Международная военно-историческая ассоциация
Международная военно-историческая ассоциация
Международная военно-историческая ассоциация
Международная военно-историческая ассоциация
Международная военно-историческая ассоциация
Международная военно-историческая ассоциация
Несвоевременные военные мысли ...{jokes}




***Приглашаем авторов, пишущих на историческую тему, принять участие в работе сайта, размещать свои статьи ...***

Вандалы, происхождение, расцвет, закат ... Часть II.

КНИГА ПЕРВАЯ: ДОЛГАЯ, ДОЛГАЯ ДОРОГА (Читать ...)

КНИГА ВТОРАЯ: ДОЛГАЯ, ДОЛГАЯ БОРЬБА

Вандалы не были губителями культуры: дурная слава о них вызвана не тем, что они были варвары, а тем, что они были еретики-ариане.

(Михаил Гаспаров. «О поздней Римской империи»)

1. Царь мертв, но жив народ

Были ли вандалы вообще НАРОДОМ? Или, если сформулировать вопрос иначе: были ли они ОДНИМ народом? Хотя Великое Переселение народов уже перешло свой апогей, до его завершения было еще очень далеко. Самосознание народов в V в. после Рождества Христова было иным, чем накануне Воплощения и в пору земной жизни Сына Божия, или около 1000 года Христианской эры, в который эти населяющие Христианский мир народы впервые поверили в скорую гибель этого мира. Германское языческое «родноверие» уже давным-давно утратило свою связующую силу. Германские боги - асы, ваны и иже с ними - были забыты, боги вандалов потеряны за столетия их продолжительной миграции. О какой именно родине вспоминали вандалы, имевшие и сменившие, одну за другой, несколько «родин», какая из пройденных ими земель настолько глубоко запомнилась им, войдя в их сознание, в их общую родовую память, чтобы связать, спаять их воедино? Конечно, это не были ни далекий Осло-фьорд, ни почти столь же далекое побережье Янтарного моря, покинутое ими десятью поколениями ранее. Возможно, это была Силезия, ведь в свое время пребывавшие там, после ухода из Прибалтики, племена еще раз искали то, что их объединило бы в сообщество, пусть лишь религиозное… но это было так давно, и с тех пор произошло так много всякого рода событий…

Сопровождаемые в ходе «вооруженной миграции» сарматским племенем аланов еще со времен своего пребывания в Дакии, вандалы поддерживали эти соединившие германцев с иранцами своеобразные «брачные узы». Своеобразный «этнический брачный союз», чьим плодом стал наконец их величайший царь Гейзарих. И когда его корабли стояли на якоре в Тарифе, готовые к отплытию из Испании в Африку, среди восьмидесяти тысяч подданных Гейзериха, насчитанных царскими писцами, наряду с собственно вандалами, были не только аланы, но и вестготы, которым разонравилась жизнь на Иберийском полуострове, и даже несколько сотен или, возможно, пара тысяч романизированных иберов, присоединившихся к вандалам-победителям, после понесенных от них поражений.

Затем, уже в Африке, произошла глубочайшая трансформация. Ибо там вандалы попали не в незаселенные пустыни (ради которых они ни за что бы не покинули Испанию), а в плодородные земли, достигшие изобилия под карфагенским, а затем – и римским колониальным управлением. Цветущие сельскохозяйственные угодья с золотящимися от спелости хлебными нивами, богатыми поместьями и многолюдным городами. В Африке римские провинциалы, так сказать, «изнутри», «снизу вверх», проникли в среду навязавшего им свое господство «государствообразующего» (выражаясь современным языком) вандальского народа (уже и без того достаточно смешанного). В то время как «извне», «снаружи», «сбоку», так сказать, в него начали проникать берберы, тоже не составлявшие единого народа, а целый ряд племен, объединяемых античными авторами под собирательным этнонимом «мавров» (или «муринов», выражаясь языком средневековых русских книжников). Аналогичные процессы метисации происходили и в Испании, где иберийское туземное население (также смешанное по составу) сначала, с приходом на Пиренейский полуостров римлян, подверглось романизации, а затем, с приходом свебов, вандалов и вестготов, вынуждено было подчиниться новому, германскому правящему слою. Сходное явление наблюдалось даже в самом сердце Римской «мировой» империи – Италии, где под властью гунноскира Одоакра, а затем, в гораздо большей степени – под властью Теодориха Остготского - наметился процесс, управлять которым Гейзерих пытался в Африке. Следовательно, в этом не было ничего неслыханного, уникального и беспримерного. Скорее можно назвать это самым обычным делом в пору Великого переселения народов. В ходе которого один народ путем заключения союза с другим народом, одно племя – путем объединения с подходящими партнерами, обретали способность к успешной миграции и завоеванию нового жизненного пространства. Были ли гунны народом или разбойничьим союзом целого ряда тюркских, монгольских, иранских, германских и (или) иных племен? Была ли «битва народов» на Каталаунских полях в 451 г. «битвой народов Запада с народами Востока» (каковой ее традиционно принято считать) или же междоусобной битвой двух союзов народов за Европу?

