ли единоверцами-арианами), сколько блеск и нищета «догорающей кровавым огнем эпохи». Ибо расцвет римской культуры все еще продолжался. Римская административная и судебная система, все римские государственные и общественные учреждения продолжали, пусть и по инерции, функционировать, по-прежнему исполненные древнего римского духа. Подобно тому, как многие знатные древние семейства города на Тибре продолжали поддерживать, на свои собственные средства, храмы прежних, языческих богов. Несмотря на то, что еще император Константин I Великий своим М(ед)и(о)ланским эдиктом, а затем – Феодосий I Великий официально положили конец власти старых богов над умами и душами своих подданных, утвердив в качестве государственной религии христианство. И в этом было коренное отличие Первого Рима от Рима Второго – Константинополя на Босфоре, в котором изначально господствующее положение занимали христиане, доминировавшие повсюду - вплоть до синклита (новоримского сената).

Однако от пытливого ума юного варвара не могло укрыться и нечто иное. За величественным и возвышенным, казавшимся бессмертным, духом, которым были по-прежнему проникнуты все римские учреждения, больше не ощущалось прежней силы. Несомненно, юного заложника осведомили о важнейших политических событиях: 395 г. (возможно, год рождения Аттилы) стал годом смерти василевса Феодосия Великого, в правление которого в последний раз, пусть ненадолго, один император вновь (как в свое время Константин I) объединил Западный и Восточный Рим в одну единую, как встарь, «мировую» Римскую империю.

Шесть лет спустя, в 401 г. , Флавию Стилихону, римскому полководцу вандальского, т. е. германского (по отцу) происхождения, тестю западноримского императора Гонория (Онория), удалось в очередной раз нанести поражение царю вестготов (являвшемуся одновременно восточноримским полководцем высокого ранга) Алариху (с помощью своих гуннских союзников-«социев», особенно лихо дравшихся под римскими орлами и драконами). Но в 408 г. отважный Стилихон был убит по приказу собственного зятя - боявшегося усиления тестя-вандала вероломного августа Гонория. Хотя гуннские телохранители-«букелларии» Стилихона защищали своего военачальника до последней капли крови.

Это был удивительный, поразительный, невероятный мир, великий, подавляющий своим размером город. «Капут мунди», с множеством театров, цирков, площадей, библиотек и бань, дворцов, огромных, пяти- и даже шестиэтажных домов (подсчитано, что, живи все граждане тогдашней «столицы мира» в одноэтажных домах, территория Рима на Тибре простиралась бы от Тирренского до Верхнего, сиречь Адриатического моря), с узенькими уличками (шириной от одного до трех метров; самая крупная улица «Вечного Города» - «Священная дорога», или, по-латыни, Виа Сакра, была всего шесть метров шириной), переполненными людьми и повозками. Мегаполис, живя в котором, можно было лишь время от времени увидеть небо у себя над головой. Все было совсем иначе, чем там, на Истре, где он, Аттила, мальчишкой объезжал своего первого жеребчика, где жизнь была проще и лучше во всех отношениях. Римский мир совсем не казался ему привлекательным, как и римский, городской образ жизни. Кто знает, возможно, мир стал бы лучше, а люди стали бы счастливее, если бы все города исчезли с лица земли, по которой бы тогда, от моря до моря, бродили лишь вольные люди и кони?

В общем, вряд ли гуннский царевич, чувствовавший себя призванным к господству, и, мало того, твердо знавший, что будет господствовать, мог взять римлян себе за образец. Значит, в качестве образца оставался лишь вестгот Аларих. Он был величайшим завоевателем своего времени, страхом и ужасом Рима в дни юности Аттилы, бывшего в граде на Тибре, возможно, заложником. Имя Алариха было у всех на устах, как впоследствии – имя Аттилы, чьим воинственным «кентаврам» суждено было затмить воинов Алариха во всех отношениях.

Гуннский царевич наверняка стал очевидцем того, как искусно «рекс готорум» и «магистр милитум» Аларих, прошедший восточноримскую военную школу (судя по сохранившейся печатке с его латинским титулом, царь вестготов с виду был неотличим от римлянина, гладко выбритый и стриженый по римской моде, а совсем не бородатый и косматый, как бы полагалось варвару-германцу), распределил свое войско вокруг Рима на Тибре. Как он блокировал все двенадцать ворот «Вечного Города», полностью отрезал его полуторамиллионное (или, по мнению некоторых историков, значительно меньшее, но все равно казавшееся варварам неисчислимым) население от внешнего мира, «прервал всякие сообщения с окрестностями и бдительно наблюдал за прекращением плавания по Тибру, так как этим путем римляне получали самые большие запасы съестных припасов» (Гиббон). Наверняка Аттиле навсегда запомнились возмущенные отчаянные крики надменных и богатых римлян, поводом к отчаянию которых был не столько факт блокады Западного Рима, сколько дерзость какого-то «низкого варвара» (пусть даже и римского «военного магистра»), осмелившегося осадить «царственный город», так «дерзко поступить со столицей мира» (Гиббон). И, действуя совсем уж не в духе староримских доблестей и нравов – «мос майорум» - дегенерировавшие «потомки Ромула», не в силах сделать ничего Алариху, в ярости набросились на беззащитную жертву, оказавшуюся в их полной власти. Удавили (по приговору сената!) Серену, племянницу августа Феодосия Великого и вдову Стилихона, вероломно убитого неблагодарными римлянами, которых доблестный полувандал отважно защищал всю свою жизнь.

Вскоре в самом крупном (даже если, как полагает ряд историков, его население к описываемому времени и уменьшилось до полумиллиона человек) и богатом городе античной Ойкумены начался ужасный голод. В первую очередь он поразил городскую бедноту, «плебс урбана», яростно поносимую римскими интеллектуалами – от Цицерона и Тацита до Ювенала и Марциала. Эта презираемая нобилями - римской знатью из патрицианского и всаднического сословий - неимущая «столичная чернь» жила, во времена Римской республики, продажей своих голосов на выборах магистратов, а во времена Римской империи – за счет «анноны» (бесплатной раздачи продуктов питания государством). Но, несмотря на это, свысока взирая на разных там «понаехавших», гордо восклицала при всяком удобном случае: «Ноли ме тангере, цивис романус сум!» («Не прикасайся ко мне, я – гражданин Рима!»). Теперь, когда вдруг не стало бесплатных «хлеба и зрелищ», плебеи умирали масссами от голода прямо на улицах, площадях или в тесных каморках многоквартирных доходных домов - т. н. «инсул» («островов»). А римские богачи, перестав «кормить праздную и ленивую чернь за счет земледельцев трудолюбивой провинции» (Гиббон), показали свое истинное лицо. И лицо это оказалось откровенно людоедским. В осажденном Ветхом Риме пышным цветом расцвела торговля трупами павших от бескормицы животных и умерших голодной смертью людей. Тот, кто прежде обжирался до блевоты на пирах фазаньими ножками и павлиньими яйцами, теперь самозабвенно обгладывал берцовые кости заколотой в пищу любимой рабыни и лакомился яичками любимого отрока-эфеба. Впрочем, в каннибализм впала и римская беднота. Родители пожирали детей, дети – обессиленных голодом родителей. От множества непогребенных мертвых тел, которые, видимо, не все были пригодны в пищу, в «столице мира» вспыхнули болезни.

Никакой надежды на помощь извне не было. «Свой», западноримский, император заперся в окруженной малярийными болотами венетской крепости Равенне. «Чужой», восточноримский, император, был занят своими проблемами. И, вероятно, даже втайне радовался тому, как ловко ему удалось переориентировать войска своего крайне ненадежного союзника и «военного магистра» Алариха со Второго Рима на Первый. Старые боги не подавали спасительных знаков. Угроза вывести против войска Алариха в поле все бесчисленное население страдавшего от голода и порожденных голодом болезней Западного Рима вызвало у грозного вестгота на восточноримской службе лишь насмешку: «Чем гуще трава, тем легче ее косить!». К тому же давно отвыкшие воевать жители «столицы мира» вовсе не проявляли желания даже защищать стены «Вечного Города». Не то, что делать вылазки. Не говоря уже о том, что у римских городских властей не было никакой возможности вооружить их и преподать им хотя бы самые элементарные азы военной подготовки. Оставалось надеяться только на милость победителя. «Римский сенат и народ» вступили с Аларихом в переговоры. Вероятнее всего, заложник Аттила втайне держал сторону готов. Ведь не мог же он не знать о тех временах, когда гунны и готы были братьями по оружию. Да и сейчас в войске Алариха, блокировавшем Первый Рим, были не только готы, но и соплеменники Аттилы. Как, впрочем, и среди противников Алариха были готы во главе с его непримиримым врагом Саром - тезкой росомона, отомстившего когда-то Германариху за злополучную Сунильду. К тому же гуннский царевич теперь знал – и знал, пожалуй, даже слишком хорошо! - своего будущего врага. Растленный и прогнивший Ветхий Рим, спасенный не так давно гуннскими «кентаврами» Улдина от дикарских полчищ Радагайса за солидный куш (в полном смысле этого слова – ведь римляне оплачивали кровь, проливаемую за них варварами, полновесными золотыми монетами-солидами)…

Западноготский царь и восточноримский «магистр милитум» Аларих согласился принять западноримское посольство, но ясно дал понять вчерашним «повелителям всего земного круга», что не продаст задешево плоды своей фактической победы. За снятие осады царственный вестгот потребовал, ни много ни мало, отдать ему все золото и все серебро, хранящееся за стенами Первого Рима, вне зависимости от того, принадлежало ли оно римскому государству, римскому народу, храмам языческих богов или христианским церквам. А заодно - всю ценную движимость и всех рабов варварского происхождения.

Когда ошеломленные посланцы римского сената, наконец, осмелились спросить, что же Аларих оставляет римлянам, готский владыка (и восточноримский полководец) холодно ответил: «Жизнь». Поскольку был уверен, что они – в его руках. Да-а-а. . . Если и была у гуннского царевича заветная мечта, то она, несомненно, заключалась в следующем. Когда-нибудь осадить царственный город Рим на Тибре, как вестгот Аларих, и говорить с униженными римлянами так же высокомерно и надменно, как военачальник готов (хоть тот и был одновременно и восточноримским полководцем – кто теперь об этом помнил!?). И тогда он, Аттила, возможно, тоже милостиво согласится несколько умерить свои требования. И дозволит побежденным римлянам, вместо того, чтобы «скрести по всем сусекам», собирая в дань победителю все золото и серебро, какое только ни найдется в Первом Риме, ограничиться уплатой ему более скромной контрибуции. В размере «всего лишь» пять тысяч фунтов золота, тридцать тысяч фунтов серебра, четыре тысячи шелковых одежд, доставленных из Серики, от синов, в Рим (мы помним, что китайский шелк ценился во всем Древнем мире как средство от паразитов), тысячу штук (рулонов) лучшей пурпурной ткани и 3000 фунтов перца (пряности, доставлявшиеся преимущественно через «Счастливую Аравию», в то время ценились, как известно, на вес золота – и не зря богача именовали «мешком перца»). В общем и целом, Аларих вел себя с римлянами честнее и приличнее, чем когда-то – галльский царь Бренн. Не только захвативший в 387 (или 390) г. до Р. Х. Рим на Тибре, но и, взяв с римлян военную контрибуцию (меньшую, чем Аларих, но ведь ко времени галльского нашествия римляне не успели награбить так много золота, как к началу V в. п. Р. Х. ), бросивший на чашу весов свой меч и потребовавший еще. Возразив римлянам, тщетно ссылавшимся на оговоренную в договоре сумму контрибуции, всего двумя словами: «Ваэ виктис», что означает по-латыни: «Горе побежденным!» Правда, при Бренне римлянам на помощь все-таки пришел, в конце концов, диктатор Марк Фурий Камилл, прогнавший (с помощью италийских венетов) галльских «вооруженных мигрантов» из разграбленного теми Города на Тибре. Теперь же нового Камилла не предвиделось…

Чувствуя себя брошенными собственным, западноримским, императором Гонорием на произвол судьбы, сенаторы подумали-подумали. . . и возвели на римский императорский престол градоначальника-префекта «Вечного Города» Приска Аттала.

Свежеиспеченный император (фактически же – узурпатор, ведь август Гонорий не был ни убит, ни отстранен от власти) поклонялся языческим богам, но, в угоду готам, принял христианство. Вдумайтесь, уважаемый читатель! Венчанный владыка христианской Римской империи, будучи язычником, принял крещение в угоду готским варварам (уже принявшим христианство, в его арианской форме, о чем еще пойдет речь далее)! Аттал (почти тезка Аттилы!) поспешил выбить памятную медаль с надписью «Инвикта Рома Этерна» («Непобедимый Вечный Рим»). Вся ироничность напыщенной надписи стала ясной «Урби эт орби» («Граду и миру») уже год спустя. Полностью зависивший от готов, Аттал, которому Аларих дал в начальники дворцовой стражи своего соратника, шурина и наследника Адольфа (Атаульфа) из рода Балтов, не нашел ничего лучше, как объявить войну Гонорию. Да еще и направить экспедицию на завоевание верной сыну Феодосия I Великого провинции Африки – житницы Западной империи (аналога житницы Восточной империи – Египта). Экспедицию Аттала, как и следовало ожидать, постигла неудача. Римляне взбунтовались против Аттала. Аларих снял с него в своей ставке знаки императорского достоинства и отправил их августу Запада Гонорию в Равенну. Как очередной жест миролюбия и желания договориться с сыном Феодосия Великого по-хорошему. В ответ Аларих просил для себя звания верховного главнокомандующего всеми войсками Западной Римской империи – только и всего. Ведь получил же он от императора Востока римский чин «магистр милитум»! Вы думаете, уважаемый читатель, что сын Феодосия Великого, засевший в крепости Равенна, оценил этот широкий жест варвара-гота по достоинству? Как бы не так!

Отсиживавшийся, как ядовитая змея, среди болот, в стенах Равенны лживый, вероломный и бессовестный август Гонорий обманул Алариха, надеявшегося заключить с ним мир и военный союз. После целой серии нарушений заключенного столь дорогой ценой (для римлян) договора и вооруженных стычек, в которых успех сопутствовал римлянам, раздраженный донельзя Аларих вновь подступил к Риму на Тибре. И опять блокировал подвоз в «царственный град» продовольствия. Игра в «кошки-мышки» продолжалась, пока, наконец, в августе 410 г. , не настал-таки день падения «вечного» Рима на Тибре, разграбленного готско-гуннскими войсками Алариха. Хотя «вступив в Рим, они, по приказу Алариха, только грабят, но не поджигают, как в обычае у варваров, и вовсе не допускают совершать какое-либо надругательство над святыми местами» (Иордан). Возможно, именно в день падения «Вечного города» Аттила перестал быть римским заложником и начал свое кровавое восхождение к вершинам власти. Перед ним, царевичем и полководцем, гунном и другом готов, открылся раздвоенный, глубоко противоречивый мир. С одной стороны, готы (как и большинство других германцев) были арианами. Т. е. христианами, хотя и не почитавшими православных епископов Первого и Второго Рима. В оправдание германцев-ариан (схизматиков, т. е. религиозных, или церковных, раскольников, с кафолической точки зрения) можно сказать следующее. В свое время римские христианские миссионеры – например, просветитель готов епископ Вульфила-Ульфилас, крестили их по арианскому обряду, ибо тогда арианство было господствующей формой христианства в самом Риме. Даже святой равноапостольный царь Константин I Великий принял крещение, притом только на смертном одре, по арианскому обряду и от епископа-арианина Евсевия Никомидийского, друга и единомышленника другого Евсевия - Кесарийского (автора официального жития крестителя Рима – «Жизни Константина»).

Впоследствии римские христиане, в связи с переходом своих владык-императоров, объявивших арианство ересью, в другую, православную, форму христианства, одержавшую, в пределах империи, в конечном итоге, победу над арианством, послушно взяли с них пример, по принципу «каков поп, таков и приход». Но чуждые римскому сервилизму во всем, включая вероисповедные вопросы, крещеные германцы заартачились, оставшись в большинстве своем верными христианству в той форме, в которой были в него обращены (т. е. арианству). Тем не менее, готы, хоть и были арианами, свято чтили память первого римского епископа – святого апостола Петра. Готы Алариха нашли священные сосуды и утварь первых христианских общин Рима - града святого Петра - в жилище спрятавшей их престарелой девы-христианки. И, движимые христианским благочестием, перенесли их, под защитой своего победоносного оружия, – через весь Рим. До базилики Константина, воздвигнутой над предполагаемой гробницей апостола Петра на Ватиканском холме. Доставив их туда в целости и сохранности, хотя они были из золота и серебра! Как писал Эдуард Гиббон - непревзойденный живописатель упадка и крушения некогда великого Рима: «Вдоль всего расстояния, отделяющего оконечность Квиринальского холма от Ватикана, многочисленный отряд готов в боевом порядке и с блестевшим на солнце оружием сопровождал по главным улицам своих благочестивых соотечественников, которые несли (в православный храм святого Петра – В. А. ) на своих головах священные золотые и серебряные сосуды, а к воинственным возгласам варваров присоединялось пение псалмов. Из соседних домов толпы христиан присоединялись к этой религиозной процессии, и множество беглецов всякого возраста и звания и даже различных сект воспользовались этим случаем, чтобы укрыться в безопасном и гостеприимном святилище Ватикана. Ученое сочинение о Граде Божьем было, по признанию самого Св. Августина, написано для того, чтобы объяснить цели Провидения, допустившего разрушение римского величия. Он с особым удовольствием превозносит это достопамятное торжество Христа и глумится над своими противниками, требуя, чтобы они указали другой подобный пример взятого приступом города, в котором баснословные боги древности оказались бы способными защитить или самих себя, или своих заблуждавшихся поклонников». Гиббон также подчеркивал, что «прокламация, изданная Аларихом при вступлении в завоеванный город, обнаруживает некоторое уважение к законам человеколюбия и к религии. Он поощрял своих солдат не стесняясь забирать сокровища, составлявшие награду за их храбрость, и обогащаться добычей, собранной с привыкшего к роскоши и изнеженного народа (римлян - В. А. ); но вместе с тем он убеждал их щадить жизнь тех, кто не оказывает никакого сопротивления, и относиться с уважением к храмам апостолов Св. Петра и Св. Павла как к неприкосновенным святилищам. Среди ужасов ночной сумятицы некоторые из исповедовавших христианскую религию готов выказали религиозное усердие новообращенных, а некоторые примеры необыкновенного с их стороны благочестия и воздержанности рассказаны и, быть может, разукрашены усердием церковных писателей» (Гиббон).