Как бы то ни было, царь Гейзерих, вознесшийся, после долгой и бурной земной жизни, наконец в свое арианское царство небесное, не жалел времени и сил, заботясь о будущем своих вандалов, несомненно, больше, чем Аттила – о будущем своих гуннов, разрабатывая для обеспечения этого будущего мудрые установления, подобные которым через несколько десятилетий были разработаны в остготской Италии (вся разница в том, что Теодориху Великому там помогал мудрый советник – римлянин Кассиодор Сенатор, Гейзериху же приходилось разрабатывать и внедрять эти установленья в одиночку, самому, преодолевая постоянное сопротивление премудрых православных афроримских клириков, этих подлинных виртуозов конспиративной работы, тесно связанных с Новым Римом на Босфоре, зорко наблюдавшим за всем, что творилось в Африке, совсем недавно еще римской).

Как Теодорих Остготский, воцарившийся над Италией после гунноскира Одоакра, сделал своей резиденцией не огромный, постоянно охваченный брожением Рим на Тибре, а окруженную болотами, маленькую, хотя и сильно укрепленную, Равенну, так и Гейзерих собрал вокруг себя своих вандалов, как некую царскую дружину, дворцовую гвардию, чью сплоченность было необходимо постоянно поддерживать, в условиях протянувшегося вдоль морского побережья многонационального государства, созданного и поддерживаемого как единое целое силой оружия. В окрестностях торговых городов были расположены крупнейшие и богатейшие сельские поместья – латифундии римской знати, с роскошно оборудованными виллами, ни в чем не уступавшие галльским и италийским. Эти отнятые у римских богачей поместья были переданы Гейзерихом своим оффициалам-офицерам, вандальскому правящему слою и сородичам царского дома – стержню и ядру народа, храбро, до последней капли крови бившемуся за царскую власть, доставшуюся в пору седой древности в удел одному из вандальских родов и оставшуюся его достоянием. И, хотя лишь эта, скорее всего, тысяча семейств - основа государства - получила возможность, так сказать, лечь в приготовленную постель, воспользоваться еще совсем недавно римскими домами, утварью, хозяйством, культурными достижениями, полученными ею в готовом виде, без необходимости самой все это создавать, преодолевая всякого рода препятствия на пути к приобретению благосостояния, это ядро вандальского народа оказалось не затронутым расслабленностью, распущенной негой, упадком нравов, ставшими все более заметно проявляться при преемниках Гейзериха на вандальском престоле.

Правда, другое роковое для вандалов явление было вызвано самим Гизерихом. Поскольку вандалы были ему нужны для выполнения самых разных задач, римляне же не заслуживали доверия, как покоренный вандалами народ, к тому же, в большинстве своем – православный и потому враждебный арианству, единственным ресурсом пополнения корабельных команд оставались лишь мавры. Естественно, за сто лет до рождения пророка Мухаммеда и его Хиджры (бегства из Мекки в Медину-Ятриб, с которого начинается исламское летоисчисление), под «маврами» подразумевались не мусульмане-сарацины, именуемые так христианскими народами в пору испанской Реконкисты и Крестовых походов в Землю Воплощения. А туземное, автохтонное население Северной Африки, обитавшее между Атласскими горами на западе и Триполитанией на востоке, еще не смешавшееся с позднейшими арабскими завоевателями. Область Триполитания получила свое название от города Триполя (Триполи), нынешней столицы Ливии. Но в эпоху античности Ливией называлось не современное, раздираемое гражданской войной, североафриканское государство, а вся Африка, известная грекам и римлянам (проникавшим в нее вплоть до озера Чад, если не глубже). А «берберами» (или «барбарами», т.е. «варварами») западные и восточные римляне, не вдаваясь особенно в этнологические тонкости, именовали всех встречавшихся им там туземцев. Еще запутанней картина стала через два поколения после Гейзариха, когда в северную Африку вторглись магометане-мусульмане и их охваченные воодушевлением в связи с великими победами новой веры – ислама – географы начали подробнейшим образом описывать, в назидание потомкам, первые поступающие в Дамаск, Самарру и Багдад сведения об «Ифрикии». Вот тогда стало действительно архисложно разобраться в путанице многочисленных этнонимов.

Доарабские мавры вандальского периода занимались только каботажным плаванием, да и то в незначительных масштабах. Ибо, во-первых, число удобных гаваней в Северной Африке было невелико. Во-вторых, торговым мореплаванием в этих водах на протяжении тысячелетий занимались чужеземные мореходы – финикийцы, их потомки пуны (карфагеняне), этруски (тиррены) и греки. При Гейзерихе же ситуация изменилась. Средиземноморские корабли той беспокойной эпохи нуждались в сильных командах. Ибо, во-первых, эффект надуваемых попутным ветром парусов усиливался действиями гребцов, сидевших, как минимум, в один ряд, но чаще – в биремах и триремах - в два или три ряда. Кроме того, для ведения войны на море вандалы нуждались, наряду с гребцами, в многочисленных воинах, способных быстро подавить сопротивление противника (эффективность вандальских рейдов была напрямую связана с их молниеносностью, они не должны были превращаться в затяжные бои). Залогом успеха вандальских «викингов» была внезапность их появления как бы «из ниоткуда», незамедлительная высадка сильного десанта, быстрый захват добычи и стремительное исчезновение с награбленным добром «в тумане моря голубом». Для успешного осуществления подобных морских рейдов одновременно во многих местах (чтобы сбить с толку береговую охрану, не знавшую, какой из набегов ей отражать в первую очередь) людских ресурсов одного только вандальского народа явно не хватало. Военнопленных же можно было использовать, в лучшем случае, в качестве гребцов, да и тогда они представляли фактор риска (вдруг взбунтуются или перестанут ворочать веслами при приближении «своих»). Поэтому вандалам приходилось нанимать в качестве воинов-грабителей и моряков-грабителей (и соответствующим образом обучать) туземцев не римского происхождения, живших поблизости, в пустыне, и стекавшихся с юга по древним торговым путям, проложенным маврами. Гейзерих был вынужден прибегнуть к этому средству в силу необходимости. Но для его преемников данное обстоятельство стало роковым. Так что, в ретроспективе, нельзя не признать это решение вандальского царя недальновидным и ошибочным. Ибо появившиеся в Северной Африке в VII –VIII вв. арабы-мусульмане не были еще искусными мореплавателями, какими они стали впоследствии, во времена Синдбада-Морехода и арабских флотоводцев, не только терроризировавших все Средиземноморье, но и уничтоживших, скажем, в 758 г. китайский флот в дальневосточном порту Гуанчжоу. Придя в «Ифрикию», сарацины-мусульмане научились искусству мореплавания (а заодно – и морского разбоя) у североафриканских мавров, в свою очередь, научившихся им у северогерманских «викингов» Гейзериха. И с тех пор так называемые «барбарески», «варварийские пираты», населявшие жившие морским разбоем и работорговлей султанаты Орана, Алжира, Туниса и «иже с ними», вплоть до наступления эпохи парового флота оставались постоянной угрозой для христианских мореплавателей и европейской торговли в Средиземноморье. Во всех своих действиях, от тактики морских рейдов до работорговли и освобождения рабов за выкуп, «варварийские» султаны, деи и беи сохраняли верность принципам, заложенным еще «морским конунгом» Гейзерихом в V в. п. Р.Х.

К доходам от разбоя на морях, бывшего, по всей видимости, важнейшим источником финансирования существования вандальского царства, следует присовокупить доходы от налогообложения крупных землевладельцев. В этом пункте Гейзерих пошел на разрыв с древнегерманской традицией, по которой вся добыча полагалась «военному царю»-герконунгу, бравшему на себя, однако, в то же время, все военные расходы. Гейзерих, несомненно, отдавал себе отчет в том, что Африка – конечный пункт долгой, многовековой миграции вандалов, и что настало время перейти от практики существования в условиях «вооруженной миграции» к новым порядкам. Готовых образцов для этого он не имел. Поэтому ему пришлось задействовать весь свой недюжинный ум, привыкший упорядочивать и «раскладывать по полочкам» все замыслы и планы, отбрасывая лишнее и неразумное в пользу разумного и необходимого и осуществляя затем разработанную им концепцию, преодолевая оказываемое ее реализации сопротивление, исходившее от самых разных сил (в том числе и из среды самих вандалов).

Так, например, многие знатные вандалы (римляне назвали бы их «магнатами») были явно не в восторге от перспективы жить и управлять хозяйством в доставшихся им от римских магнатов латифундиях под строгим надзором Гизериха. Присущее германцам, стремление к независимости, в сочетании с самодовольной гордостью победителей, вполне могло бы побудить вандальских графов (или, по-римски – «комитов») создать полунезависимые, а то и совсем независимые от центра царской власти феодальные владения – к примеру, в пограничных областях вандальского царства. Там, куда их направил царь для защиты границ своей державы – в Мавретании, Триполитании, в пределах пустыни. Где в их распоряжении находились фактически безграничные пространства.

Гейзерих же руководствовался вполне понятным желанием избежать дополнительного ослабления живой силы вандальского народа, и без того ослабленной на протяжении предшествующих десятилетий, вследствие потерь, понесенных в ходе боевых столкновений, смешения с инородными этническими элементами и необходимости держать в крупных островных владениях - на Корсике, Сардинии, Сицилии – немалые вандальские контингенты.

И потому поместья, данные в удел (уделенные) царем знатным вандалам (или, иначе говоря - наделы, которыми царь наделил своих соратников, по-германски - одалы), наряду с самыми ценными и доходными владениями, оставленными царем себе и своему семейству, располагались не «на отшибе», а вокруг стольного града Карфагена. Другая часть царских земельных владений, населенных римскими колонистами, располагалась в более (но не слишком) отдаленной от Карфагена зоне, имевшей скорее хозяйственное, чем политическое значение. Поскольку Гейзериху не было нужды учитывать интересы римских колонистов, эти поместья после вандальского завоевания не подверглись реституции или реприватизации (т.е. возвращению их прежним, римским, владельцам), а были превращены в царскую земельную собственность. Жившие на них и обрабатывавшие их, как при прежних владельцах – римских магнатах – романизированные крестьяне находились на положении арендаторов. Свою аренду они, подобно налогу, платили непосредственно вандальскому царю. Если верить православным церковным хронистам, эта аренда воспринималась ими как весьма обременительная.