С другой стороны, Ветхий Рим был, после прихода войск Алариха, охвачен восстанием десятков тысяч рабов и рабынь, поднявшихся на своих господ, не имевших больше власти, чтобы усмирить их. По Гиббону, восставшие невольники «удовлетворяли свою личную злобу без всякой жалости или угрызений совести и когда-то сыпавшиеся на них позорные удары плети были смыты кровью виновных и ненавистных семейств». По сравнению с охваченными ненасытной – и, конечно, справедливой - жаждой мести угнетателям, яростью и гневом рабами, знавшими в домах своих господ все входы-выходы, все укромные уголки, готы и гунны представлялись римской знати безобидными (пусть даже и незваными) гостями. Исповедуемое готами христианство не могло защитить знатных римских женщин и девушек. Но бывало и так, что, когда взбунтовавшиеся рабы мстили по-мужски вчера еще столь гордым, неприступным женам и дочерям своих жестоких хозяев, подвергая римлянок, кроме насилия, еще и пыткам, «более страшным для целомудрия, чем сама смерть» (Гиббон), тем порой приходили на помощь готские завоеватели, врывавшиеся на их крики в дома снаружи. Во всяком случае, об одном таком удивительном примере готского благородства сохранилось историческое свидетельство. Разумеется, напоминающее одну из тех легенд, что возникают иногда на фоне кровавых событий, связанных с падением великих городов (вроде известной легенды о великодушии Сципиона, якобы вернувшего, после взятия центра пунийских владений в Иберии, или Испании - Нового Карфагена - самую прекрасную из пленниц ее жениху, слезно умолявшему об этом полководца-победителя). Одна римлянка, «отличавшаяся необыкновенной красотой и православием своих религиозных убеждений» (Гиббон), упорно сопротивлялась готскому предводителю (исповедовавшему, по Созомену, христианство в форме арианской ереси, как и большинство германцев). Причем даже после того, как он, разъяренный ее сопротивлением, «с запальчивостью влюбленного», ранил строптивицу в шею мечом. Тогда гот, защищая добродетель римлянки своим обнаженным мечом, довел ее до ближайшей христианской церкви, дал перепуганным церковным сторожам шесть золотых монет из своей военной добычи и приказал передать добродетельную матрону ее супругу, когда тот вернется, не подвергая свою подзащитную никаким оскорблениям. Какова же была репутация римских церковных сторожей, если они, с точки зрения «дикого варвара», нуждались в подобном предупреждении! Но это так, к слову…

Тот же Гиббон, впрочем, с сожалением констатирует: «Несколько редких и необыкновенных примеров варварской добродетели во время разграбления Рима вполне достойны вызванных ими похвал. Но в священном вместилище Ватикана и апостольских церквей могла укрыться лишь очень небольшая часть римского населения; многие тысячи варваров, и в особенности служившие под знаменами Алариха гунны, были незнакомы с именем Христа или по меньшей мере с его религией, и мы вправе полагать, без нарушения любви к ближнему и беспристрастия, что в те часы дикой разнузданности, когда все страсти воспламеняются и всякие стеснения устраняются, поведение исповедовавших христианство готов редко подчинялось правилам Евангелия. Те писатели, которые были особенно склонны преувеличивать их человеколюбие, откровенно признаются, что они безжалостно убивали римлян и что городские улицы были усеяны мертвыми телами, остававшимися без погребения во время всеобщего смятения. Отчаяние граждан иногда переходило в ярость, а всякий раз, как варвары были раздражены сопротивлением, они убивали без разбора и слабых, и невинных, и беззащитных (…) Грубые солдаты удовлетворяли свои чувственные влечения, не справляясь с желаниями или с обязанностями попавших в их руки женщин, и впоследствии казуисты (в том числе, как мы помним, и сам блаженный Августин – В. А. ) серьезно занимались разрешением щекотливого вопроса: утратили ли свою девственность те несчастные жертвы, которые упорно сопротивлялись совершенному над ними насилию? Впрочем, римлянам пришлось выносить и такие потери, которые были более существенны и имели более общий характер. Нельзя предполагать, чтобы все варвары были во всякое время способны совершать такие любовные преступления, а недостаток юности, красоты или целомудрия охранял большую часть римских женщин от опасности сделаться жертвами насилия. Но корыстолюбие — страсть ненасытная и всеобщая, так как богатство доставляет обладание почти всеми предметами, которые могут служить источником наслаждения для самых разнообразных человеческих вкусов и наклонностей. При разграблении Рима отдавалось основательное предпочтение золоту и драгоценным каменьям как таким предметам, которые имеют самую высокую цену при самом незначительном объеме и весе; но когда самые торопливые из грабителей завладели этими удобопереносимыми сокровищами, тогда очередь дошла до роскошной и дорогой утвари римских дворцов. Посуда из массивного серебра и пурпуровые и шелковые одежды складывались грудами на повозки, которые всегда следовали за готской армией во время похода; самые изящные произведения искусства уничтожались или по небрежности, или с намерением; статуи растапливались для того, чтобы можно было унести драгоценный металл, из которого они были вылиты, и нередко случалось, что при дележе добычи сосуды разбивались на куски ударом боевой секиры. Приобретение богатств только разжигало алчность варваров, прибегавших то к угрозам, то к ударам, то к пыткам, чтобы вынудить от своих пленников указание тех мест, где они скрыли свои сокровища. Бросавшиеся в глаза роскошь и расточительность принимали за доказательства большого состояния; наружная бедность приписывалась скупости, а упорство, с которым иные скряги выносили самые жестокие мучения, прежде чем указать свое тайное казнохранилище, было гибельно для бедняков, которых забивали до смерти плетьми за то, что они не хотели указать, где находятся их мнимые сокровища».

Кстати, существует, как уже упоминалось выше, версия, что ворота готам открыли не восставшие рабы, а местные ариане или же тайные агенты восточноримского императора. Заинтересованного в максимально возможном ослаблении Первого Рима, чтобы облегчить его подчинение Риму Второму и фактически направившего Алариха с римского Востока на римский Запад в качестве своего «полезного идиота». Чтобы восстановить, т. о. , единство Римской империи, под эгидой Константинополя, руками варвара на восточноримской службе. По данной версии, вестгот Аларих не подозревал о сверхковарном плане василевса «новоримлян» и был искренне заинтересован в дружбе с Первым Римом.

В заключение описания взятия Ветхого Рима Аларихом заметим следующее. «Вечный Город» на Тибре за свою долгую историю подвергался захвату и разграблению, по меньшей мере, двенадцать раз:

1) галлами Бренна в 387 (или 390) г. до Р. Х. ;

2) римским полководцем Луцием Корнелием Суллой в 88 г. до Р. Х. ;

3) римским же полководцем Гаем Марием (противником Суллы) в 86 г. до Р. Х. :

4) Луцием Корнелием Суллой (повторно) в 83 г. до Р. Х. ;

5) вестготами и гуннами Алариха в 410 г. по Р. Х. ;

6)вандалами Гейзериха (Гензериха, Гезериха, Гизириха, или Зинзириха-риги – так вандальский царь-«рикс» именовался в переписке царя Ивана Грозного с князем Курбским) в 455 г. ;

7) своими же западноримскими (состоявшими, впрочем, в основном из германских наемников) войсками патриция Рицимера (Рикимера, или Рекимера - германца-свева по отцу и вестгота по матери) в том же 455 г. ;

8) остготами царя Италии Тотилы (Бадвилы) в 546 г. ;

9) остготами того же Тотилы в 550 г. ;

10) арабо-берберским десантом в 846 г. (папа отсиделся в цитадели);

11) норманнами (варягами) Роберта Гвискара в 1084 г. ;

12) войсками императора «Священной Римской империи» и короля Испании Карла V Габсбурга в 1527 г. Причем Гиббон подчеркивал, что наемники «римского императора» Карла (в основном - германцы и испанцы) подвергли «Вечный Город» гораздо большему разграблению и опустошению, совершив неизмеримо больше зверств, насилий и убийств, чем готы и гунны Алариха вместе взятые. Правда, императорское воинство грабило и опустошало Рим на Тибре не шесть дней, как Аларих, и не две недели, как вандалы Гейзериха, а целых девять месяцев подряд…

Справедливости ради, следует заметить, что, вопреки популярной легенде, вестготы Алариха не вывезли из якобы «дочиста» ограбленного ими Рима (или не нашли) священную утварь Иерусалимского храма (включая знаменитый золотой семисвечник - менору, изображение которой издревле украшало иудейские надгробия и украшает ныне герб еврейского государства Израиль). Эта утварь была захвачена римским императором Титом Флавием Веспасианом при разрушении Храма Соломонова во время подавления иудейского восстания в 70 г. п. Р. Х. и торжественно провезена по Риму в триумфальном шествии, увековеченном на арке Тита, сохранившейся до наших дней. Трофейные иерусалимские святыни были вывезены из Первого Рима только разграбившими «Вечный Город» в 455 г. вандалами (и аланами) Гейзериха, увезшими их в захваченный ими Карфаген. Оттуда иерусалимские трофеи были, в свою очередь, вывезены уничтожившим царство обосновавшихся в римской Северной Африке вандалов в 533 г. восточноримским полководцем Флавием Велизарием. И, в свою очередь, провезены в триумальном шествии по Константинополю - Второму Риму. Сколько же накопилось в граде на Тибре богатств, если их никак не удавалось разграбить!

Если у гуннского царевича Аттилы (или как там его на самом деле звали) и были до того какие-то иллюзии, они, вне всякого сомнения, развеялись, как дым, в последнюю неделю августа 410 г. Уступив место пониманию того, что люди могут вести себя как звери, и что лишь правитель – тот единственный, кто должен оставаться человеком. Из чего следовал непреложный вывод. Правители, унаследовавшие по праву происхождения из царского рода власть над племенами и народами, областями и целыми странами, должны быть принципиально кем-то большим, чем все прочие люди, оставаясь выше всего «слишком человеческого», по выражению Фридриха Ницше. Это понимание красной нитью проходило через никогда не меркнувшую в сознании царевича степных «кентавров» память о шестидневном разграблении Ветхого Рима Аларихом. Память о захвате царственного города, выпавшего, после одиннадцати столетий римской власти почти над всем миром, правда, не на долю гуннов, но все-таки на долю полководца, в рядах победоносных войск которого были и гунны.

В свете изложенного выше, в сущности, не имеет никакого значения, пребывал ли Аттила в самом Риме или под стенами «Вечного города». И даже, если ему вообще не пришлось стать свидетелем падения «столицы мира», дядя, племянник или наставник не мог не рассказать ему об этом «событии века». Об этой сенсации всемирного масштаба, наверняка окрылившей фантазию царевича. Дав ему в жизни цель и указав путь к этой цели. В возрасте, наиболее восприимчивом к ярким впечатлениям, глубоко западающим в душу и остающимся в глубине сердца. Словно зазубренный наконечник гарпуна, который ни за что уже не выдернуть из раны, постоянно мучающий, напоминающий о себе и не дающий ни мгновения покоя. Ведь в 410 г. Аттиле было, скорее всего, от четырнадцати до восемнадцати лет. И с этого дня началось его длившееся, вероятно, двадцать, но никак не больше двадцати четырех лет, исполненное бесчисленных кровавых схваток восхождение к вершинам власти.

2. «Заклятый друг» Аттилы.

Столько же (или примерно столько же) лет, сколько и Аттиле, было к описываемому времени его главному сопернику и «заклятому другу» – Флавию Аэцию (варианты: Эцию, Этию, Аэтию или даже Атею - в последнем случае он был тезкой Аттилы-Атея)- последнему герою и оплоту гибнущей западной Римской империи. Выдающемуся полководцу и дипломату, трижды удостоенному консульского звания и вошедшему в историю с почетным прозвищем «последнего римлянина». Причем задолго до выхода в свет в 1937 г. исторического романа польского писателя Теодора Парницкого «Аэций, последний римлянин». Ибо еще Прокопий Кесарийский, восточноримский историк времен «василевса ромеев» Юстиниана I Великого, писал в своей «Войне с вандалами»: «Было два римских полководца, Аэций и Бонифаций (вариант: Вонифатий – В. А. ), оба исключительной доблести и по опытности в военном деле не уступавшие никому из своих современников. Хотя они не имели согласия в том, как вести государственные дела, оба они были одарены таким величием духа и такими выдающимися качествами, что если бы кто назвал того или другого последним из римлян, он бы не ошибся. Ибо вся римская доблесть окзалась сокрытой в этих мужах». Да и наш старый знакомый Иордан оценил по достоинству заслуги Аэция, неустанно отражавшего нашествия германцев и гуннов, натравливая их, попеременно, друг на друга: «Выносливый в воинских трудах, особенно [удачно] родился он для Римской империи».

Аэций обладал всеми характерными отличительными чертами человека последнего, закатного периода в истории Римской империи, блистая, так сказать, в лучах ее заходящего солнца. По сути дела, он даже не был римлянином по рождению. Ибо родился в «провинции Скифии» (Григорий Турский). А точнее - в иллирийском городе Дуросторе на Данубии-Истре. Известном впоследствии как Доростол, упорно, хоть и тщетно, обороняемый во II половине Х в. русским князем готского происхождения Святославом Игоревичем от войск восточноримского василевса Иоанна I Цимисхия. Аэций не принадлежал к римской аристократии, не был отпрыском потомственной сенаторской фамилии. Отцом Аэция был Гауденций (или же Гаудентий), происходивший из местного знатного рода, удачно женившийся на богатой аристократке из Италии. Свою карьеру, приведшую его к высоким военным и гражданским чинам, Гауденций начал в должности начальника протекторов (телохранителей) римского полководца. Он нес службу в разных провинциях. Но особенно отличился при разрушении языческих храмов, по указу христианских властей Западной Римской империи, в Африке в 399 г. Около 420 г. (точная дата неизвестна) Гауденций, дослужившийся до чина магистра конницы («магистр эквитум»), погиб в ходе военного мятежа в западноримской Галлии.

Как видим, Гауденций звезд с неба не хватал, но был честным служакой, хоть и не сделал блестящей военной карьеры. Имя Гауденция вошло бы в анналы римской истории даже не будь у него столь знаменитого сына. И тем не менее, быстрое продвижение по службе юного провинциала Аэция к величайшим почестям и самым высоким и ответственным должностям империи представляется удивительным подарком судьбы. Ибо в аналогичной ситуации, несомненно, находились и сотни других кандидатов. Ведь во всех римских провинциях подрастали сотни сыновей столь же усердных служак. Хотя сам «вечный» и «непобедимый» Рим давно уже не был тем, чем когда-то стал и чем пробыл так долго.

Главным достоинством молодого человека с берегов Данубия было его превосходное умение владеть оружием и лошадьми. Именно это качество особенно способствовало росту славы и известности Аэция. Что наглядно демонстрирует нам, сколь многому римляне к описываемому времени успели научиться у варваров. Ведь как у готов, так и у гуннов военные предводители были просто обязаны владеть в совершенстве клинковым и древковым оружием, ездить верхом и попадать стрелой и дротиком в цель лучше, чем все их подчиненные. Варварские военачальники были обязаны доказывать в непрерывных боях себе и другим, что они действительно – самые лучшие воины (уже в силу этой причины выживало так мало варварских царевичей).

Аэций был вполне на уровне этих требований, мягко говоря, несколько подзабытых к описываемому времени в Римской империи. Он вырос на беспокойной северной границе, под сенью римских валов и сторожевых башен, не зная чувства защищенности и безопасности, развращавшего и расслаблявшего жителей Города на Тибре и других имперских метрополий. Характеризуя внешность и характер Аэция, Григорий Турский писал, со ссылкой на историка Рената Фригерида (чьи труды не сохранились): «Он был среднего роста, крепок, хорошего сложения, то есть не хилый и не тучный; бодрый, полный сил, стремительный всадник, искусный стрелок из лука, неутомимый в метании копья, весьма способный воин и прославлен в искусстве заключать мир. В нём не было ни капли жадности, ни малейшей алчности, от природы был добрым, не позволял дурным советчикам уводить себя от намеченного решения; терпеливо сносил обиды, был трудолюбив, не боялся опасностей и очень легко переносил голод, жажду и бессонные ночи». Из приведенной цитаты явствует, что особо ценимыми в Аэции, как и в других тогдашних римских ратоборцах, воинскими навыками были владение конем и метательным оружием (тогда как главными своими победами традиционная римская армия была, в свое время, обязана не конным лучникам или дротометателям, а тяжеловооруженной пехоте).

Однако же достоинство отца, вкупе с происхожденьем матери, сделали для воинственного юноши необходимым изучить, наряду с военным ремеслом, все те науки и искусства, которые полагалось знать всем римлянам из хороших семей. После же завершения Аэцием своего образования в его карьере наметились поистине поразительные параллели, с одной стороны – со Стилихоном, а с другой – с Аттилой, т. е. с 2 другими ключевыми фигурами описываемой эпохи.