Существовали, однако, земельные участки и целые области, в получении которых во владение вандалы не были заинтересованы. Это были земли, тянувшиеся в направлении Мавретании на западе и в направлении Триполитании на востоке. Как опытные воины, вандалы отдавали себе отчет в постоянно угрожавшей этим землям повышенной опасности неприятельских набегов. Мало того! Согласно вандальской концепции обороны, было, вследствие недостаточной численности вооруженных сил, в принципе невозможно обеспечить эффективную защиту данных территорий. В случае вражеского вторжения, эти земли, лишь частично населенные и обрабатываемые аланскими военными колонистами, в основном же – по-прежнему владевшими ими афроримлянами и маврами - без особых колебаний приносились в жертву. Мало того! Вандалы, не колеблясь, делали эти земли непривлекательными для захватчиков, прибегая к такому убийственному (в полном смысле слова) средству, как отравление колодцев. Жившие на западе мавры, временами оказывавшие вандалам военную помощь и потому представлявшие собой в глазах последних определенную ценность, оказывались при этом нередко в лучшем положении, чем римские колонисты, не устраивавшие Гейзериха во всех отношениях. Ведь эти афроримляне представляли для него двойную опасность, ибо, с одной стороны, исповедовали ненавистную царю-арианину православную веру, с другой же – могли втайне испытывать политические симпатии к его «заклятому другу» - императору Второго Рима на Босфоре. Поэтому – уже не при сильной власти Гейзериха, но при все более слабевшей власти его преемников – участились случаи гонений на эту группу подданных вандальского царя.

Самые крупные хозяйства и лесные угодья, находившиеся при римлянах в собственности государства, остались в ней и при вандалах. Сказанное относится, в частности, к крупным императорским доменам (сдаваемым Гейзерихом в аренду, как это делали его римские предшественники), и необозримым горным лесам Корсики, ставшим с тех времен немногим менее дремучими. Эти лесные дебри были столь непроходимыми, что римляне еще во времена республики были вынуждены объявить их целиком государственной собственностью, поскольку разделение их на участки и строгий лесной надзор потребовали бы слишком много персонала. Гейзерих, имея в своем распоряжения еще меньше народу, чем римские консулы и императоры, придерживался разработанной теми концепции, извлекая из корсиканских лесов немалую прибыль. Именно с Корсики он получал большую часть корабельного леса для нужд пиратского флота вандалов.

Тяжесть поборов, которыми суровый Гейзерих не желал обременять своих подданных-ариан, была всецело возложена им на одних только православных. Поэтому в непрерывной религиозной войне между римлянами и вандалами в Африке текли потоки не столько крови, сколько золота. Наряду с денежными штрафами за нарушение религиозно-культовых запретов, хронисты сообщают нам о насильственной конфискации царем вандалов наследства православных епископов. А также о сумме в размере не менее пятиста золотых, которую был обязан уплачивать всякий епископ, возвратившийся самовольно из ссылки в свою епархию, а также всякий православный священник, посвященный в епископский сан, по возведении на свою новую кафедру…

В этой склонности к денежным штрафам или взысканию натурального оброка явственно проявлялось влияние германского права, в соответствии с нормами которого даже за убийство полагалась не смертная казнь, а уплата штрафа – «вергельд», «вергельт» или «вира». Во всяком случае, нормы судебников Передней Азии, начиная с вавилонского Кодекса Хаммурапи, с их категорическим требованием «Око за око, глаз за глаз, зуб за зуб, смерть за смерть» вандалам были явно не знакомы. В остальном же они, как ни странно, придерживались римской правовой системы, в особенности – при преемниках Гейзериха. При них было принято немало законов и постановлений, чрезвычайно близких к соответствующим римским образцам и аналогам. Поэтому многие из обвинений, возводимых епископом Виктором Витенским в его «Истории гонений в африканской провинции» на вандалов, были направлены явно не по адресу. Тем не менее, германское право и, в первую очередь, арианские правовые традиции, знали немало телесных и позорных наказаний, так что отнюдь не всякое преступление могло быть всегда искуплено путем денежного или иного материального возмещения…

Что касается наказаний аланского происхождения, то особенно сильное и запомнившееся надолго впечатление на хронистов произвели два из них, способствовавшие очернению всего вандальского народа в памяти последующих поколений: волочение до смерти лошадьми и скальпирование. Обе процедуры были «прихвачены» аланами из своей степной отчизны. На недруга или изменника набрасывали аркан (также заимствованный у аланов) и, пришпорив скакуна, волочили несчастного до смерти. Сходным видом смертной казни было разрывание преступника или преступницы на части лошадьми. С помощью четырех горячих жеребцов была в свое время четвертована несчастная росомонка Сунильда (Свенильда), обманувшая старца Германариха, царя готов (также тесно связанных в своей истории с аланами). Аналогичные случаи были засвидетельствованы во времена вандальского господства в Африке. Как и случаи скальпирования. Для конного воина, стремящегося побыстрее завладеть трофеем, не сходя с коня, не было ничего естественнее, чем мгновенно срезать ножом кругообразно кожу с головы поверженного им врага. Содрав этот зловещий трофей, победитель прикреплял его к сбруе или чепраку своего скакуна. Заботясь, в первую очередь, о максимально возможном увеличении этих зримых свидетельств своей воинской доблести, а не наказании побежденного (который ведь не совершил, в сущности, преступления, за которое его следовало бы покарать). Поэтому скальпирование ни в один из периодов вандальской истории не было правовой нормой.