Флавий Стилихон был, как известно, сыном «федерата»-вандала, дослужившегося в римской коннице (в которой издавна доминировали варвары – нумидийцы, галлы, батавы и др. ) до высокого чина военного трибуна, и матери-римлянки. Т. е. германцем (по отцу), получившим, однако, римское воспитание и образование и ставшим, благодаря усердию, энергии и верности, полководцем «собирателя римских земель» императора Феодосия I Великого. Мало того: последний император единой Римской империи назначил Стилихона комитом доместиков (лат. «комес доместикорум»), т. е. начальником дворцовых телохранителей. Август Феодосий также женил его на собственной племяннице и приемной дочери Серене. И даже сделал Стилихона опекуном своего сына – будущего западноримского императора Гонория. Отдав, т. о. , в руки регента-германца судьбы Римской империи. Стилихон, этот отпрыск вандалов, переселившихся, вслед за готами, из Скандинавии, на европейский материк, вернул под власть западноримского императора африканские провинции, тяготевшие к Константинополю. Он неоднократно одерживал победы над вестготом Аларихом в Греции и Италии. И, как уже упоминалось выше, наголову разбил при Фезулах, с помощью аланских конных латников и гуннских «кентавров» Улдина, бесчисленное германо-аланское войско «дикого» язычника-остгота Радагайса. Не зря римский стихотворец Клавдиан так восторгался Стилихоном, хитро ослаблявшим свирепые племена, пришедшие с Данубия, ставя в сражениях одно племя дикарей против другого. Дивиде эт импера! Разделяй и властвуй! Хороший варвар – мертвый варвар! В любом случае, к вящей славе и на пользу Рима, в битве одних варваров с другими должно погибать как можно больше варваров, кто бы ни победил в итоге. И ради этого римлянам, право же, не стоило жалеть ни золота, ни пышных титулов… Лишь смерть рано поседелого, под бременем забот и тягот воинской жизни, Стилихона от рук убийц, подосланных его подопечным Гонорием (с достойным лучшего применения усердием пилившим тот сук, на котором сидел), открыла Алариху путь на Первый Рим.

Итак, Риму было не впервой пользоваться услугами «варягов» (происходивших частью из чужеземных племен, частью – из римских провинций), получивших унаследованное от прежних, блестящих имперских времен классическое образование и приученных к унаследованной от тех же времен знаменитой римской военной дисциплине. «Вскормленных сабинской оливкой и выросших под виноградной лозой центуриона», как выразились бы древние римляне. И, поскольку Римская империя все глубже погружалась в пучину смут и войн, перед усердными и энергичными службистами «из глубинки» открывалось все больше карьерных возможностей.

Подобно Флавию Стилихону, другой Флавий - Аэций, герой этой главы, главный соперник Аттилы, начавший свою карьеру телохранителем западноримского императора (видно, у старого служаки Гауденция были все-таки в Риме связи, хотя, возможно, в возвышении Аэция сыграли главную роль связи его знатной италийки-матери), стал императорским секретарем в чине «военного кандидата» (младшего офицера), со временем дослужившись до ранга «комес доместикорум эт кура палатии», т. е. комита доместиков, до которого, в свое время, дослужился и Стилихон. Однако прежде молодой Аэций попал в жернова большой политики. Сам могущественный Стилихон выбрал его, наряду с несколькими другими подающими большие надежды молодыми офицерами, когда потребовалось дать вестготскому царю Алариху римских заложников.

Может быть, стоит разъяснить тогдашнее значение слова «заложник», так часто фигурирующего в сообщениях современных газет и других средств массовой информации. Дело в том, что во времена Аттилы и Аэция значение этого слова заметно отличалось от современного, как и роль, которую тогдашние заложники играли в межгосударственных отношениях.

Во-первых, заложниками сплошь и рядом обменивались не только противники, но и союзники. При этом важно подчеркнуть, что ими именно обменивались, т. е. заложников брали обе стороны. Знатные молодые люди, выраставшие при дворе союзного или, возможно, враждебного государя, служили, так сказать, связующими звеньями между двумя державами, обеспечивавшими мир и гарантировавшими сохранение союза между ними. Они не были беззащитными объектами произвола, в отличие от современных невезучих, случайных людей, взятых в заложники бандитами или террористами в ходе захвата школ и ограблений банков или же угона самолетов и автобусов. Напротив, тогдашних заложников при дворах тогдашних государей держали в таком же почете и содержали так же хорошо, как и своих собственных царевичей. Считалось желательным знакомить заложников с языком, обычаями и культурой страны их вынужденного пребывания. Причем в такой степени, чтобы они могли, в случае необходимости, служить посредниками при переговорах, парламентерами или послами, способными помочь сохранить или восстановить мирные отношения, взаимопонимание между державами и народами.

Если бы в Древнем мире не существовало этого института обмена заложниками, государствам приходилось бы прибегать исключительно к помощи купцов, в качестве посредников при переговорах, и к услугам толмачей-переводчиков (которых можно было подкупить, чтобы они не всегда переводили правильно, в связи с чем в прошлом толмачей не раз подвергали мучительной казни). Заложник, в высочайшем смысле слова (или, точнее, понятия), был провозвестником общего будущего разных народов (которое, естественно, могло и не наступить).

В случае заложника Аэция оно как раз не наступило, ибо «магистр милитум» Стилихон, избравший юношу в заложники Алариху, был подло убит по императорскому повелению. Заключение военного союза Первого Рима с вестготами (ради завоевания Второго Рима) было сорвано. Гонорий, неблагодарный воспитанник и убийца своего опекуна Стилихона, нарушил все свои данные Алариху обещания и заключенные с готским царем соглашения. Возможно, за срывом союза Западной Римской империи с готами стояла восточноримская интрига (но… «темна вода во облацех»…). Аэция и других заложников в вестготском стане, несомненно, укокошили бы (как и предусматривалось в подобных случаях тогдашним «международным правом»), если бы он служил готскому повелителю только заложником в современном смысле этого слова. Три долгих года, т. е. примерно с 407 по 410 г. , Аэций оставался у Алариха в заложниках. Хотя готы все эти годы воевали с западноримским императором Гонорием, опустошали Италию и разграбили в 410 г. Рим на Тибре, у молодого знатного римлянина в ставке Алариха не упал и волос с головы. Правда, время его подлинного возвышения было еще впереди, и он особенно не выделялся, с готской точки зрения, на общем фоне. Ведь для «непросвещенных» готов воинские навыки, искусное обращение с конем и оружием и прочее не были чем-то выдающимся для молодого воина – в отличие от главной массы тогдашних, уже безнадежно деградировавших, римлян. Как бы то ни было, Аэций в следующем десятилетии снова «служил Отечеству» заложником. На этот раз, однако, не у готов, а у гуннов. Впрочем, существует и иная версия событий:

«Когда в 408 году Гонорий казнил своего главнокомандующего войсками Стилихона, то вождь вестготов Аларих потребовал от императора заключить мирное соглашение, для чего римляне должны были выплатить дань и обменяться с вестготами знатными заложниками. Одним из них должен был стать Флавий Аэций, который к этому времени уже провел в заложниках три года сначала у вестготов, а потом у гуннов» (Википедия).

Сегодня можно лишь предполагать, кто и почему отдал Аэция гуннам в заложники. И каким именно гуннам – враждебным или союзным Западной Римской империи. Дело в том, что, как уже упоминалось выше, в описываемое время разные по численности наемные отряды гуннских «кентавров» (которых «просвещенные» люди грекоримской культуры, надо думать, по некой молчаливой договоренности, уже перестали считать «нелюдью» или «видимыми бесами») воевали (подобно готам и другим германским «солдатам удачи»), в качестве «союзников», на римской стороне. Воевали как против других, враждебных Риму, варварских племен, так и против своих же, «римских», повстанцев в провинциях (например – против бунтующих крестьян, рабов и горожан - багаудов - в Галлии). Возможно, Аэций состоял в заложниках при одном из этих гуннских наемных отрядов на римской службе. Как залог того, что «римским» гуннам будет выплачено римской императорской казной положенное жалованье. Или как залог того, что гуннов на римской службе не заставят воевать с независимой гуннской державой (так сказать, «Большой Ордой», хотя Л. Н. Гумилев и отрицал наличие у гуннов такой формы объединения, как орда). Или как залог того, что гунны-«союзники» в один прекрасный день не будут захвачены врасплох и уничтожены римскими легионариями или же ауксилиариями (если в императорской казне вдруг не найдется звонкой монеты для оплаты ратного труда «кентавров» или если императору «вечного Рима» вдруг не захочется платить своим служилым гуннам). «Темна вода во облацех. . . »

Когда Аэций стал заложником впервые, при Аларихе, «последний римлянин» был еще очень юн годами. Видимо, он пребывал в вестготском стане скорее на правах «кадета», «юнкера», «пажа», чем «офицера» в современном смысле слова. Аэций не был там чужим, поскольку многие из достаточно романизированных к тому времени вестготов имели опыт службы в римском войске. Кстати говоря, тесное общение в военное и мирное время приводило не только к романизации варваров, но и к варваризации римлян. У свободнорожденных римских мужей вошло в моду красить волосы в рыжий цвет (в подражание рыжеволосым готам и другим германским варварам). Римские дамы носили парики из белокурых волос германских женщин. Римский император Антонин Каракалла был обязан своим прозвищем германскому плащу, который носил постоянно. А «император романорум», сиречь «василевс ромеон», Грациан, вообще сменил римскую одежду на «скифскую» (готскую, гуннскую или аланскую), отороченную мехом, не расставался с луком и колчаном, полным стрел. Отборная конница Гая Юлия Цезаря состояла из германцев. В телохранителях у римских императоров, начиная с Октавиана Августа, служили германцы, отличавшиеся исключительной верностью господину. Личную безопасность упомянутого выше Каракаллы охранял отборный конный отряд так называемых «львов», состоявший из скифов и германцев. Наученный горьким опытом своих предшественников, император не доверял свою защиту преторианцам или каким-либо другим «природным» римским воинам (которые его, в конце концов, и «грохнули»). Знатный херуск Флав, родной брат Арминия, поднявшего часть германцев в 9 г. п. Р. Х. на бунт против Рима и уничтожившего три римских легиона в Тевтобургском лесу, будучи (подобно брату) римским гражданином и всадником, хранил неизменную верность Риму. Лучшими римскими кавалеристами были отряды сингуляриев, состоявшие из германцев–батавов. Лучшими римскими пехотными подразделениями – германские отряды убиев, треверов, тунгров, белгов (которые еще в «Записках о Галльской войне» Гая Юлия Цезаря были названы «самыми храбрыми из всех»). Да и сами римские воины в эпоху Флавия Аэция своим внешним видом почти не отличались от германцев (коими и являлись, в значительной своей части). Одетые в длинные холщовые рубахи и штаны, сохранившие из защитного вооружения, в большинстве своем, лишь шлемы и шиты, вооруженные, вместо прежних, исконно-римских гладиев (коротких мечей, от которых происходит слово «гладиатор») и пилумов (метательных копий с железным наконечником в половину древка), длинными мечами-спатами (спафами, от которых происходит звание «спафарий», т. е. «меченосец»), дротиками-ланцеями и боевыми топорами. Не случайно Аммиан Марцеллин, описывая рукопашный бой римлян с гото-аланами (а возможно – и примкнувшими к гото-аланам гуннами) Фритигерна под Адрианополем в 378 г. , подчеркивал: «ВЗАИМНЫЕ (выделено нами – В. А. ) удары секир (боевых топоров – В. А. ) пробивали шлемы и панцири». Впрочем, довольно об этом…

Когда Аэций стал заложником в гуннской ставке, он был уже взрослым, зрелым мужем, и потому годы, проведенные «последним из римлян» у гуннов, стали решающими годами в его жизни. Мало того! Они стали решающими годами в извилистой, словно полет летучей мыши, прямо скажем, непростой, истории римско-гуннских военно-политических отношений на протяжении следующей четверти века.

В 423 г. переселился в лучший мир первый западноримский император Флавий Гонорий Август, сын Феодосия I Великого, подлый убийца своего опекуна и тестя Стилихона. Безнравственный, циничный сластолюбец, один из слабейших римских венценосцев, так и остававшийся, в определенном смысле слова, несовершеннолетним всю свою жизнь. Единственным вполне самостоятельным деянием этого вялого, но последовательного аморалиста, кроме убийства Стилихона, была преступная прелюбодейственная связь Гонория с собственной сестрой Галлой Плацидией (Плакидой). Если, конечно, не считать, что Гонорий самостоятельно отменил гладиаторские бои со смертельным исходом. Как ни странно, в давно ставшей официально христианским государством Римской империи на аренах цирков через сто лет после Константина I Великого (скармливавшего пленных франков и других германцев на арене цирков львам, как некогда императоры язычники – христиан) люди (в т. ч. христиане) продолжали биться насмерть с другими людьми и дикими зверями на потеху людям (в т. ч. и христианам). И продолжалось это до тех пор, пока разъяренные зрители не растерзали христианского монаха Телемаха, бросившегося на арену разнимать поединщиков и т. о. испортившего зрелище. Лишь после этого благоверный август Гонорий, ревностный христианин, под давлением верхушки клира христианской церкви, запретил публичные бои между людьми на цирковой арене. Хотя травля зверей в цирках продолжалась!

В ту пору Аэцию было около тридцати. Преемник (а точнее – узурпатор престола) Гонория – император Иоанн (имя, прямо скажем, нетрадиционное для тогдашнего римлянина, хотя империя давно считалась христианской), бывший магистр оффиций (по-нашему - начальник канцелярии) покойного, воцарившийся в Равенне при поддержке полководца Кастина, назначил Аэция своим домоправителем и начальником дворцовой стражи (говоря по-нашему – лейб-гвардии). Причиной столь быстрого карьерного роста, вероятнее всего, стали сохранившиеся у Аэция со времени его заложничества тесные связи с гуннами. А также его свободное владение гуннским языком. Ибо Иоанну, не признанному императором Второго Рима, угрожало вторжение в Италию восточноримских войск. Уже знакомый нам константинопольский василевс Феодосий II «Каллиграф» вознамерился свергнуть Иоанна с западноримского престола, на котором узурпатор еще не успел, как следует, закрепиться. И посадить на него своего не вышедшего из детского возраста двоюродного брата Валентиниана в качестве послушной восточноримской марионетки (или «вассала», как выразились бы в Средние века). Но если бы Иоанну удалось, с помощью такого признанного эксперта по гуннским делам, каким был Аэций, заручиться военной поддержкой гуннской державы, тогда власти узурпатора над Западной Римской империей ничто бы не угрожало. «Иоанн, побуждаемый этим, послал Аэция, который в то время был смотрителем дворца, с большим грузом золота к гуннам, известным Аэцию ещё с того времени, когда он был у них заложником, и связанным с ним тесной дружбой, и приказал ему: как только вражеские отряды (восточноримские экспедиционные войска - В. А. ) вторгнутся в Италию, он должен напасть на них с тыла, тогда как сам Иоанн ударит им в лоб» (Григорий Турский, со ссылкой на Рената Фригерида).

Гуннская миссия Аэция, снабженного Иоанном крупной суммой в звонкой золотой монете, оказалась успешной. Гунны к тому времени уже так привыкли сражаться на разных «фронтах» и сторонах, что не видели причин, почему бы им не подраться теперь за Иоанна, раз он неплохо платит. Тем более под предводительством, видимо, симпатичного им Аэция, которого они хорошо знали и который в совершенстве овладел их языком. И вот шестьдесят тысяч гуннских «конных дьяволов», если верить римским анналистам (приводимые ими цифры оспариваются некоторыми позднейшими историками, считающими их сильно завышенными - В. А. ), все как один, изъявили готовность следовать за своим «кунаком-побратимом» Аэцием в Италию, чтоб защитить «мощью гуннского лука» западноримского царя от войск царя восточноримского.

Однако в те далекие времена, когда все ездили верхом или цугом, даже самые важные дипломаты передвигались с той же скоростью, что и обычные купцы. И потому установить (или восстановить) мир и спокойствие, уладив те или иные инциденты и конфликты, удавалось не всегда так быстро и часто, как ныне. Когда Аэций со своим «вспомогательным контингентом гуннских воинов-интернационалистов» прибыл в столицу Иоанна-узурпатора Равенну, оказалось, что высадившиеся в Италии восточноримские войска уже успели нанести поражение войскам западноримским. Мало того, потерпевший поражение Иоанн, как оказалось, был казнен за 3 дня до прибытия к нему на выручку Аэция с гуннским «ограниченным контингентом». Победоносный «магистр милитум» восточных римлян Флавий Ардавур Аспар (гот или же алан) бросил отрубленную голову узурпатора к ногам юного – всего 7 лет от роду – Валентиниана, предназначенного стать константинопольской марионеткой на престоле Западной империи.

Поначалу улицы Равенны наполнились лязгом оружия. Благородный Аэций попытался было отомстить за обезглавленного императора. Но затем его здравый смысл одержал верх над понятиями чести и верности, свойственными древним римлянам и (не только древним) гуннам. Вспомним, как гуннские телохранители Стилихона защищали от подосланных Гонорием убийц того, кому поклялись в верности, до последнего вздоха. И оба римских полководца (или, говоря точнее – оба предводителя варваров на римской службе), западный и восточный, предпочли покончить дело миром. Вероятнее всего, более опытному и практичному Флавию Аспару удалось переубедить Флавия Аэция, доведя молодому и горячему коллеге до ума, что император-неудачник «крепко помер», и что весь героизм достойного сына Гауденция не приставит казненному Иоанну новой головы.

Итак, западноримским императором-принцепсом-августом был провозглашен в 425 г. , по старой памяти, из уважения к традициям, в еще зализывавшей раны, нанесенные Аларихом, «столице мира» - Ветхом Риме -, 7-летний мальчик Плацид (Плакид) Валентиниан, за которого в действительности правила его мать Галла Плацидия. Гуннам, за оказанную ими военную помощь (хотя она фактически и не потребовалась, восточные римляне гота Аспара успели обойтись и без них), константинопольский василевс отсыпал еще больше золота, чем покойный узурпатор Иоанн. Передав сверх того во владение «кентаврам» провинцию Савию в Паннонии (славящуюся хорошими конскими пастбищами). Признавший над собой власть юного Валентиниана III (а фактически – регентши-матери Плацидии) Аэций остался домоправителем (майордомом) и комитом императорских гвардейцев-доместиков («комес доместикорум»), заняв, таким образом, сразу две ключевые должности. Чтобы гарантировать сохранение своих связей с гуннами и сохранить их симпатии, Аэций, женатый на дочери знатного гота Карпилиона (вариант: Карпилеона), отдал гуннам в заложники своего сына, также названного, в честь деда-германца, Карпилионом.

Легко понять, как трудно далась (западным) римлянам, получившим восточноримскую марионетку на западноримский престол, но не желавшим подчиняться диктату Восточного Рима, территориальная уступка, сделанная ими гуннам в 425 г. Савии – территории между нынешними реками Савой и Дунаем, области с городами Сирмием (ныне - Сремска Митровица в Сербии) и Сингидуном (нынешней столицей Сербии Белградом), было предназначено судьбой сыграть ключевую роль в разгоревшейся вскоре вооруженной борьбе между гуннами и Восточной Римской империей. Ибо, заняв предоставленную им область, гунны могли контролировать великий торговый водный путь, соединявший важнейшие торжища (места проведения ярмарок), расположенные между юго-восточной и центральной Европой. Аэций понимал, что теперь гунны получили легальный статус, коль скоро им было официально или, по-латыни, «де юре», отдано римлянами (в том числе и в его, Аэция, лице), во владение то, что они и без того уже присвоили себе, в ходе своих разбойничьих набегов, но исключительно по праву силы (а ведь «сила не есть право»). Так «воленс ноленс» на еще совсем недавно римской территории возник центр будущей гуннской державы грозного Аттилы. Чем, кстати говоря, был создан прецедент для фактического возникновения, на протяжении следующих десятилетий, в римских пределах, и других варварских государств, формально подчиненных Риму, но фактически почти полностью (а то и полностью) автономных, живших по собственным законам и связанных с императорским двором только личной преданностью и регулярными финансовыми вливаниями (трудно отличимыми от дани, уплачиваемой римлянами «чужим», «не римским», варварам, все сильнее напиравшим на границы Римской «мировой» империи извне).

Однако с точки зрения не «общеримских», а частных западноримских интересов данная территориальная уступка римских владений гуннам была ходом поистине гениальным. Ведь уступленная «кентаврам» провинция Савия располагалась на крайнем северо-востоке Западной Римской империи. И взоры гуннов, под власть которых она перешла окончательно, и притом – на законных, даже с римской точки зрения, основаниях, были теперь обращены не на Первый Рим, на Тибре, а на Рим Второй - Константинополь.

Позволив гуннам закрепиться в среднем и нижнем течении Дануба-Истра, западные римляне как бы указали конным варварам направление дальнейшей территориальной экспансии. И гунны этому указанию последовали. Ибо, в то время, как на протяжении последующих лет у гуннов с Западной Римской империей сложился фактически военно-политический союз, позволявший западным римлянам долго загребать жар гуннскими руками, предоставляя гуннам честь таскать для Ветхого Рима (в который при Валентиниане III была официально временно возвращена резиденция императора Запада, при сохранении Равенны в качестве убежища на крайний случай) из огня целые горы каштанов, Восточная Римская империя вновь и вновь становилась целью опустошительных гуннских нашествий. Сначала - при Ругиле-Роасе, затем – при «фратриархах» Бледе и Аттиле, и, наконец – при Аттиле (уже без Бледы). Его первым громким военно-политическим успехом был упоминавшийся выше грабительский Марг(ус)ский мирный договор с Восточным Римом. Последним – военный поход на восточноримского императора Маркиана (Марциана) через девятнадцать лет после заключения Маргского мира, в 451 г. Поход, при подготовке которого Аттила и умер (если только он не был убит).

Но до этого было еще ой как далеко, пока же мы вернемся к области Савии, полученной гуннами от западных римлян как бы в знак благодарности, но, в то же время, и в качестве своеобразного «дара данайцев». Очевидно, гунны не догадались о стремлении западных римлян, в лице Аэция, переориентировать их с Западной Римской империи на Восточную (используя гуннов в качестве «полезных идиотов» для нанесения ущерба Константинополю, в отместку за использования тем, в свое время, в качестве «полезных идиотов», вестготов Алариха, для нанесения ущерба интересам Медиолана-Равенны). Возможно, гуннские «кентавры» вовсе не рвались идти войной на Первый Рим, чей епископ-папа, казавшийся им могущественным колдуном, наслал ангела смерти на Алариха, умершего в расцвете сил на следующий год после разграбления «царственного града» на Тибре. Не иначе, папа римский навел на доблестного гота порчу, от которой того не спасло никакое почтение к римским церковным святыням. Во всяком случае, гунны по-прежнему симпатизировали Аэцию - римскому военачальнику и своему доброму другу, получившему чин «комес эт магистер милитум пер Галлиас» (т. е. командующего римской армией в Галлии – или, точнее, в Галлиях, поскольку Галлий было несколько). Гунны сражались под знаменами Аэция и его «адлата» (помощника) Литория так доблестно, что заслужили у всех современных им историков и летописцев репутацию лучших воинов своего столетия. Проспер, Гидатий, Сидоний и другие хронисты наперебой славили гуннскую конницу Литория, представляя гуннов главной военной силой той эпохи. Причем еще задолго до того, как «Божий Бич» Аттила действительно собрал все гуннские силы воедино в рамках одной колоссальной державы. Никто из этих авторов и комментаторов не утверждал, что военные успехи гуннов были связаны с их многочисленностью. Под римскими знаменами служили гуннские наемные отряды, т. е. отдельные формирования, а не массовые армии. Под началом западноримских полководцев гунны сражались с германцами. Причем повсюду, где западные римляне в них нуждались - под Нарбоном и Толосой (Толозой), в самом сердце римской Галлии, на берегах Рена-Рейна, в далекой Арморике. Данный факт, признаться, в немалой степени лишает силы аргументы, с помощью которых традиционно пытаются сводить на нет свидетельства превосходства гуннов в области военного искусства. Ни в Арморике, ни на берегах Рена, среди густых лесов, к услугам гуннов не было степных просторов, необходимых, вроде бы, неисчислимой, гуннской коннице, чтоб развернуться. Военные предводители гуннов вовсе не требовали от них безусловной и беспощадной жестокости. И не карали их неминуемой и немедленной смертью в случае отступления. Служилые гунны получали жалованье и сражались на всех «фронтах» как истинные профессионалы. Как швейцарские и немецкие ландскнехты в эпоху Ренессанса, гессенские наемники британской короны в годы войны американских колоний Англии за независимость, французские иностранные легионеры в Алжире и Индокитае, испанские «терсиос» в Марокко. В погибающей Римской империи этим гуннским «союзникам» не было равных. Тот, кто повелевал ими, повелевал и всей империей. И потому Аэций, одержав, благодаря мужеству и военному искусству своих гуннских «социев», целый ряд побед над повстанцами-багаудами и германскими переселенцами в Галлии (в 426 г. «последний римлянин» отбросил вестготов от Арелата - нынешнего Арля, в 429 г. отвоевал у царя франков Хлодиона часть земель вдоль Рена и т. д. ), смог, наконец, возглавить в 429 г. , в ранге «магистра милитум», все вооруженные силы западной части Римской «мировой» империи.

Следует заметить, что в тогдашней Западной Римской империи чин «магистр милитум» был высшим военным званием. В то время как в Восточном Риме, где имперские власти меньше доверяли военачальникам (особенно успешным), да и вообще мало кому доверяли (сказывалась близость коварного Востока), должность «магистра милитум» была, чтобы не допустить сосредоточения в руках 1 человека чрезмерной военной власти, к тому времени уже разделена на 2 – «магистра педитум» (главнокомандующего пехотой) и «магистра эквитум» (главнокомандующего конницей).

В Равенне же считали применение столь хитроумных ходов с целью ограничения могущества заслуженных военачальников излишним. Поэтому Аэций получил в 429 г. всю полноту высшей военной власти. Стоявшего на его пути к фактическому полновластию прежнего «магистра милитум» и консула Флавия Феликса энергичный и любивший доводить все дела до конца Аэций приказал убить в 430 г. в ходе быстро спровоцированного им же самим восстания. Согласно хронике Проспера Аквитанского, Аэций казнил соперника, обвинив его в заговоре. В 430 г. «последний из римлян» разбил германцев-ютунгов в Реции, самой западной из данубских провинций Западной Римской империи, входившей в состав ее италийского диоцеза. В 431 г. Аэций, метавшийся со своей гуннской «пожарной командой», из конца в конец по империи, туша пожары вспыхивавших повсеместно мятежей, подавил восстание кельтского населения провинции Норик.

Стремительный взлет честолюбивого провинциала к самым вершинам власти внушил императрице-матери серьезные опасения. Регентша-мать Галла Плацидия, стремясь не допустить чрезмерного, на ее взгляд, усиления Аэция, решила противопоставить ему равного по силе и удачливости полководца. Императрица оставила Аэция от должности, призвав вместо него западноримского наместника (Северной) Африки – упоминавшегося выше Бонифация-Вонифатия. Второго «последнего римлянина» (согласно Прокопию), правда, потерпевшего в 432 г. поражение в Африке от германцев-вандалов. Высадившихся там в 429 г. , переправившись через Геркулесовы столпы из захваченной ими еще раньше у римлян Испании (по некоторым сведениям, с согласия и чуть ли не по вызову самого Бонифация). Распрю, разгоревшуюся между 2 «последними из римлян», не кто иной, как великий немецкий историк Теодор Моммзен сравнил с сюжетом рыцарского романа. И в самом деле, история их противоборства кажется героическим сказанием.

Под стенами Равенны смещенный с должности «магистр милитум» Аэций дал своему высадившемуся в Италии, по вызову императрицы-матери, конкуренту, африканскому ветерану Бонифацию, бой не на жизнь, а на смерть. Хотя сражение в целом было выиграно войсками Бонифация, сам он был смертельно ранен в поединке с Аэцием. Мало того! Перед смертью Бонифаций посоветовал своей безутешной жене - вандалке Пелагии (или Пелагее), в случае, если она захочет вступить в повторный брак, отдать руку и сердце только храброму Аэцию. Тому, кто оказался в силах одолеть в бою ее первого супруга. Но это произошло лишь через три месяца после битвы. Пока же Аэций, разбитый под Равенной, удалился к себе в поместье, а новым «военным магистром» был назначен зять Бонифация, Севастиан. Судя по всему, римский классицизм сменился неким позднеримским романтизмом. Похоже, дисциплина стала играть меньшую роль по сравнению с такими мужскими доблестями, как отвага и решимость (соотношение, скорее заимствованное поздними римлянами от варваров, чем унаследованное от древних римлян). Поэтому поражение в гражданской войне («ингенс беллум») ничуть не убавило Аэцию величия в глазах всех и каждого. Если не в Равенне и не в Первом Риме (где ему с трудом удалось избежать мечей и кинжалов подосланных неизвестно кем наемных убийц; по другой версии, на жизнь Аэция покушались в его собственном имении), то, во всяком случае, у его друзей-гуннов, находившихся в те годы все еще под властью Роаса-Ругилы.

Аэций счел за благо бежать к гуннам в Паннонию. Именно там «последний римлянин», вероятно, впервые встретился и познакомился с Аттилой. С которым, надо полагать, не раз вместе охотился, беседовал и пировал. Ругила, поразмыслив на досуге, дал в помощь прибегнувшему к его защите «самому последнему из римлян» (после смерти Бонифация) очередной ограниченный контингент гуннских «воинов-интернационалистов». Без этого «почетного эскорта» возвращение Флавия Аэция к родным пенатам и, тем более, его восстановление в прежней должности грозило стать весьма проблематичным. Опираясь на поддержку своих гуннских «социев», опальный вельможа смог добиться от регентши Галлы Плацидии того, чего хотел. А именно - смещения Севастиана и восстановления себя в качестве главнокомандующего войсками Западной Римской империи. Опальный Севастиан, затаив злобу на Аэция, бежал в Константинополь (где ему, кстати говоря, жилось ничуть не хуже, чем в Равенне). В том же 432 г. Аэций, во исполнение предсмертной воли побежденного им в честном поединке Бонифация, женился (вторым браком) на его вдове Пелагии. У них родился сын, названный, в честь деда, Гауденцием. С 432 г. и до самой своей (естественно, насильственной) смерти в 454 г. Флавий Аэций, опираясь на гуннских «кентавров», фактически руководил всей внешней политикой Западной Римской империи. Да и вообще, по большому счету, правил за западного императора-марионетку Валентиниана III, который совершенно не вникал (если верить Прокопию Кесарийскому) в государственные дела, предаваясь «всяческим порокам» (весь в Гонория).

В 432 г. Аэций, при поддержке гуннов, впервые в своей жизни стал консулом. Правда, унаследованное от времен Римской республики звание консула (или, по-гречески, ипата), давно уже превратилось из высшей выборной магистратуры, дававшей реальную власть, в почетный титул, даруемый «императором римлян». Но оно все еще оставалось высшим знаком отличия, хотя само по себе не увеличивало властных полномочий того, кто был его удостоен. В 435 г. «последний римлянин» вынудил регентшу Галлу Плацидию удостоить его высшего аристократического титула патриция, войдя тем самым в состав родовитой римской знати.

Между тем, Западная Римская империя продолжала терять одну провинцию за другой, под напором, главным образом, германцев и союзных с ними аланов. Неоднократно битые вандальскими захватчиками в Африке, западные римляне по мирному договору 435 г. признали захват вандалами восточной Нумидии (части нынешних Туниса и Алжира). В 439 г. дукс (герцог, вождь) вандалов (и примкнувшей к ним части аланов) Гейзерих, в нарушение условий договора, овладел столицей римской Африки - богатым Карфагеном, сделав его столицей основанного им африканского царства вандалов и аланов. Аэций не имел свободных войск для оказания отпора вандалам в западноримской Африке. Ибо был вынужден направить все свои усилия на удержание западноримских территорий в Галлии. В 435 г. в центральной Галлии вспыхнуло очередное восстание багаудов - обобранных до нитки налоговиками Западной империи «свободных» галлоримских горожан, колонов и все более закрепощаемых крестьян, к которым присоединились взбунтовавшиеся рабы. Подавить бунт багаудов («борцов»), дошедших даже до провозглашения своих, галльских, мужицких, императоров, римлянам удалось лишь после поимки предводителя восставших Тибатона. В 435 г. Аэций разбил на Рене германцев-бургундов, вынудив их принять продиктованные римлянами условия мира. В следующем году, по инициативе «последнего римлянина», направленный Аттилой гуннский военный контингент нанес последний, сокрушительный удар по бургундскому царству, перебив 20 000 бургундов (включая их царя Гундихария, или же Гундахария) и согнав остальных, словно скот, вглубь западноримской Галлии. Там Аэций в 443 г. отвел усмиренным его гуннскими союзниками недорезанным бургундам территорию в среднем течении реки Родан (нынешней Роны, близ современной франко-швейцарской границы). Эта успешная карательная операция, тщательно продуманная «последним римлянином» и осуществленная им руками своих гуннских «социев» – уничтожение целого бургундского царства во главе с царем Гундахарием, гуннами (а на деле – Аэцием, натравившим гуннов на бургундов, о чем будет подробней рассказано далее) - в искаженной легендой форме вошло в сюжет исландской «Саги о Нифлунгах» и немецкой «Песни о Нибелунгах» (в которой бургундов губят гунны Бледа-Блёдель и Аттила-Этцель).

Самым грозным врагом западных римлян на галльских землях было «союзное Риму» варварское Толосское (Аквитанское) царство, основанное вестготами в западной части римской Галлии. Его царь Феодорих, или Теодорих (Теодерих, Теодерид, Теодорид, Теодор, Феодерид, Феодор - от готского Тиудерейкс) I в 436 г. осадил Нарбон (нынешнюю Нарбонну). Полководец «последнего римлянина» Литорий с помощью наемных гуннских войск сумел снять осаду, но в 437 г. был пленен в сражении с вестготами и скончался в германском плену. Используя все свое дипломатическое искусство, Аэций сумел заключить с вестготами мир. Вместо умершего в готском узилище Литория, «последний римлянин» назначил в Галлию нового полководца – Астурия, которого вскоре направил в западноримскую провинцию Тарраконская Испания на подавление восстания тамошних багаудов.

Между тем укрепившийся в Африке царь вандалов и аланов Гейзерих беспокоил все римское средиземноморское побережье морскими набегами. Высадившись в 400 г. на острове Сицилия, вандалы создали прямую угрозу югу западноримской Италии. Аэций отправил против Гейзериха войско из Испании во главе с Севастианом, которого восемью годами ранее сместил с поста западноримского «войскового магистра». Гейзерих был вытеснен с Сицилии. Однако же злопамятный Севастиан взял, да и перешел на сторону вандалов. Главной задачей Аэция стала защита собственно Италии от очередной волны переселений варварских племен. Когда жители Британии, покинутой в 407 г. последним римским легионом, обратились к магистру в конце 440-х гг. с просьбой о защите от разорительных набегов диких пиктов и скоттов, Аэций отказал им в помощи, ввиду нехватки сил для обороны сердца Западной империи - Галлии и Италии.

Впрочем, отвлечемся на время от перечисления всех этих бедствий западной части Римской империи, спасти которую от них не в силах были даже доблестные гуннские союзники Аэция. И приглядимся повнимательней к трагической фигуре императрицы-матери Галлы Плацидии. Прелестной, некогда, августы, вынужденной, уже в третий раз в своей многострадальной жизни, терпеть над собой власть военного диктатора и, в силу возраста, уже не способной подчинить его себе, заманив на свое ложе, как она поступала в молодые годы со столь же энергичными военачальниками, восстанавливая мир и согласие. Рожденных ею детей, как правило, убивали, оставляя в живых лишь слабейших из них, доставлявших ей только заботы и хлопоты. Подобно мифической Ниобе, окаменевшей от страха за детей и ввергнутой горем в пучину зла, она сторожила римский (а точней – равеннский) престол для своего сына от второго брака. Хотя этот сын был ничуть не лучше ее брата и любовника Гонория. Возможно, регентша-мать полагала, что должна искупить грех кровосмесительного прелюбодеяния с собственным братом. Тяжесть которого ничуть не умалялась тем, что выбора у Плацидии не было. Ведь самоубийство христиане, в отличие от римских язычников, считали еще более тяжким грехом, чем кровосмешение, о чем Блаженный Августин специально писал касательно однозначно осуждаемого им самоубийства обесчещенной Лукреции. Искупить грех августа, вероятно, надеялась своим образом жизни, связанным с постоянными унижениями ее достоинства императрицы. Аэций опять пришел к власти. Да и не мудрено! Ведь сражавшиеся под его началом «римляне» были в действительности гуннами! Аэций направлял их то в одну часть распадавшейся державы, то в другую – например, на бургундов. После целого ряда дальнейших побед, одержанных гуннами под римскими знаменами, Аэций в третий раз стал консулом, получив «неслыханное дотоле отличие» (Моммзен).