А вот германские правовые традиции последовательно сохранялись при всех царях вандалов. Вандальские судьи следовали им на далеком Юге, на побережье знойной Африки, так же неуклонно, как во время оно на берегах Немецкой бухты - там, где, видимо, впервые стало применяться германское право. Важную роль в наказаниях отводилась воде и, прежде всего, морю. Преступников часто топили – например, пускали их в утлом, поврежденном челне в открытое море, как в случае Божьего суда, когда приговор приводился в исполнение природными стихиями. Сами стихии должны были вызвать смерть осужденного, чтобы царь или его уполномоченный, приговоривший к смерти преступника, был, как неповинный в гибели последнего, застрахован от мести.

Кроме того, могучая морская стихия обладала, согласно народным поверьям германцев, большой очистительной силой, способностью смывать даже самые тяжкие преступления (направленные, например, против религии) и освободить от неминуемой кары (родового проклятья) весь род и даже все племя, к которому принадлежал преступник. Наказание утоплением чаще всего применялось к православным священникам и шпионам, засланным в вандальско-арианскую среду кафолической церковью. Ибо ни один вандал не желал осквернять свои руки кровью пусть еретических (с вандальской точки зрения), но все-таки священнослужителей, обладавших тайными знаниями и силами и могущих быть отмщенными своим Богом. Известны, впрочем, случаи, когда пущенные вандалами в море в неисправных челнах православные клирики, несмотря на течь, достигали, по милости Божьей, целыми и невредимыми берегов Италии.

Чисто германское происхождение имели также позорящие и бесчестящие наказания, сохранившиеся, кстати говоря, в средневековой Германии, вплоть до введения современного уголовного права, встречающиеся в самых разных германских судебниках («правдах»). Повсюду, где только записывалось и применялось германское право.

Наказание, которому подвергались все, присутствовавшие в вандальском платье на кафолическом богослужении или просто заходившие в православную церковь, заключалось в том, что уличенному в этом религиозном преступлении остригались или даже вырывались волосы на голове (в последнем случае процедура была гораздо болезненней). К сожалению, кафолические хронисты, с омерзением и возмущением сообщавшие об этом, не дожили до того, что, спустя восемь столетий, происходило с теми, кто, к примеру проводил альбигойское богослужение или участвовал в нем, сидел за одним столом с еретиком или владел запрещенной церковью книгой… Впрочем, позорное наказание острижением или вырыванием волос (близкое, если вдуматься, к «скальпированию») применялось исключительно к арианам-вандалам. Именно им законодатели стремились довести до ума, что арианство – их родная вера, и должна остаться таковой и впредь…

С помощью позорных наказаний Гейзерих также вел нелегкую борьбу против увлечения вандалов соблазнами жизни (в том числе – и секса) в большом городе, в которых, не без основания, видел угрозу боевому духу и боеспособности вандальского «народа-войска». Не случайно же римская Африка еще в пору расцвета власти римских императоров была любимым местом отдыха и развлечений для богатых «ромулидов» (так поэты порой именовали римлян в память их первого царя Ромула – основателя семихолмного «Вечного Града» на Тибре), или «энеадов» (так именовали римлян в честь их еще более отдаленного предка – троянского героя Энея, сына Венеры-Афродиты). Великий город Александрия на побережье Египта славился на всю империю прелестями своей ночной (и не только ночной) сладкой жизни, предоставляя сластолюбцам всех сортов возможность оттянуться, так сказать, «по полной» (затмевая в этом отношении даже италийский Рим и сирийскую Антиохию). Аналогичной славой (для одних - недоброй, для других - наоборот) пользовался и лишь незначительно уступавший Александрии в размерах Карфаген. Город, который поэт Авсоний-Авзоний, не колеблясь, ставил почти вровень со Вторым Римом – Константинополем:

Встав, Карфаген уступает черед Константинову граду,

Но не на целый он шаг отступил от прежнего места –

Хоть не дерзает назваться вторым, но гнушается – третьим,

Оба одну разделяют ступень: тот древним богатством,

Этот новой удачей силен; тот – был, этот – ныне

Свежею славой заслуг затмевает старинную славу,

Пред Константином своим заставляя склониться Элиссу,

И Карфаген укоряет богов, потому что позорно,

Риму не уступив, уступить второму за Римом.

Полно! Пусть древний удел утишит новые страсти!

Будьте равны и помните впредь: не без божеской воли

Стала иною и доля у вас и скромное имя –

Ты ведь Византием звался, а ты – пунийскою Бирсой.

(Константинополь, ставший при первом императоре-христианине Константине Великом новой столицей Римской «мировой» империи, был основан на месте древнегреческого города Византия; древнейшей же частью Карфагена считалась его цитадель - Бирса, основанная Элиссой, или Дидоной, пунийской возлюбленной троянского героя Энея, покинувшего ее, чтобы, по воле богов, основать в Италии город Альбу Лонгу - колыбель позднейшей латино-римской цивилизации, если верить национальному римскому мифу, изложенному в поэме Вергилия «Энеида»).

Возвращавшиеся к карфагенским берегам из своих грабительских набегов (как правило, успешных) вандалы и мавры, «научившиеся штопать паруса и затыкать пробоины телами» (говоря словами из известной песни Владимира Семеновича Высоцкого), щедро сыпавшие золотом в кварталах развлечений африканского «греховного Вавилона», создавали в нем ни с чем не сравнимую атмосферу «вечной эйфории». Пьющие радости жизни жадными глотками, в промежутках между смертельно-опасными авантюрами, они мало отличались в этом отношении от морских разбойников иных времен и стран, как Старого, так и Нового Света.

Гейзерих был доволен этой атмосферой крайней легкомысленности (скажем так) не больше, чем впоследствии – колониальные губернаторы Тортуги, Ямайки или Багамских островов. И потому, пользуясь своими полномочиями самодержца, как-то распорядился снести в Карфагене весь квартал, прилегавший к храму богини Целесты. Это решение, вне всякого сомнение, далось «Зинзириху-риге» нелегко, поскольку во всей его политической деятельности прослеживается четкая тенденция обращать всю силу вандалов вовне, за пределы своей державы, сохраняя в ее пределах, внутри нее, по возможности, мир и спокойствие, не давая своим подданным лишнего повода для недовольства. Однако же полиции сурового царя вандалов, очевидно, несмотря на все старания, не удавалось эффективно прочесать всю паутину древних переулочков и улочек, подвалов, чердаков и тупиков, и потому Гейзерих поступил так же, как, во время Второй мировой поступили германские оккупанты, оказавшиеся не способными эффективно прочесать криминальную зону Марселя и вынужденные поэтому взорвать старинный квартал Ля Голетт, чья сомнительная слава разносилась по всему миру, как когда-то – слава карфагенских «злачных мест»…

Богине Целесте (лат. «Небесной»), покровительнице «священного блуда» (храмовой проституции), да и проституции вообще, удалось избежать начавшихся при Константине I сумерек языческих богов. Древнейшая в мире профессия оказалась неуязвимой для гневных стрел новой христианской веры, как в ее православной, так и в ее арианской разновидности. И продолжала жить и процветать в сени этого почтенного, уже в силу своей древности, даже не вызывавшего особых нареканий у карфагенян, вследствие своего нечестивого архаизма, храмового комплекса римской преемницы древней карфагенской Астарты-Танит («Госпожи»), вопреки всем гневным инвективам вандальского арианского духовенства. Улица богини Целесты осталась и в вандальском Карфагене тем же, чем она была при римлянах. Да и в расположенных невдалеке «позорищах» (т.е. театрах, если говорить по-древнерусски) – Одеоне и Амфитеатре – продолжали разыгрываться непристойные спектакли, привлекая массу зрителей.

Кажется, нравственность римлян и пунов заботила Гейзериха в несравненно меньшей степени, чем нравственность его родных вандалов, чьи моральные достоинства и добродетели (прославленные, как присущие германцам вообще, еще Корнелием Тацитом, как достойный подражания пример и образец для его изнеженных, расслабленных и развратившихся римских сограждан) он стремился сохранить, если не целиком, то хотя бы частично. Он был готов позволить афроримлянам предаваться порокам по примеру темнокожего «африканского селекционера» комита Гильдона, объявившего себя в свое время царем и занимавшегося безуспешным, но отрадным для вуайериста скрещиванием, при всем честном народе, белых женщин с черными мужчинами, с целью выведения пегого потомства. Лишь бы только его соплеменники-вандалы слушались только его, их царя Гизериха, не увлекаясь радостями прежде не известной им растленной жизни с ароматом роз и гиацинтов, используя выражение Александра Грина в «Золотой цепи». При этом, однако, как происходило почти всегда в истории нравов и законодательства о нравах, мужчин-вандалов за супружескую измену почти не наказывали. А вот женщин-вандалок, изменявших своим мужьям, подвергали позорным наказаниям такого рода, что самого высоконравственного Гейзериха можно было, при желании, заподозрить в тайном пристрастии к эротическим «позорищам». Так, например, если верить Виктору Витенскому, замужняя вандалка была, в наказание за измену своему законному супругу, выставлена совершенно голой на всеобщее обозрение. При сыне Гейзериха, царе Гунерихе, практиковалось наказание в виде принудительной езды на осле (распространенное в Германии еще в пору Средневековья). Неверную жену, едва прикрытую коротенькой рубашкой или совсем голую, сажали задом наперед на ишака, с ослиным хвостом в руке, и водили по городу, на потеху его гражданам и в поношение «изменщице» (впрочем, порой такой же каре подвергали и ее партнера по супружеской измене). В Карфагене дополнительную пикантность этому наказанию, видимо, германскому по своему происхождению, придавала слава ишака как символа мужской потенции – животного бога плодородия и похоти Приапа.