Если бы гуннский царь Ругила-Роас, друг Аэция, дожил до 110-летнего возраста, как некогда - царь готов Германарих, «последний римлянин» был бы этому, конечно, только рад. Удар молнии, призванный восточноримской василиссой Евдок(с)ией на главу Ругилы, имел гораздо более тяжкие и губительные последствия для Западной Римской империи, чем для гуннов. Хотя именно гуннов он, по идее, должен был покарать в первую очередь. Ведь преемниками Роаса-Ругилы стали два брата, по крайней мере, один из которых – Аттила, уж точно не испытывал ни малейшего желания по-прежнему командовать гуннскими наемными отрядами на римской службе. И был слишком честолюбивым для того, чтобы удовольствоваться сомнительной честью одерживать оплаченные не только римским золотом, но и гуннской кровью победы от имени и к выгоде Равенны и Галлы Плацидии. Да что там - даже от имени и к выгоде такого доброго друга гуннов и приятного во всех отношениях римлянина, как Аэций. Возможно, что победа над бургундами на Рене далась гуннам столь дорогой ценой, что теперь им казалось предпочтительнее отдать жизнь за собственные цели, чем принять смерть за чужие интересы.

Ореол непобедимости, окружавший Флавия Аэция, странным образом померк, как только гунны перестали безоглядно гнать своих коней туда, куда он им указывал, и метать свои стрелы во врагов «последнего из римлян» ради приумножения его могущества. Безудержный в своем стремлении к воинской славе «триумфатор секулорум», лишившийся» подддержки гуннских «сил быстрого реагирования», в одночасье оказался вынужденным прибегать к интригам, в лихорадочных поисках новых союзников. Великий примиритель римского народа с гуннским неожиданно стал ловким маклером, преследующим чисто римские интересы. Даже такой романофил как Теодор Моммзен считал, что «Аэций (…) фактический правитель Западной империи на протяжении десятилетий, предстает, при ближайшем рассмотрении, в менее благоприятном свете…». Но в тем большем блеске предстает отныне на арене мировой истории другой бывший заложник – гуннский царь Аттила.

3. Эти неистребимые бургунды.

Несмотря на свое очевидное вырождение, римляне по-прежнему обладали 2 несомненными преимуществами перед варварами. Они все еще оставались более сообразительными и способными быстрее реагировать на внезапное изменение ситуации. Когда Ругилу поразила молния (?) и вместо него над гуннами воцарились «фратриархи» Бледа и Аттила, к югу от Истра, видимо, сразу сообразили: у Европы появился новый повелитель.

О том, как именно это произошло, не сообщает никто из античных писателей. Да и действия Бледы с Аттилой в пределах гуннской великой державы упоминались очень скупо, кратко и лишь фрагментарно. Однако из этих скупых сообщений со всей очевидностью следует, что человек, ведший теперь, вместо павшего жертвой молнии (?) Ругилы, переговоры с Восточной Римской империей, был весьма перспективным политиком, способным мыслить масштабно. Прошли те времена, когда гунны довольствовались добычей, захваченной, при случае, то тут, то там. Когда главным содержанием гуннской, так сказать, внешней политики были набеги, грабежи и «бои местного значения». В то время как Бледа, вероятно, правивший одной из восточных гуннских областей, почти не упоминался грекоримскими хронистами и комментаторами, Аттила недвусмысленно и откровенно возвестил о наступлении новой эпохи в гуннско-римских отношениях. Правда, поначалу только своему противнику в Восточном Риме (но имея в виду и Рим Западный, куда, как мы помним, при Валентиниане III была формально временно возвращена императорская резиденция, при сохранении Равенны в качестве последнего убежища на крайний случай).

Соответствующие переговоры начались еще при жизни Ругилы. Именно он, как мы уже упоминали ранее, если верить Приску Панийскому, направил во Второй Рим на Босфоре своего посла, «Эслу, обыкновенно служившего ему при распрях с римлянами (у Приска, писавшего свою «Готскую историю» по-гречески – «ромеями»)», или, в другом варианте перевода: «Ислу, и прежде употребленного в дело для прекращения возникшего между ними и Римлянами несогласия». Имя посла Ругилы – Эсла (Исла) мало что говорит нам о гуннском посланце. Кроме того, что он явно не был ни римлянином, ни германцем. Надо думать, Эсла принадлежал к числу тех выдающихся дипломатов, которые курсировали между самодовольно уповающими на свое могущество варварами и придворными интриганами Нового Рима. Причем курсировали, видимо, небезуспешно. Но были и другие желающие заняться этим делом. Ибо установление хороших отношений между «ромеями» и гуннами сулило немалые выгоды.

Ветхий и Новый Рим казались балансирующими на грани гибели. Новый властитель Европы сидел, среди шатров и конских табунов, где-то в Паннонии (нынешней Венгрии), северней Истра. Следовало как можно скорее представиться Аттиле и, возможно, предложить ему свои услуги:

«Римляне предположили послать посольство к уннам (гуннам – В. А. ); быть послами выразили желание Плинта и Дионисий, из коих Плинта был родом скиф, а Дионисий — фракиец; оба oни предводительствовали войсками и исправляли у римлян консульскую должность. Но так как предполагалось, что Эсла возвратится к Руе (Ругиле – В. А. ) раньше этого посольства, то Плинта послал вместе с ним одного на своих родственников Сенгилаха, чтобы уговорить Рую вести переговоры с ним, а не с другими римлянами…» (Приск).

Вот он, Новый Рим, вот суть восточноримской дипломатии, во всей своей красе! 2 кандидата на должность посла, а точнее – 2 соперника в борьбе за эту должность – выжидали, чтобы не прибыть в ставку гуннского владыки, не дай Бог, одновременно! Один из них – Плинта (вариант: Плинфа), согласно Приску, скиф (т. е. , очевидно, гунн) придерживался договоренности. Другой (фракиец, т. е. , очевидно, материковый грек) тоже выжидал (ведь он же еще не был утвержден в должности), но его агент был уже в пути, чтобы (наверняка, с помощью щедрых даров – любили гунны золотишко римское, чего уж тут греха таить!), подготовить в гуннском стане почву для своего господина Дионисия. Впрочем, дорогостоящая подготовка почвы оказалась излишней. Ругилу поразила молния (?). А новый гуннский властелин – Аттила – не желал вести переговоры с гунном-перебежчиком, продавшимся жалким «ромеям» за золото. Золото, которое всякому гунну полагалось, по неписаным законам, отбирать у римлян, как военную добычу, и сдавать ему, Аттиле. Плинта получил должность посланника. Причем, с учетом новой, осложнившейся, ситуации, (восточно)римским сенатом (в соответствии с древней традиционной формулой, в действительности же все важные вопросы давно уже решал император со своим ближайшим окружением – консисторием, в то время как сенат-синклит лишь освящал это решение своим авторитетом, хотя формально считалось, что все делается наоборот) в помощь ему был дан Эпиген, «пользовавшийся величайшей славой за свой ум» мастер интриги, перед чьим острым умом не смог бы, как предполагалось, устоять никакой Аттила.

«По утверждении этого решения императором (Восточного Рима - В. А. ) Плинта выразил желание, чтобы вместе с ним отправился послом Эпиген, пользовавшийся величайшей славой за свой ум и занимавший должность квестора. Когда его избрание также состоялось, они оба отправились послами и прибыли в Марг; это был город иллирийских мезийцев, лежавший на реке Истре против крепости Констанции, расположенной на другом берегу; сюда собрались и царские скифы (посланцы скифского, т. е. гуннского, царя, а точнее – гуннских царей, ведь гуннами тогда еще совместно правили Бледа и Аттила – В. А. ). Они устроили съезд вне города, сидя на конях, так как у варваров не было в обычае вести совещания спешившись; поэтому и римские послы, заботясь о своем достоинстве, явились к скифам с соблюдением этого же обычая чтобы не пришлось беседовать одним на конях, а другим пешими. . . что римляне не только на будущее время не будут принимать прибегающих из скифской земли, но выдают и перебежавших уже вместе с римскими военнопленными, прибывшими в свою страну без выкупа, если не будет дано по восьми золотых за каждого беглеца приобретшим их во время войны» (Приск).

Вопрос о перебежчиках имел всегда первостепенное значение, покольку контролировать границы в описываемую эпоху было крайне сложно, даже если они проходили по рекам. Гунны ненавидели перебежчиков, поскольку римляне могли зачислить их (и зачисляли) в свое войско. Что могло в один прекрасный день привести к встрече одних гуннов с другими в бою в качестве противников. Для римлян же каждый гуннский перебежчик был желанным гостем. А бегство каждого пленника означало для гуннов утрату шанса получить за него с римлян желанный выкуп. Кроме того, Восточная Римская империя обязывалась «не вступать в союз с варварским народом, поднимающим войну против уннов; ярмарки должны быть равноправны и безопасны для римлян и для уннов» (Приск).

Эти экономические пункты договора, на которые профессиональные историографы, оглушенные лязгом оружия, зачастую не обращают должного внимания, имели для гуннов большое значение. Гунны были крайне заинтересованы в участии в больших торжищах-ярмарках. В нижнем течении Истра таких торжищ было, вероятно, не более трех-четырех. Они давали гуннам единственную возможность обменивать римское золото, полученное в виде дани или выкупа за пленных, на римские же товары. Иными словами, претворять военное могущество в роскошь. Последнее весьма симптоматично. Как видно, гунны к тому времени настолько «наглотались» римского золота, что «перенасытились» им, украсив трофейным золотом все, что только было можно – оружие, доспехи и одежду, сбрую, погребальный инвентарь и проч. Золото у них, так сказать, «стало выпадать в осадок». Образовавшиеся т. о. «избыточные» запасы награбленного золота гунны стали «конвертировать» в приобретаемые у римлян товары. Товары, которые гунны не могли или же не желали производить сами, и к которым у них постепенно появился вкус, по мере развития не только военных, но и мирных отношений с римлянами. Причем необходимый нейтралитет этих торжищ, или, выражаясь современным языком, «зон свободной торговли», был извечной проблемой во все времена, с седой древности, до наших дней. Ибо, если римские купцы и торговцы не были застрахованы от ограбления и убийства, они, естественно, не проявляли особой готовности приезжать на ярмарки в «свободных экономических зонах» торговать с северными варварами. С другой стороны, богатые гунны тоже были заинтересованы в возможности свободно передвижения в этих «зонах свободной торговли» и беспрепятственного возвращения в родные земли с купленными на римское золото римскими же товарами.

Договор должен был «соблюдаться и оставаться в силе с тем, чтобы со стороны римлян (Восточной Римской империи – В. А. ) ежегодно уплачивалось по семисот литр (фунтов – В. А. ) золота царским скифам (а раньше сумма дани равнялась тремстам пятидесяти литрам)» (Приск).

На этих условиях восточные римляне «заключили договор с уннами и поклявшись отеческой клятвой, обе стороны возвратились восвояси. Перебежавшие к римлянам были выданы варварам, в том числе и дети Мама и Атакам из царского рода (см. выше – В. А. ), которых получившие (их гунны - В. А. ) распяли во фракийском укреплении Карее в наказание за бегство. По заключении мира с римлянами Аттила и Бледа обратились к покорению народов, обитавших в Скифии, и вступили в войну с соросгами» (Приск).

Особенно примечательным в данном фрагменте «Готской истории» Приска представляется последнее предложение, на которое обычно почти никто не обращает внимания. Из него явствует, что Аттила и Бледа не продолжили военный поход, начатый Ругилой, а сознательно пошли на заранее подготовленные дипломатические переговоры. Ибо для них обеспечение за собой престола было важнее очередного молодецкого набега на Восточный Рим. А тот факт, что они, тем не менее, со всей очевидностью, вели эти переговоры с позиции силы и сумели, кроме выдачи перебежчиков и уплаты выкупа за пленных, добиться увеличения размера этого выкупа и удвоить размер дани, свидетельствует об огромном, так сказать, респекте, испытываемом «ромеями» к Аттиле. С точки зрения гуннов, он еще недостаточно прочно сидел в седле, но с точки зрения римлян уже был опаснейшим врагом, вселявшим в них страх, ужас и желание задобрить его, чем только можно. Но был человек, отнюдь не воспринимавший смену власти у гуннов как угрозу своим добрым отношениям с ними - «магистр милитум» Флавий Аэций, фактический правитель и вершитель судеб западной половины Римской «мировой» империи. Одно из двух. Либо Аэций уже хорошо знал к тому времени Аттилу («последний римлянин» мог, как уже упоминалось, познакомиться с перспективным «варварским» царевичем в период своего пребывания заложником в гуннской главной ставке – эта версия представляется наиболее вероятной). Либо магистр быстро сориентировался после гибели своего друга Ругилы-Роаса от грозового разряда (?) и сделал ставку на новую гуннскую «сильную личность», заключив с ней такой же «договор с дьяволом», как в свое время – с Ругилой (что менее вероятно, но тоже вполне возможно).

В любом случае, Восточный и Западный Рим не преминули отреагировать на смену власти у гуннов. Но, в то же время, возможно, упустили предоставившийся им уникальный шанс избавить мир от Аттилы (пока тот еще не упрочил свое положение и не стал «Бичом Божьим»). Заменив его своевременно более слабым и управляемым Бледой или одним из двух предназначенных к распятию гуннских царевичей – Мамой или Атакамом (если так звали именно их, а не их отцов). Вместо того, чтобы выдать претендентов на гуннский престол, как агнцев, «фратриархам» на заклание, следовало бы дать им в помощь «ограниченный контингент восточноримских воинов-интернационалистов». Возможно, в этом случае то или иное племя гуннов отпало бы от Аттилы или не дало бы навязать его себе в цари вместо погибшего от молнии (?) Ругилы. Наверняка, в гуннском стане были и противники Аттилы. Иначе был бы непонятен смысл предпоследнего предложения приведенного нами фрагмента «Готской истории» Приска.

Очевидно, правитель каждой половины Римской «мировой» державы был ослеплен надеждой одолеть, с помощью гуннов, ее другую половину и, присоединив ее к своим владениям, снова восстановить былое единство империи. Вполне понятная и даже достойная уважения скорбь по разделенному надвое, прежде единому Отечеству, в сочетании с жаждой все большей власти и чувством соперничества, принимающим самые острые и яростные формы между равными, явно исказила внешнеполитические представления римлян – как на Западе, так и на Востоке.

Первый ход сделал, разумеется, Аэций, имевший лучшие исходные позиции, безупречные отношения с гуннами и, возможно, как уже упоминалось, лично знакомый с Аттилой и Бледой - так сказать, их «кунак» (а может быть, и побратим). Он всегда давал гуннам – причем многим тысячам гуннов - возможность заработать, «мощью своих луков», сражаясь, в римских интересах, с полчищами кельтов и германцев. И, несомненно, втайне радуясь (как некогда – премудрый Чао Цо, на другом краю Евразии) при виде варваров, истребляющих других варваров. Причем под чутким римским руководством. Тем самым продлевая, может быть, на год-другой, существование обреченной на гибель империи.

Жертвой, на которую Аэций решил натравить гуннских «кентавров», стали упомянутые выше злополучные бургунды (вариант: бургундионы). В V в. это германское (по мнению большинства историков) племя обитало не в сегодняшней благодатной провинции Бургонь, славящейся, прежде всего, бургундскими винами. Жизнь германцев (да и не их одних) в ту пору была полна опасностей, а не веселья. Немало всяческих опасностей и бед в своих странствиях по Европе пережили и бургунды. И, наверно, многие из них, помнивших свою, обретенную после переселения из своего исконного ареала, каковым большинство исследователей считает остров Борнгольм, на европейский материк, так сказать, «промежуточную родину», оставшуюся на берегах далекой Висклы-Вистулы, все еще тосковали по оставленной «второй отчизне» и мечтали вновь туда вернуться. Оттуда бургунды, по мнению современных историков, стали, под давлением других племен (возможно, балтских или же славянских) переселяться в двух направлениях – на юго-восток и на юго-запад.

То, что прежняя (хотя и не исконная) родина бургундов, имя которых у нас на слуху, прежде всего, в связи с легендарной «Песнью о Нибелунгах» и с воспоминаниями об исторической борьбе бургундов с гуннами, находилась действительно на берегах Вистулы-Висклы-Вислы, хорошо известно. Около 100 г. п. Р. Х. бургунды, переселившиеся на материк с теперешнего датского острова Борнхольм (Борнгольм), обитали на территории между нынешним польским Поморьем, бывшей германской Померанией, и западной частью современной немецкой федеральной земли Бранденбург. Около 159 г. п. Р. Х. автор геоцентрической картины мирозданья Клавдий Птолемей в своей фундаментальной «Географии» упоминал бургундов как восточных соседей другого германского племени – семнонов, обитающих на землях до Вистулы. 100 лет спустя бургунды по-прежнему населяли указанные Птолемеем земли, распространив свою зону обитания на отдельные области между нынешними Познанским воеводством, Бранденбургом и северо-западной Силезией.