Как раз в деле изобретения все новых позорных наказаний вандальские цари часто проявляли недюжинную фантазию. Так что порой неверная жена исключалась из сословия свободных вандалок и насильно отдавалась в жены бедному афроримскому колонисту, как недостойная впредь быть женой свободного вандала. Впрочем, сообщалось и о православной подданной вандальского царя, отданной, в наказание за супружескую измену, в жены простому погонщику веблюдов.

Примечательной представляется автору этой книги та прямо-таки трогательная наивность, с которой Гейзерих, похоже, верил в свою способность сдержать или свести на нет, так сказать, нейтрализовать, чисто командно-административными методами, естественную и типично человеческую склонность, стимулируемую оседлой жизнью, ростом благосостояния и благодатным климатом. В необходимости принятия незамедлительных и эффективных мер «Зинзирих» не сомневался ни на йоту. И разрушением храма Целесты (если оно действительно произошло) Гейзерих доказал, в конце концов, свою готовность даже пойти на реальные жертвы ради соблюдения чистоты нравов своих вандальских подданных «и иже с ними»… Мало того! Порою он, похоже, сам был склонен смотреть на себя как на «Бич Божий», орудие Божьего гнева для вразумления грешников, нуждавшихся в исправлении и наставлении на путь истинный. Не зря же ему приписывается характерное в этой связи заявление, что целью его грабительских морских экспедиций являются грешные земли: «Куда идут мои корабли? В землю, прогневившую Бога!» (как писал Сальвиан Массилийский в своем трактате «О Божественном управлении»). Вспомним, уважаемый читатель, аналогичное изречение, вложенное Прокопием Кесарийским в уста Гейзериху, ответившему на вопрос своего кормчего, против какого народа он велит плыть: «Разумеется, против того, на кого прогневался Бог!»

Однако после смерти властного старого царя исчез и страх перед насаждаемой им пуританской моралью. Распутство во всех своих видах перестало скрываться от «зорких глаз общественности и государства». Причем этот нравственный упадок произошел столь стремительно, что поневоле задумаешься над вопросом: был ли Порок действительно искоренен под властью Гейзериха, или же лишь загнан в подполье? Поистине безудержным стал после его ухода в мир иной процесс, который, в конце концов, привел к гибели царства вандалов в Африке (да и не мог не привести к его гибели), хоть он и был, естественно, не единственной ее причиной, неотвратимо изменившей к худшему политические условия существования основанной Гейзерихом «земноводной» державы. Тем не менее, Прокопий Кесарийский, красноречивый очевидец гибели вандалов, посвятил нравственному упадку этого северогерманского народа-странника, происшедшему после его переселения на юг, весьма содержательный и многозначительный фрагмент в главе VI второй книги своего труда «Война с вандалами»: «Из всех известных нам племен вандалы были самыми изнеженными, самым же закаленным было племя маврусиев (мавров – В.А.). С того времени, как они (вандалы – В.А.) завладели Ливией, все вандалы ежедневно пользовались ваннами и самым изысканным столом, всем, что только самого лучшего и вкусного производит земля и море. Все они по большей части носили золотые украшения, одеваясь в мидийское платье, которое теперь называют шелковым (в оригинальном греческом тексте Прокопия – «серским», т.е привезенным из Серики – римского названия Китая – В.А.), проводя время в театрах, на ипподромах и среди других удовольствий, особенно увлекаясь охотой. Они наслаждались хорошим пением и представлениями мимов; все удовольствия, которые ласкают слух и зрение, были у них весьма распространены. Иначе говоря, все, что у людей в области музыки и зрелищ считается наиболее привлекательным, было у них в ходу. Большинство из них жило в парках, богатых водой и деревьями, часто между собой устраивали они пиры и с большой страстью предавались всем радостям Венеры. Маврусии же живут в душных хижинах, где тяжело дышать и летом, и зимой, и во всякое другое время года, но заставить их уйти оттуда не может ни снег, ни солнечная жара, ни какое-либо другое неизбежное зло жизни. Спят они на голой земле, самые богатые из них – подостлав под себя, если попадется, овечью шкуру. У них нет обычая менять одежду, сообразуясь со временем года: в любое время они одеты в толстый плащ и в грубый хитон (рубаху, чаще всего, без рукавов - В.А.). Нет у них ни хлеба, ни вина, ни чего-либо иного хорошего, но только полба, пшено и ячмень, и то не поджаренный, не молотый или обращенный в крупу, но совершенно такой, каким едят его животные».

Как легко можно убедиться на примере приведенного фрагмента, Прокопий всецело использовал эффективную тактику Тацита, подобно другим античным автором, придававшего особую наглядность и убедительность своим утверждениям с помощью противопоставления. Посредством такого рода антитез историк из Кесарии дает нам характеристику сразу двух народов – вандалов позднего, так сказать, «постгейзериховского», периода своей истории, и мавров раннего, домусульманского периода – своей. И читатель уже догадывается, чем должно закончиться это противоборство. Ибо бедные, неприхотливые, неизбалованные, в конце концов, непременно одолеют богатых, прихотливых, избалованных «распущенною негой» (по меткому выражению Прокопия). По воле самой истории, не может быть иначе, ибо чего бы стоили в противном случае нравственность и мораль?