Первая беда в жизни бургундов приключилась в 281 г. , когда энергичный предводитель германского племени гепидов Фастида с боем проложил своему народу через бургундские земли путь на юго-восток. Он стремился овладеть римской провинцией Дакией (современной Румынией, в самом названии которой сохранилась память о ее былой принадлежности к «Романии» - Римской империи). Вместо того, чтобы пожелать гепидам доброго пути и радоваться их уходу, часть приведенных их нашествием в смятение и изгнанных из родных становищ бургундов также решила искать лучшей жизни на Юго-Востоке. Появление там бургундских мигрантов, вместе с другими скандинавскими выходцами - вандалами -, было засвидетельствовано около 281 г. Цель переселения была достигнута, но это не принесло ничего хорошего бургундам, почти поголовно истребленным в ходе вооруженных столкновений с вандалами и войсками римского императора Проба. Часть бургундов осталась дома. Путь на Запад этим домоседам некоторое время преграждали другие народы-переселенцы. Но, наконец, настал и их черед. И бургунды пустились в путь. Однако не на юго-восток, как их бесталанные соплеменники, слух о неудаче и уничтожении которых, надо думать, докатился и до Вистулы, а на юго-запад. Должно быть, темп переселения был достаточно высоким, поскольку всего через семь лет после уничтожения первой волны бургундских переселенцев на территории нынешней Трансильвании вторая волна бургундских вооруженных мигрантов докатилась до римской Галлии, лежавшей далеко на западе, на территории сегодняшней восточной Франции. Там бургунды оказались по соседству с крайне воинственным, германским же, племенем алеман(н)ов (предков современных баварцев, австрийцев, лихтенштейнцев и немецких швейцарцев). Переселившийся с Вислы народ не смог достичь с ними взаимопонимания. Поэтому бургунды, несмотря на близость территорий, столь привлекательных, в плане богатой добычи, были вынуждены откочевать на север. Дойдя до реки Мена (нынешнего Майна), бургундские скитальцы в 359 г. появились на берегах Рена (сегодняшнего Рейна). Там они нанялись на службу к западноримскому императору Валентиниану I (364-375) в качестве вспомогательных войск для борьбы с алеманнами. Однако давняя мечта бургундов отомстить алеманнам за обиды не осуществилась. Планы августа Валентиниана I переменились. В отместку разъяренные бургунды убили всех заложников, данных им римлянами при заключении союзного договора, и стали крайне неприятными соседями для римских пограничных войск-лимитанеев.

Здесь нам представляется необходимым уделить, на общем фоне истории гуннов, немного внимания, так сказать, германскому мотиву в гуннской сульбе. Ибо, хотя на протяжении всей эпохи «Великого переселения народов» германцы вели самые кровопролитные сражения не с иноплеменниками, а с германцами же и терпели самые тяжелые поражения от германцев же, между бургундами и гуннами произошло нечто совершенно из ряда вон выходящее, явно выпадающее из общего контекста событий в рамках «Великого переселения». Римляне, с которыми германцы на протяжении 400-летней истории взаимоотношений наконец-то научились так или иначе, договариваться, ладить, с которыми они научились сосуществовать, с которыми у них было достигнуто определенное взаимопонимание, нарушили этот действовавший уже так долго, хотя и неписаный, закон сосуществования, начав в V в. натравливать на германцев иные народы - аланов и гуннов, конных кочевников, воевавших иначе и имевших иные представления о воинской чести.

Война, ныне воспринимаемая общественным сознанием (маргиналы, помешанные на войне и не способные найти себе места в мирной жизни, не в счет) как величайшее зло и несчастье в жизни всякого народа, была чем-то настолько привычным для германцев, что они были готовы к войне постоянно. Поэтому римлянам очень скоро потребовалось не столько подавлять восстания германцев, сколько выступать в качестве арбитров или «миротворческих сил», доводивших до ума всегда готовым сцепиться друг с другом германским «драчунам», грубым, но зато понятным этим «забиякам» языком оружия, необходимость вложить мечи в ножны и возвратиться на территории, отведенные им римлянами для проживания. Подобное «вразумление», или «укрощение строптивых» редко обходилось без кровопролития. Но, даже если бы римлянам пришло в голову столь практическое изобретение, как «голубые каски ООН», вряд ли какой-нибудь вандальский «отморозок», охваченный типичным для древних германцев священным боевым неистовством («вут», «вуот» - «одержимость Одином-Вуотаном»), стал обращать внимание на цвет каски того, кто вздумал бы призвать его к порядку.

Германцы, хоть и нехотя, признали все-таки, со временем, за римлянами эту роль «арбитров». Потому что, пусть и не сразу, постепенно осознали ее полезность и для самих германцев. К тому же ни одно германское племя не могло быть уверено в том, что будет всегда побеждать. А для побежденных, естественно, очень важно было знать, что римские «легионеры-миротворцы» подоспеют вовремя, до того, как побежденное племя германцев будет вырезано поголовно, включая женщин и детей, другим, победоносным, племенем германцев, и не дадут свершиться геноциду. Приняв на себя «миротворческую функцию», римляне хотя бы частично искупали свою вину за кровавые деяния своих полководцев Гая Мария и Флавия Стилихона, безжалостно и поголовно истребивших многочисленные племена мигрантов преимущественно германского происхождения в битвах при Аквах Секстиевых и Фезулах (о чем упоминалось выше).

Когда Аэций прослышал в Равенне в 434 г. о возмущении бургундов и узнал о бургундской опасности, угрожающей римским подданным - бел(ь)гам, он воспринял эту новость как дурную, но вовсе не как катастрофическую. Возможно, при дворе западноримского императора звучали голоса, призывавшие не вмешиваться в схватку германских «драчунов». В конце концов, всякий живой германец оставался потенциальным противником «вечного» Рима, а каждый убитый германец – убитым врагом (во всяком случае, для будущих поколений римлян).

Но Аэций оказался дальновиднее других. Он понимал, что распря, разгоревшаяся между бургундами и бел(ь)гами, могла перекинуться на всю римскую Галлию, ввергнув ее в море крови и огня. Военные действия на Рене всегда блокировали важнейшие торговые пути. Победоносные бургунды не преминули бы отомстить за прежние обиды алеманнам, и война, в конце концов, неминуемо докатилась бы до италийских пределов. Давняя, восходящая еще к Гаю Юлию Цезарю римская традиция требовала душить подобные варварские усобицы в зародыше. Ибо, если бы они разгорелись и слились в один общий пожар, охвативший большую часть занятых германцами территорий, потушить его имевшимися в распоряжении Рима ограниченными силами было бы невозможно, сколько ни «мочи в сортире» непокорных варваров (тем более, что общественных туалетов за стенами римских городов попросту не было). Самому гениальному Цезарю, пребывавшему и действовавшему на пике римского военного могущества, и его отборным легионам, потребовались целые десятилетия, чтобы затоптать эти многочисленные, слабо тлеющие, очаги пожаров. Чтобы не дать им перерасти в один, всеобщий, «мировой» (в тогдашнем римском понимании) пожар. А уж у разделенной надвое поздней Римской империи и подавно не было никаких шансов довести борьбу в аналогичной ситуации до победного конца. Впрочем, как нам уже известно, у Аэция имелось «средство тушения пожара», которого не было у Гая Юлия Цезаря – безотказная «пожарная команда» в лице «летучего корпуса» гуннских «кентавров». Эти весьма своеобразные и своенравные «пожарные» были опаснее всего, когда не были ничем заняты. И потому значительная часть дорогостоящих римских войск использовалась для изоляции гуннских военных лагерей от гражданского населения и от лагерей других римских «союзников». Сегодня нам известно, что в разных странах и в разные времена ничем не занятые пожарные нередко сами превращались в поджигателей, чтобы им было что тушить и тем самым оправдывать свое существование. Гунны же в умышленном разжигании среди чужих племен бунтов и мятежей (чтобы им было что подавлять) уличены ни разу не были. И тем не менее, по временам, когда они, хорошо оплачиваемые римские наемники, продолжительное время торчали в лагерях без дела или даже отсылались за ненужностью в Паннонию, где им грозила скучная и однообразная кочевая жизнь под бдительным надзором племенных князей, в гарнизонах не обходилось без разного рода инцидентов.

Итак, Аэций, не колеблясь – надо думать, с помощью срочных конных курьеров – упросил своего друга юности Аттилу бросить гуннов на бургундов, вышедших из-под римского контроля. Нам не известны имена предводителей гуннских наемников Западного Рима, но совершенно ясно, что они отправились в конный рейд на бургундов, рассчитывая на богатую добычу. Ибо как «царь-батюшка» Аттила испытывал неутолимую жажду золота, так и тысячи его «кентавров» вожделели желанной военной добычи – от молодого барашка на вертеле до белокурых бургундских девиц, от незатейливых заколок, крестиков, колечек до ломившейся от драгметаллов и разного рода самоцветов сокровищницы бургундских царей (размеры которой были, несомненно, значительно преувеличены стоустой молвой).

О кровавой драме, разыгравшейся тогда на Рене, до нас дошли краткое, всего в четыре строчки, историческое сообщение, так называемая «погодная запись», несколько других, немногим более подробных упоминаний, скандинавская героическая сага, средневековая эпическая поэма на средневерхненемецком языке и целая библиотека комментариев, рассуждений, толкований и полемических материалов.

В записи под 435 г. сказано: «В это же самое время Аэций одолел в войне царя бургундионов Гундихария, обитавшего в Галлиях, и в ответ на его мольбы даровал ему мир, которым тот недолго пользовался, ведь гунны [вскоре] его [Гундихария] вместе с его народом уничтожили на корню».

Автором этой лаконичной погодной записи был уже упоминавшийся выше богослов и историк Проспер Тирон родом из западноримской провинции Аквитании (на юго-западе нынешней Франции), ученик блаженного Августина, живший до 435 г. в Массилии (сегодняшнем Марселе). Причисленный впоследствии христианской Церковью к лику святых, Проспер Аквитанский переселился в Рим на Тибре, где служил канцеляристом, а затем секретарем у папы римского Льва I (первым из христианских епископов Ветхого Рима присвоившего себе, подобно императорам, древний языческий титул римского первосвященника – великого понтифика), прозванного впоследствии Великим и давшего Просперу права составлять послания от своего имени. В Ветхом Риме Проспер завершил свою всемирную хронику («Эпитома хроникон»), начатую им в 433 г. и дополнявшуюся им до 455 г. , в который Рим на Тибре был разграблен вандало-аланами Гейзериха (этим горестным событием хроника Проспера завершается). От библейского сотворения мира до 378 г. хроника Проспера пересказывала хронику упоминавшегося выше христианского писателя и отца церкви блаженного Иеронима, но в описании событий первой половины V в. содержит подробные сведения, многие из которых не отражены другими позднеантичными авторами (например, нашествие германцев на римскую Галлию, войны с вандалами и т. д. ).

Самое важное дополнение к краткому сообщению Проспера о разгроме гуннами бургундов дал уже упоминавшийся в начале нашей книги поэт, ученый и мастер эпистолярного жанра Сидоний Аполлинарий, представитель следующего поколения, родившийся в Лугдуне (нынешнем Лионе) отпрыск знатной галлоримской семьи. Аполлинарий явно имел доступ к некоторым источникам информации, недоступным простым смертным. Ибо его тестем был уже упоминавшийся в начале настоящей книги Марк Мецилий Флавий Епархий Авит, соратник Флавия Аэция, провозглашенный в Арелате (современном Арле) западноримским императором. Как минимум два следующих императора западной части Римской «мировой» державы были близкими друзьями родовитого Сидония, почтившими Аполлинария воздвижением в честь него статуй, возведением его в сан римского патриция и высокими званиями, в том числе префекта (Первого) Рима (т. е. , как нам уже известно, римского градоначальника). Став епископом в Арвернах (нынешнем городе Клермон-Ферран во французской провинции Овернь), Аполлинарий руководил в 471-474 гг. обороной вверенного ему Богом и императором города от вестготов. Этот-то Сидоний, патриций-христианин и князь воинствующей православной церкви, сообщил потомству, почему Флавий Аэций, собственно, так взъелся на бургундов. Аэций организовал против них, силами гуннов, карательную экспедицию, в отместку за нападение бургундов на бел(ь)гов (по имени которых территория их обитания была впоследствии названа Бельгией).

Проживавшее на северо-западе римской Галлии племя бел(ь)гов, давно признавшее римскую власть, усердно занималось торговлей и канальным судоходством, благодаря чему белги смогли накопить немалые средства. Т. о. , бургунды, нарушившие мир в римской Галлии (что являлось, с римской точки зрения, нарушением общественного порядка), были усмирены. Усмирены, вне всякого сомнения, гуннскими войсками под римским командованием (либо же совместными действиями римских легионариев или ауксилиариев и гуннской конницы) и вынуждены просить мира. Аэций даровал им этот мир. Ведь он явился к «буйным и жестоким варварам» в качестве арбитра-миротворца. Когда же закон и порядок были восстановлены, и на Рене вновь воцарилось спокойствие, гунны неожиданно (для бургундов) вернулись. И снова (на этот раз – без явного римского приказа и без римских предводителей) напали на бургундов. Так сказать, для «окончательного решения бургундского вопроса». Разумеется, гунны и на этот раз не истребили всех бургундионов до единого. Известно, что выжившие после повторной бойни беженцы были загнаны победителями сначала в область, ныне славящуюся лучшими сортами бургундских вин (французскую провинцию Бургонь), а затем угнаны еще дальше на запад, пока, с дозволения римлян (т. е. Флавия Аэция) не были посажены на землю в Сабаудии (нынешней Савойе, южнее и юго-восточнее Леманнского озера).

Конечно, очень плохо неожиданно напасть на только что разгромленный народ, едва начавший оправляться кое-как от предыдущего разгрома, чтобы добить его - теперь уж окончательно. Трудно себе представить, что такое безобразие могло произойти без ведома доблестного патриция Аэция, против его воли или уж тем более – в нарушение его приказа. Тем не менее, многое указывает на то, что инициатива в данном случае исходила не от «последнего из римлян», а от самих гуннов.

Ибо даже для столь смутной, преисполненной лязга оружия, конского топота, трубного рева и боевых кличей на разных языках эпохи, как пора «Великого переселения народов», настолько зверский, беспощадный геноцид был чем-то из ряда вон выходящим (о чем свидетельствуют особо отмечающие его исторические источники). Что заставляет еще раз задуматься о его причинах и масштабах. Ибо как раз данное событие стало поводом для многочисленных, во многом противоречивых, саг, сказаний и легенд. Нетрудно догадаться, что двойное убийство народа бургундов на Рене, в сердце тогдашней Европы, не могло остаться незамеченным, запечатлевшись в глубине народной памяти. Но в чем заключалась его истинная причина? Или, точнее, в чем она могла заключаться?

Во-первых, напрашивается самое простое и вполне естественное объяснение. Виной всему была элементарная алчность гуннов, охочих до чужого добра. Тем более, что не оправившиеся от недавнего разгрома гунно-римским контингентом «миротворцев», потрясенные тяжелым поражением, бургунды вряд ли были способны оказать достойное сопротивление гуннским грабителям. Явившимся пограбить вдругорядь, чтобы забрать то немногое, что у побежденных, возможно, осталось. По-человечески можно понять и грабителей. Вспомним хотя бы сакраментальное «Похожу еще» киевского князя Игоря Старого, только что ограбившего древлян, возможно, подвластных князьям из знатного готского рода Амалов («Малов»), из «Повести временных лет» (хотя киевлянам и повезло с древлянами меньше, чем гуннам - с бургундами). Или «Веревочка тоже пригодится» хлестаковского лакея Осипа из гоголевского «Ревизора».

Во-вторых, не следует сбрасывать со счетов и фактор Аэция. Горделиво возвышавшегося над мятущимися варварскими народами «магистра милитум» римского «генс тогата». Вероятно, вопрошавшего мысленно, цитируя 2-й псалом Давидов: «Зачем мятутся народы и замышляют тщетное?». И примирявшего (а, если надо – стравливавшего) их, с высоты своего положения. «Последний римлянин», обязанный, в силу своего звания и призвания, быть беспристрастным, вполне мог ненароком намекнуть «своим», «союзным», «римским» гуннам на желательность выполнения ими за него («исходя из высших интересов Вечного Рима»), грязной, но необходимой работы. Работы, которую сам он не счел разумным довести до конца «с первого захода». В результате столь хитроумного подхода ярость германцев обратилась бы не на римлян, а на гуннов. Лучшего варианта Аэций (умывший, фигурально выражаясь, руки, по примеру другого магистрата, присланного из «столицы мира» вершить суд над варварами - римского прокуратора мятежной Иудеи всадника Понтия Пилата) себе и представить не мог. Дивиде эт импера! Разделяй и властвуй! Побивай варваров силами других варваров! Хороший варвар – мертвый варвар! Сам же Аэций мог со спокойной (в известных пределах, но все-таки) совестью считать (или, по крайней мере, заявлять), что неповинен в пролитии бургундской крови.

В-третьих, у гуннов могли быть свои собственные, не зависимые от римских имперских интересов, давние счеты с бургундами. Счеты, не сведенные со времен прежних столкновений. Как в ходе «Великого переселения», так и в ходе предыдущего разгрома бургундов объединенным римско-гуннским карательным корпусом во главе с патрицием Аэцием. И вот теперь гунны решили свести эти счеты с бургундами раз и навсегда.

Понятно, что почти невозможно привести документальные подтверждения правильности первой и второй версии причин повторного удара гуннов по бургундам. Аэций не стал бы записывать на вощаной табличке, папирусе или пергамене свидетельства своих злодейства и коварства, на радость своим будушим обличителям. Гунны же всегда грабили и резали без комментариев и без соответствующей документации и корреспонденции. А вот свидетельство в пользу правильности третьей версии можно, при желании, найти. Например, у вышеупомянутого христианского церковного писателя Сократа Схоластика, служившего в V в. , по некоторым данным, юристом в Константинополе и продолжившего «Церковную историю» Евсевия Памфила (Кесарийского). Именно Сократ Схоластик сообщал о бургундах сведения, отсутствующие в других источниках:

«Есть варварский народ, живущий по ту сторону реки Рейна и называющийся бургундами. Бургунды ведут жизнь спокойную, почти все они плотники и, этим ремеслом зарабатывая себе деньги, питаются. На них непрестанно нападали гунны, опустошали их страну и нередко многих убивали. Находясь в столь затруднительном положении, бургунды не прибегли к какому-либо человеку, но решились обратиться к какому-либо Богу. А так как они заметили, что Бог римлян сильно помогает боящимся Его, то все единодушно обратились к вере во Христа. Посему, находясь в одном галльском городе, они просили епископа о христианском крещении. Епископ приказал им поститься семь дней и, огласив их верою, в восьмой день крестил их и отпустил назад. Тогда они смело пошли против своих тиранов, и надежда не обманула их, ибо, когда царь гуннов, по имени Оптар (Октар – В. А. ), ночью умер (буквально: «лопнул» – В. А. ) от обжорства, бургунды напали на гуннов, лишившихся вождя, и в малом числе сразившись с многочисленными неприятелями, победили их. Бургундов было только три тысячи, а число пораженных гуннов простиралось до десяти тысяч. С тех пор этот народ пламенно привержен был к христианству…» (Глава 30. О том, каким образом при Феодосии Младшем приняли христианство бургунды).

Последнее предложение объясняет, почему благочестивый христианин и церковный историк Сократ Схоластик сохранил для потомства всю эту историю. Но именно поэтому кажется сомнительным, что он ее просто выдумал, взял да и высосал из пальца. Напротив, надо думать, что, Сократ имел все основания приводить в подтверждение обоснованности, с церковной точки зрения, перехода бургундов в христианство, не выдуманную, а подлинную, общеизвестную историю. Иначе его подтверждение ничего бы не стоило в глазах читателей. Гунны могли не раз вступать в конфликт с бургундами. Как на протяжении многих десятилетий службы наемниками в римских войсках, так и в ходе не известных нам грабительских рейдов Октара. Октар и Ругила (как впоследствии – Бледа с Аттилой) повелевали разными гуннскими племенами, ведшими бесконечные войны в разных частях римской Европы. Нам известно, что Ругила в основном нападал на Второй, Новый Рим, т. е. вел войны на юго-востоке. А вот Октар-Оптар-Уптар совершал походы в западном направлении. Наверняка, не все гуннские князья вели столь умеренную жизнь, как Аттила (согласно сохранившимся источникам). И если Сократ Схоластик буквально пишет, что царь гуннов лопнул от обжорства, это следует понимать как выражение глубоко удовлетворения восточноримского христианина происшедшим, как наглядным свидетельством небесной кары, поразившей не привыкшего к умеренности варвара за грех чревоугодия. Что же до гуннов, то их страстная любовь к тризнам, или стравам – погребальным пиршествам – общеизвестна. И они, конечно, не забыли, что стали жертвой нападения бургундов именно во время этого священного, с гуннской точки зрения, действа. Сытые, пьяные, безоружные и не готовые к отпору.

То, что гунны, если верить сообщениям источников, спустя год после усмирения бургундионов, снова, безо всякого видимого повода, напали на уже побежденных ими один раз германцев, может объясняться только жаждой мести. Мести за нападение бургундов после смерти Октара, с момента которого не могло пройти больше 10 лет. И которое поэтому было еще слишом свежо в гуннской коллективной памяти.

Двукратно же разбитым гуннскими кочевниками, ставшим, наконец, опять оседлыми, бургундам теперь тоже было, что хранить в своей коллективной памяти. Чтобы сохраниться как народ, они просто обязаны были сохранить воспоминания о краткой, но героической фазе своего существования на Рене. О славных днях, в которые они сражались с алеманнами, римлянами, гуннами. И о коварной жестокости этих повторно напавших на них гуннов, над которыми владычествовал царь Аттила.

Возможно, именно поэтому Аттила и вошел (под именем Атли) в северогерманские саги о Нифлунгах и (под именем Этцеля) - в немецкий героический эпос о Нибелунгах. Подобно римскому прокуратору Иудеи всаднику Понтию Пилату, вошедшему, при сходных по трагизму обстоятельствах, в христианский Символ Веры.

При более внимательном рассмотрении данного вопроса мы неминуемо сталкиваемся с целым «гордиевым узлом» трудноразрешимых проблем. Ибо, когда речь заходит о древнем германском эпосе, о Нибелунгах-Нифлунгах, Сигурде-Зигфриде, Хагене-Хёгни, Этцеле-Аттиле, Бледе-Блёделе, Дитрихе-Теодорихе и прочих, то вопросов всегда больше, чем ответов. Например, действительно ли немецкий город Вормс (римский Борбетомаг или Борметомаг) на Рейне, был столицей бургундского царства, как утверждает «Песнь о Нибелунгах»? А если не Вормс, то, может быть, другой столь же древний город? И как определить, был ли он действительно бургундской столицей? Вообще-то в данном вопросе последнее и решающее слово должно оставаться за археологами. Но даже если археологами будет обнаружено древнее погребение, встает вопрос, как определить, находилась ли над ним столица варварского царства?

К счастью, не слишком редко обретаемые археологами бургундские древности, вследствие целого ряда характерных особенностей и свойственного именно бургундионам художественного стиля достаточно легко поддаются идентификации, т. е. установлению их бургундского происхождения. Так, например, немецкий археолог Фридрих Бен в 1934 г. нашел в ходе раскопок не 1 и не 2, и даже не дюжину, а целых 56 бургундских погребений с урнами, скелетами и разнообразным характерным могильным инвентарем, включая чаши, пряжки, фибулы, кольца, мечи и т. д.

Погребений, свидетельствовавших о том, что на этом месте не подверглась нападению и истреблению колонна странствующих бургундских переселенцев, а находился могильник при постоянном поселении. При поселении, чьи жители на протяжении десятилетий хоронили своих мертвецов в соответствии с установленным ритуалом. Могильник, известный как Альтргеймский, расположен в Лампертгейме под самым Вормсом. Если только сама эта деревня не была когда-то одноименным, древним, стольным городом бургундионов. При этом не следует забывать и еще кое-что. Бургунды не принадлежали к числу крупных, многочисленных племен германцев. К моменту поселения на территории нынешней федеральной земли Рейнланд-Пфальц (ФРГ) они уже пережили 2 «кровавые бани». Первую, устроенную им гепидами на Вистуле. И вторую, устроенную им вандалами и римлянами в Дакии. В силу данных обстоятельств ареал ослабленного повторными кровопусканиями бургундского племени мог составлять, скорее всего, 50 на 30 километров. С учетом того, что речные берега были заселены бургундами гуще, чем прилегающие равнины. Весьма ценным представляется римское историческое свидетельство, дополняющие наши представления о заселенной бургундами области на Рене.

Согласно этому свидетельству, в 411 г. в городе Мундиаке (римская провинция Вторая Германия) был провозглашен (западноримским) императором очередной узурпатор этого становившегося все более эфемерным титула, Иовин, опиравшийся на поддержку аланов и бургундов. При этом упоминаются поименно вождь (князь) аланов Гоар и филарх (греч. племенной вождь) бургундионов Гунтиарий (вероятно, латинизированное германское имя Гундакар, т. е. все тот же Гундахарий-Гундихарий). Их «стараниями» Иовин был «провозглашен тираном». Автором данного очень важного свидетельства был уже упоминавшийся восточноримский грекоязычный историк V в. Олимпиодор, уроженец египетского города Фивы, прозванный по этой причине Фиваитом. «Эллин по религии» (по замечанию константинопольского патриарха Фотия), т. е. язычник, Олимпиодор Фиванский, подобно Приску Панийскому, лично участвовал в 411-413 гг. в переговорах с гуннами. Как непосредственный очевидец и участник событий и опытный дипломат, он превосходно знал предмет своей истории. И, несомненно, не ошибся в деталях описания упомянутого выше события, происшедшего в 411 г. Хотя, возможно, переписчики его труда на протяжении тысячелетий, исказили название города, в котором узурпатор Иовин был провозглашен римским императором. Имя «Гунтиарий» (упоминаемое, между прочим, Иорданом в «Гетике»), встречается у Олимпиодора (чья «История» дошла до нас лишь в отрывках, пересказанных патриархом константинопольским Фотием в его «Мириобиблионе»), еще раз. А именно - в связи с направлением западноримским императором Атталом (марионеткой Алариха) готского войска Атаульфа (шурина и наследника Алариха из рода Балтов-Балтиев) «к Гунтиарию» с целью уничтожения отряда гота Сара, противника Аттала и Алариха. Под пером нерадивого, усталого или недостаточно грамотного переписчика название римского города Могонтиак (ныне - Майнц, столица германской федеральной земле Рейнланд-Пфальц) превратилось в «Мундиак». Хотя о городе «Мундиаке» никто никогда не слышал, ни в римскую эпоху, ни впоследствии. Что же касается Майнца и его окрестностей, там было при раскопках найдено немало бургундских древностей – холодного оружия, характерных поясных пряжек (которым бургунды приписывали колдовскую силу), разного рода украшений.

Вы только вдумайтесь, уважаемый читатель! Какой-нибудь язычник или христианский монах-переписчик зазевался, отвлеченный от рукописи мухой, комаром или красивой девушкой, прошедшей мимо окна его каморки или кельи. В результате из названия города выпал слог «ог», «т» превратилась в «д» - и «Могонтиак» стал «Мундиаком». Возможно также, что и сам текст Олимпиодора попал в Европу уже в искаженном виде. Ведь константинопольский патриарх Фотий, спасший этот текст для нас, потомков, переписал его не сам, в своих «новоримских» покоях. Нет, он велел переписать текст для «Мириобиблиона» своему секретарю. И не в спокойной обстановке Нового Рима на Босфоре. А в ходе поездки с посольством из Константинополя в неспокойный Багдад на Тигре, столицу Арабского халифата Аббасидов. Послы других держав в этом взрывоопасном регионе и сейчас далеко не всегда чувствуют себя в безопасности. . . Короче, не будем мудрствовать лукаво, пытаясь вычитать из скупых свидетельств, чудом сохранившихся на клочках папируса или пергаменных обрывках, больше, чем из них можно вычитать. Почему древний Вормс не мог быть столицей бургундских царей? И почему, возможно, столь же древний римский Майнц не мог быть местом провозглашения Иовина римским императором «стараниями» Гундихария? Тем более, что жить и радоваться Гундихарию оставалось после этого совсем недолго…

Даже гунны, несмотря на быстроту своих коней, мощь своих луков и арканов и свою многократно засвидетельствованную жажду крови и добычи, не довели порученное им дело до конца, оставив в живых несколько тысяч бургундов. И эти недорезанные тронулись прочь от насиженных мест, разоренных дотла, вверх по течению Рена. Уже не народ, но все еще племя. Ведь на территории их прирейнского царства кое-кто наверняка смог избежать главного удара гуннов. Особенно велики были, естественно, потери среди мужской части населения. Ведь именно бургундские мужи пытались противостоять с оружием в руках очередному гуннскому набегу. И были почти поголовно перебиты.

Достойно уважения потомства жизнелюбие, проявленное побежденными бургундами в их новых местах расселения вокруг Леманнского озера. Среди многочисленных племен, перемолотых беспощадными жерновами истории, раздавленных колесами кочевых кибиток, именно бургунды выделяются своей выдающейся жизненной стойкостью. Как, впрочем, и своими качествами высокоодаренных ремесленников.

Из судебника бургундов, составленного, на латинском языке, через несколько десятилетий после постигшей их народ повторной катастрофы, видно, как происходил процесс их нового сплочения. Ибо судебник, закон (и не только закон Моисеев) – это нечто большее, чем просто свод законов в нашем современном понимании. В нем заключена вся жизнь народа (а не государства). В этом «Лекс бургундиорум» («Бургундской правде») особую роль играют ремесленники. И прежде всего – работающие по дереву (резчики, плотники – совсем как в «Церковной истории» Сократа Схоластика), но также кузнецы и другие.

Имевшиеся среди них истинные мастера своего дела – подобно хромому, как Гефест-Вулкан, кузнецу-кудеснику Виланду (Вёлунду), прообразу булгаковского Воланда - из нордической саги, пользовавшиеся уважением соплеменников (смешанным с суеверным страхом), достигли особого искусства в изготовлении чудодейственных поясных пряжек. Свойственное древним бургундам представление о том, что пояс придавал своему владельцу силу, что распоясанное тело становилось бессильным, перешло от них в средневерхненемецкую «Песнь о Нибелунгах» (помните, как Зигфрид, сняв с Брунгильды силой придававший ей невиданную мощь волшебный пояс, сделал богатыршу слабой и покорной своему супругу Гунтеру Бургундскому - преображенному легендой Гундихарию?). Именно этот след сохраненной в ней древней традиции (как и другие) придают в наших глазах «Песни» особую историческую ценность. Хотя многие (как это ни странно) впоследствии ставили под вопрос ее художественную ценность. Среди этих скептиков был, между прочим, и столь «просвещенный» монарх, как прусский «король-философ» Фридрих II Великий, друг «короля философов» Вольтера, воспитанный в духе совершенно иной литературной традиции, а точнее – моды.

Наряду с отдельными предметами, традиции жизни бургундского народа сохранились, прежде всего, в форме бургундских домов. Хотя дома переселенных бургундов в долинах их новой родины строились чаще не из дерева, как на берегах Рена, а из камня, выломанного из местных гор. Возможно, что бургунды научились строить каменные дома у своих победителей - римлян.

В центре дома располагалась просторная кухня с лавками вдоль стен. Эта было исконно германское жилое помещение, сохранившееся почти в первозданном виде через полтысячелетия после начала переселения бургундионов, после утраты ими своих древнейших корней. Ведущих, возможно, действительно на балтийский остров Борнгольм, легендарную прародину бургундов. Над очагом поднимался сложенный из брусьев дымоход, ведший на крышу и снабженный задвижками, позволявшими регулировать отвод дыма и освещение. Не исключено, что эти усовершенствования были заимствованы бургундами в римской Германии. Там они могли многому научиться, даже прожив среди римлян всего лишь несколько десятков лет.

Хотя все это было изготовлено из камня, но указывало на то, что бургундские строители продолжали, так сказать, мыслить в дереве. Они же были все-таки народом плотников, как подметил еще Сократ Схоластик. И не смогли сделать только одного. А именно - срубить на лесистом берегу полноводного Рена большую деревянную крепость-«бург». Откопав которую, потомки смогли бы сказать: здесь жили Гунтер и Брунгильда, Зигфрид и Кримгильда, пока на них не ополчились гунны…

4. Попытка покушения на самодержца

Когда бургунды пали жертвой последнего нашествия гуннов, оказавшегося для них роковым, Аттила царствовал над гуннами уже не менее 2 лет. Период с 434 по 439 г. считается самым «темным» в его биографии. Это пятилетие лишь местами, словно блуждающими огоньками, озаряется отдельными краткими сообщениями латино- или грекоязычных хронистов агонизирующего Рима. То, что эта агония затянется еще на целое тысячелетие, до самого взятия Второго Рима на Босфоре отдаленными потомками гуннов (?) - турками-османами - в 1453 г. , да и после этого идея «Вечного Рима» отнюдь не умрет, возродившись в виде «Третьего Рима», «Третьего рейха» и т. д. , было еще никому не известно. А ведь именно в те «темные», почти не освещенные историками годы, несомненно, в голове Аттилы созревали судьбоносные решения, благодаря которым гуннский «батюшка» вошел в историю.

Вряд ли великий самодержец гуннов снизошел бы до того, чтобы, с высоты своего величия, уделять особое внимание такому мелкому вопросу, как ликвидация вормских бургундов. Вряд ли он лично руководил операцией по разгрому бургундского войска на Рене. Но это вовсе не исключено. Хотя авторитетные историки и утверждают: «Аттила не участвовал в борьбе с бургундами, и они не являлись к его двору» (Гомейер).

Между прочим, в «Песни о Нибелунгах» Аттила-Этцель тоже не является к бургундам в Вормс во главе войска собственной персоной. По воле анонимного автора «Песни», несомненно, понимавшего, что без описания вооруженного конфликта бургундов с гуннами, неизгладимо сохранившегося в коллективной памяти, никак не обойтись, бургунды отправляются по светлому Дунаю на восток. Туда, где в самом деле находилась историческая ставка-двор гуннского царя – центр притяжения для послов всех стран и народов.

Это плавание обреченных на гибель бургундских витязей по великой реке, связующей сердце Европы с Востоком, образует кульминацию развития сюжета «Песни». Героической поэмы, написанной (или, скорее, записанной), вероятнее всего, в пору Высокого Средневековья при дворе австрийских герцогов из дома Бабенбергов – столпов «Священной Римской империи (германской нации)». «Именно в силу данного обстоятельства ее текст содержит скрытую рекламу вахауских вин» (Шрайбер). Что явствует из описания приема, данного едущим ко двору Аттилы бургундам в Бехларенском замке маркграфа Рюдегера:

Дочь Рюдегера, помня, о чем просил маркграф,

И королей бургундских в уста поцеловав,

Лобзанием хотела и Хагена (убийцу Зигфрида - В. А. ) почтить,

Но долго страх пред ним была не в силах победить.

Исполнила, однако, она отцов приказ,

Хотя в лице при этом менялась много раз.

Затем бесстрашный Данкварт лобзаньем был почтен,

А также Фолькер - затмевал отвагой многих он.

Взят за руку был ею млад Гизельхер потом.

Проследовал он в замок со спутницей вдвоем.

Державный Гунтер руку хозяйке старшей дал

И вместе с Готелиндою («Готской Липой»? - В. А. ) вступил в обширный зал.

С самим маркграфом в паре отважный Гернот шел.

Уселись в зале дамы и витязи за стол.

Велел подать хозяин ВИНА (выделено нами – В. А. ) гостям своим.

Нигде не принимали их с радушием таким.

Следует заметить, что в последней строчке приведенного нами фрагмента «Песни о Нибелунгах» в немецком оригинале написано буквально: «Нигде их не угощали лучше». Вот где, по мнению Германа Шрайбера, содержится скрытая реклама вахауского вина! Дело в том, что к моменту, когда на пергамен ложились эти строки, Дунай успел вновь обрести значение, которое имел в эпоху античности. Значение транспортного и торгового пути первостепенной важности. Водной артерии, чья широкая и судоходная на всем протяжении реки акватория позволяла достаточно быстро и удобно преодолевать большие расстояния между сердцем Европейского материка и центром Восточной Римской империи. Сообщение по Дунаю щло в обход труднопроходимого альпийского горного массива. Дунай был эффективнейшей и важнейшей водной артерией, соединявшей западную речную транспортную систему Рен (ныне - Рейн)-Аара (Аре)-Родан (Рона) с восточной. Связующей, в свою очередь, через реки, протекающие по территориям сегодняшней России, Украины и Беларуси, Балтийское море с Черным и Средиземным.

Сказанное нами выше может, конечно, показаться неумеренной игрой фантазии. Особенно на фоне постоянно перечисляемых на страницах нашей книги примеров варварских обычаев, постоянных военных конфликтов и смут, переселений народов и т. д. Однако же торговля относится к числу наиболее странных констант истории. Ибо люди, живущие торговлей, относятся к числу самых находчивых и энергичных представителей рода человеческого. Очевидно, они умели, ловко применяясь к обстоятельствам, во все времена обделывать свои дела. Заключая выгодные сделки в промежутках между конными набегами и на развалинах опустошенных сел, городов и стойбищ.

Правда, в прискорбных обстоятельствах, вызванных «Великим переселением народов», торговля уже не могла развиваться так же беспрепятственно, процветать так же успешно и достичь такого же размаха, как и на пике могущества Римской «мировой» империи. К тому же ее нельзя было назвать упорядоченной в современном смысле этого слова. Тогдашние торговые договоры, как правило, ограничивались установлением условий, мест и безопасности торговли, но не количества и квот товаров. Чтобы товарообмен оставался подконтрольным государственным властям, невзирая на военные неурядицы, и не служил прикрытием для шпионажа, торжища-ярмарки были ограничены по территории и времени. Но какое значение это имело для римской Европы? Пребывавшей в постоянном движении. Насчитывавшей, в результате перечисленных выше катаклизмов, к описываемому времени, не более 20 миллионов населения (о демографии Европы за пределами Римской державы мы имеем самые смутные представления). И обладавшей четко установленными и поддающимися контролю границами лишь там, где проходили римские валы-лимиты (лимесы), с которых мы начали наше повествование…

Как в западной, так и в восточной половине Римской империи купцу, торговцу был предоставлен почти неограниченный простор для его собственной предпринимательской инициативы. Скажем, в римской Сирии существовали торговые дома, чей объем внешне- и внутриэкономической деятельности вполне мог сравниться по масштабам с объемом аналогичной деятельности современных торговых фирм. В то же время на Востоке – например, у гуннов и у персов, торговля была строжайшим образом регламентирована государством. Вся римская торговля с Персидской державой Сасанидов могла осуществляться лишь через города Нисибис, Артаксаты и Каллиник, и контролировалась персидскими государственными чиновниками от начала до конца. Что же касается торговли с гуннами, то монополия на приобретение золота и владение им, установленная, в свою пользу, гуннским «царским родом», предполагала категорический запрет любых внешнеторговых сделок с другими государствами. Если они не осуществлялись по прямому поручению одного из «фратриархов» - Аттилы или Бледы.

Тем самым любая попытка частного лица обогатиться или извлечь пользу из своей добычи считалась контрабандой. А с контрабандистами Аттила не церемонился. Причем вне зависимости от того, были ли они гуннами, аланами, германцами или, скажем, фракийцами. И все-таки гунны, рискуя жизнью и используя к собственной выгоде особенности своей географической среды обитания, постоянно занимались контрабандной торговлей. Прежде всего, лошадьми (которые имелись у них, как и у других кочевников, в избытке). Но также и «двуногим скотом». Т. е. рабами и рабынями, которых они заполучали без особых затруднений. И которые, после удачных военных походов, имелись в их распоряжении в столь большом количестве, что «кентавры» частенько снижали цену на «живой товар». В такие моменты энергичный скупщик, за которым стояли надежные западно- или восточноримские покупатели, мог провернуть «сделку века» и обогатиться на всю оставшуюся жизнь. Выставив на невольничьи рынки мегаполисов разделенной «мировой» империи на продажу свежий «скифский» товар. Белокурых германских девиц, горячих керкеток или выносливых аланов, кому что понравится. И чем на большую сумму просвещенный римский или эллинский работорговец обманывал гуннского варвара, сбывавшего ему живой товар по дешевке, тем благосклоннее сам Бог взирал с небес на ловкого дельца, сумевшего облапошить «врага римского и христианского имени». Во всяком случае, в этом заверял свою паству упоминавшийся выше епископ Амвросий Медиоланский, подчеркивавший допустимость для христианина одолевать того, кого он вряд ли может одолеть на войне, в делах, связанных с деньгами и прибылью. Дабы таким образом отмщать ему. Ибо, как на войне убийство не является преступлением, учил Амвросий, так и в данном случае, по отношению к противнику, не является грехом ни лихоимство, ни обсчитывание. Предположим, к чести святого епископа Медиоланского, что, произнося это не совсем безупречное, с точки зрения евангельской этики, изречение, он, вероятно, помышлял, прежде всего, о гуннах. О гуннах, почти все богатство которых было ими отнято у прежних владельцев. И потому, по принципу «грабь награбленное» или «экспроприируй экспроприаторов», кое-что из этого награбленного гуннами в грекоримских землях добра, путем контрабандной торговли, прежде всего – по Данубию, опять возвращалось к своим прежним владельцам. О том, что римляне также не гнушались грабить при удобном случае, святой Амвросий почему-то предпочитал умалчивать.

Особое положение целой нации, как вполне можно назвать гуннов, сплоченных «железом и кровью» под властью Аттилы, выделяло ее из числа других. Прежде всего - тем, что гуннский царь обладал почти немыслимым, не вообразимым никем и никогда ранее правом и возможностью контроля над золотыми деньгами, слитками и изделиями, поступавшими в его державу и утекавшими за ее пределы. Т. о. можно было без особого труда контролировать и поведение чужеземных послов. Ведь золотой римский солид в руках гуннского телохранителя означал то же самое, что означает сегодня сигнал тревоги. Сразу возникал ряд вопросов. За что этот воин получил монету? От кого он ее получил? Кто еще был подкуплен, подобно ему? Три вопроса, трудно разрешимых для современной демократической системы и законопослушной полиции. Но до легкости простая проблема для Аттилы. Аттилы, которому, для ее решения, было достаточно прищелкнуть пальцами и многозначительно взглянуть на палача. Разумеется, если какой-либо особо отчаянный гунн действительно дерзнул бы попытаться повысить столь самоубийственным способом уровень своего личного благосостояния…

В качестве доказательства верности нашего предположения можно указать на имевшую место в действительности попытку восточноримского имперского правительства организовать заказное убийство Аттилы. С течением времени гуннский царь действительно превратился во врага №1 Восточной Римской империи, имевшей достаточно врагов и без него. В книге итальянского историка Санто Мадзарино о кончине Античного мира содержится любопытное утверждение. Главной проблемой Аттилы были его постоянные колебания в вопросе, на какую же половину римского мира ему следовало напасть в первую очередь – на западную или на восточную. Однако из поведения «Бича Божьего» в 435-449 гг. явствует, что «дикий» повелитель гуннских конных варваров был способен очень четко различать своих «высокоцивилизованных» противников. И правильно оценивать их безошибочным инстинктом истинного хищника. Соответственно, он и относился к ним по-разному. У западной части Римской империи, лучше обеспеченной в военном и (выражаясь современным языком) кадровом отношении, Аттила предпочитал создавать иллюзию безопасности. Поддерживая ее гуннскими наемными отрядами и одновременно изучая ее изнутри. Вызнавая все ее сильные и слабые стороны. Изучать же и усваивать римское военное искусство гунны могли лучше всего на практике. Активно участвуя в походах римских войск, под командованием опытных римских военачальников. А вот более слабая в военном отношении восточная часть Римской империи, управляемая трусливыми южанами, утратившая, вследствие чрезмерной приверженности к интригам и заумной софистике, способность к активным наступательным действиям, требовала иного к себе отношения. Ее достаточно было время от времени запугивать оскалом зубов и грозным звериным рыком. После чего пышно разодетая, изощренная в тонкостях придворного и дипломатического церемониала (не хуже далеких китайцев) восточноримская дворцовая челядь всякий раз в испуге разбегалась. Спеша к себе в Царьград-Константинополь за все новыми подарками и контрибуциями для степного деспота.

В 441 и 443 г. г. Аттила совершил на восточную часть Римской «мировой» империи 2 грабительских набега. Оба набега были столь опустошительными, что в Константинополе создалось впечатление, будто уже началось Последнее Вторжение, знаменующее собой конец грекосирийского «гетто для миллионеров» на Босфоре. Слава Богу (и Мамоне), оба раза обошлось. Весной 445 г. восточные римляне были напуганы сигналом тревоги иного рода. Аттила устранил своего брата и соправителя Бледу. Убрал его способом, о котором нам ничего не известно по сей день. А в 447 г. гунны снова как с цепи сорвались. Этот год начался с ужасного землетрясения, сочтенного дурным предзнаменованием. Земля содрогнулась 27 января, в два часа пополуночи. Сила стихии была такова, что рухнула большая оборонительная стена, построенная в 439 г. для защиты Константинополя от вражеских нападений со стороны суши. Согласно же Марцеллину Комиту последствия природной катастрофы были еще хуже - «рухнули стены Константинополя».

С рассветом десятки тысяч жителей Второго Рима (напомним лишний раз, что именно так повелел называть город на Босфоре сам Константин Великий, даже приказавший увековечить свою волю в надписях на каменных столбах!), в том числе император Феодосий «Каллиграф», вышли из города. С непокрытой головой и босые, василевс и весь его народ двинулись, словно паломники к святыне, к своей разрушенной стихийным бедствием твердыне. После чего в едином, героическом порыве, подобного которому тысячелетний, богатейший город не испытывал ни до, ни после, стена была восстановлена его жителями всего за три месяца.

Если Аттила имел во Втором Риме соглядатаев, то они в ту пору, вероятно, пребывали в зимней спячке. Ведь удобнее момента для удара по Царьграду было невозможно и вообразить себе. Однако имевшаяся у гуннов полевая армия настолько превосходила восточноримскую, что «кентаврам» Аттилы не требовались для победы ни божественное вмешательство, ни землетрясения. В конечном итоге граждане (а фактически – давно уже подданные) Второго Рима (имперские власти из предосторожности сгруппировали их при проведении строительных работ в соответствии с цирковыми пристрастиями, так, чтобы они работали, так сказать, по цирковым партиям-«димам», или, по-нашему - группам «фанатов») зря старались. Ибо судьба очередной войны с гуннами решилась далеко от Константинополя, на границе с Дакией. Под городом Марцианополем (Маркианополем) - нынешней Девней (Болгария). В битве «ромеев» с Аттилой на реке Утус (Утум, Ут). В этой битве пал «военный магистр» Восточного Рима (у Иордана – «военный магистр Мисии» – В. А. ) Арнегискл, продолжавший сражаться даже после того, как под ним пал конь, смертельно раненый гуннскими стрелами. Вся римская Фракия и северная Греция подверглась неописуемому опустошению.

Гунны дошли до самых Фермопил. Но не нашлось новых спартанцев, чтобы преградить им путь. Современник событий, хронист Каллиник, со скорбью писал о нашествии варварского народа гуннов, нападавших с такой мощью, что ими было захвачено более ста городов и под угрозой оказался сам Константинополь, чьи жители стали спасаться из города бегством. Даже монахи направили свои стопы из обреченного, как им, видимо, казалось, града на Босфоре, в Иерусалим. Гунны учинили такую резню, такое кровопролитие, что никто не мог сосчитать убитых. Они грабили церкви и монастыри, мучили монахов и монахинь. Они разорили даже храм священномученика Александра Дрициперского, похитив из него все сокровища и пожертвования, чего еще ни разу прежде не случалось. Хотя гунны уже неоднократно бывали близ этой святыни, но до того они ни разу не осмеливались вступить в дом Божий. Фракия подверглась столь ужасному опустошению, что, по мнению Каллиника, ей никогда больше не достичь прежнего расцвета.

Из жалоб Каллиника, напоминающих «Плач Иеремии», явствует, что после поражения восточноримских войск на Утусе, южном притоке Истра, с пути гуннов исчезла последняя преграда. «Кентавры» грозного Аттилы молниеносно захватили весь юго-восточный «угол» Европы. Невзирая на трудности преодоления горного ландшафта, гунны в нескольких местах дошли до берегов Внутреннего (Средиземного) и Мраморного моря (Пропонтиды).

Сообщение Каллиника и других о разграблении степняками храма священномученика Александра, расположенного на дороге, связывавшей прибрежный город Гераклею (Ираклию), или Перинф, с Аркадиополем (нынешним турецким Люлебургазом), доказывает, что гунны предпочитали продвигаться вдоль римских дорог, где нередко давали сражения своим противникам. Вполне понятное обстоятельство, сыгравшее особую роль в дальнейшем, при движении гуннского войска к Каталаунским полям.

Как объяснить, что Второй Рим – Новый Вавилон Античного мира – все-таки избежал в тот раз гибели и смог сохранить свои сокровища для турок-османов, отдаленных потомков (?) гуннов Аттилы – явившихся под его стены через 1000 лет после Аттилы? Как понять отступление бесчисленного гуннского войска во главе с самим Аттилой, находившимся в самом расцвете сил, без захвата главного приза – Царьграда? В то время как венецианский дож Энрико Дандоло, бывший вдвое старше Аттилы (да к тому же еще и слепой!), ухитрился, с гораздо меньшими силами, захватить Констинтинополь дважды – в 1203 и в 1204 г. ?

В поисках ответа на этот сакраментальный вопрос, хронисты ссылаются на вмешательство неких высших, таинственных сил: землетрясение, конечно же, было небесной карой, ниспосланной грешному граду на Босфоре. Но спасение от гуннов стало ему наградой за стойкость в вере в пору гуннского нашествия. «Ромеи» были повинны в грехе сребролюбия, любостяжания, нечестия, плотских пороках, пристрастии к цирковым представлениям. Но гунны, по пути к Босфору, обесчестили стольких невинных христианских дев, что истощили свои силы. А Бог наслал на них за любострастие чуму – совсем как при Ругиле…

Конечно, вспышка эпидемии в рядах наступающих войск – серьезная причина для отступления. Однако главные силы гуннов, находившиеся под предводительством самого Аттилы, судя по всему, не пострадали ни от упадка сил, ни от болезни. Возможно, потому, что под бдительным оком владыки, беспощадного к малейшим упущениям, гунны строже соблюдали дисциплину и не так легко пускались во все тяжкие…

Уже тогда гуннская держава занимала огромную территорию. Сегодня можно с уверенностью утверждать, что она действительно простиралась до Балтийского моря. А некоторые современные историки даже утверждают, что господство гуннов распространялось и на Британские острова. Во всяком случае - в форме регулярно взимаемой гуннами с тамошних кельтов дани. В пределах этой неизмеримой, включающей всю Восточную и Среднюю Европу, простирающейся до Кавказских гор державы могло произойти немало разного рода событий, побудивших Аттилу умерить свои аппетиты. Отказаться от захвата Нового Рима и удовольствоваться очередной порцией «ромейского» золота. Золота «ромеи» предложили ему, надо думать, немало. Взять его с собой было легко. Тем более, что в результате продолжительной и, в любом случае, с неясным исходом, осады Рима на Босфоре царь Аттила получил бы, по большому счету, то же золото (пусть даже чуть больше). А надежд на быстрое взятие Константинополя было мало. Поскольку гунны, не имея флота, не могли обеспечить блокаду Второго Рима с моря. По морю же в столицу Восточной империи продолжало бы поступать продовольствие и все необходимое для того, чтобы пережить осаду.

Итак, Константинополь уплатил гуннам очередную контрибуцию, чтоб избежать осады. После чего Аттила удалился, увозя с собой более восьми тысяч фунтов (литр), или, по-нашему, две с половиной тонны золота. Ведь положение восточных римлян было, по сути, безвыходным.

«Они согласились и на плату дани, которая была самая обременительная, несмотря на то, что доходы и царская казна были истощены не на полезные дела, а на непристойные зрелища, на безрассудную пышность, на забавы и на другие издержки, от которых благоразумный человек и среди счастливейшего состояния государства должен удерживаться, а тем более должны были удерживаться от того люди, которые НЕ РАДЕЛИ О ДЕЛЕ РАТНОМ (выделено нами – В. А. ) и платили дань не только Скифам (гуннам - В. А. ), но и прочим варварам, живущим вокруг Римских владений. Царь (злополучный император Феодосий «Каллиграф» - В. А. ) принуждал всех вносить деньги, которые, следовало отправить к Уннам. Он обложил податью даже тех, которые по приговору суда или по щедроте царской, получили временное облегчение от тягостной оценки земли. Положенное количество золота вносили и особы, причисленные к сенату, выше своего состояния. Многих самое блистательное состояние их довело до превратностей. Побоями (!!! – В. А. ) вымогали у них деньги, по назначению чиновников (налогового ведомства – В. А. ), на которых возложена была царем эта обязанность, так что люди издавна богатые выставляли на продажу уборы жен и свои пожитки. Такое бедствие постигло Римлян после этой войны, что многие из них УМОРИЛИ СЕБЯ ГОЛОДОМ, ИЛИ ПРЕКРАТИЛИ ЖИЗНЬ, НАДЕВ ПЕТЛЮ НА ШЕЮ (выделено нами; а ведь самоубийство считается с христианской точки зрения, тягчайшим грехом! – В. А. ). В