Самое разрушительное воздействие на нравственность вандалов, судя по всему, оказывал главный «вертеп разврата» - Карфаген. Не зря так много христианских авторов именовало его, с внутренним содроганием и трепетом, вторым Римом (вместо Константинополя) или крупнейшим средиземноморским портом после града на Босфоре (со всеми присущими этому порту пороками). Если это было действительно так, следует признать вандальскую державу чрезвычайно активной в экономическом плане – ведь на одном пиратстве столь богатый порт было никак не основать. Но оживленный торговый порт был во все времена и повсеместно не только торговым и транспортным узлом, но и рассадником пороков и соблазнов, недоступных как купцам, так и морякам на бортах своих торговых кораблей. Повсюду, где процветала торговля, даже строгие церковные власти (не говоря уже о светских властях предержащих, вроде венецианского Совета Десяти), на многое закрывали глаза. В конце концов, заморский «гость», богатый, тороватый, доставлявший в порт товары и оставлявший там свои деньги, заслуживал достаточно терпимого отношения к своим вполне понятным слабостям…

Поэтому далеко не все, что произошло в открытом всему миру портовом городе Карфагене в 450-530 гг., можно списать на упадок нравственности у вандалов. Ведь еще римляне и чужеземные купцы римской эпохи, конечно же, не упускали возможности вдоволь развлечься и развеяться в порту и прилегающих к нему кварталах.

Немногочисленные сохранившиеся с тех времен мозаики и высеченные на надгробиях изображения свидетельствуют о том, что африканские римляне нередко носили вандальское платье. Высокопоставленные чиновники вандальского царя, несмотря на свое римское происхождение, гордо расхаживали с длинными волосами (которые, возможно, даже красили в рыжий цвет или обесцвечивали, как, кстати, делали и щеголи в обоих Римах) и в узких длинных штанах, по германской моде. С другой стороны, знатные вандалы усваивали латынь (пусть даже как язык общения не между собой, что происходило все чаще, а лишь с римлянами). Простонародье сохраняло верность «рiдной» вандальской «мове». На греческом общались, вероятнее всего, лишь в православных церковных кругах. Арианское же духовенство, независимо от происхождения, торопилось изучить латынь (о чем красноречиво свидетельствует оживленная полемика между арианами и православными).

Т.о. крайности, противоположности, как водится, взаимно обогащали друг друга. И, как ни тяжело нам различить происходившее тогда в вандальской «Ливии» через туман ненависти и яростной полемики, которым хронисты-кафолики на века (если не навсегда) завуалировали от нас реальную жизнь в царстве вандалов, именно это, продиктованное ненавистью отвращение к целому народу убеждает нас, по крайней мере, в одном. Все положительные оценки вандалов, тех или иных сторон их жизни, нравов и характера, которые, в виде исключения, невольно или же совсем в другой связи, проскальзывают в сочинениях кафолических авторов, приобретают характер несомненной достоверности. Светило немецкой исторической науки - Людвиг Шмидт, всю свою жизнь, с проницательностью профессионального детектива, разбирался в противоречиях источников, содержащих сведения о вандалах, противопоставлял, к примеру, то, что писали о них римский грамматик Фульгентий (Фульгенций) и римский же поэт Драконтий (Драконций). Фульгентий гневно утверждал: вандалы-де настолько недоверчиво относятся к писателям, что подвергают пыткам всякого, способного написать свое имя. Драконтий же сообщал о школе грамматика Фелициана, ученики которого – как римляне, так и вандалы – сидя рядом на одной скамье, внимали своему учителю. Правда, писать и слушать – не одно и то же, но для чего осваивать грамматику, если не для того, чтобы научиться правильно писать? Во всяком случае, вряд ли вандалы были так уж враждебны образованию и учености как таковым…

Многочисленные письменные свидетельства частого и охотного посещения вандалами театров плохо согласуются с приписываемой им «варварской необразованностью» и ненавистью к образованным иноплеменникам. Ибо, думается, карфагенские вандалы ходили в театр не на вандальские, а на римские или греческие спектакли, трагедии, комедии, сатиры, шедшие, надо думать, не на вандальском, а на греческом и на латыни (чтобы понимать происходящее, вандалы должны были хотя бы немного знать эти «ромейские» языки). Даже если верно утверждение о предпочтении, отдаваемом вандальскими театралами непристойным пьесам, они в этом отношении вряд ли сильно отличались от своих римских современников или даже от римлян «золотой эпохи» императора Октавиана Августа (боровшегося против эротики на театральных подмостках не менее яростно, чем впоследствии – Гейзерих)… Ни Август, ни Гейзерих не добились, в конечном счете, успеха. Ибо актеры и актрисы античной сцены добивались гарантированного успеха у публики теми же средствами, что и актеры сегодняшних «продвинутых» театров… В этом отношении Карфаген и вандалы были не лучше и не хуже, чем Коринф, Афины. Рим, Антиохия и Александрия. О чем свидетельствует хотя бы то обстоятельство, что программы гастролировавших по позднеантичной Экумене театральных трупп пользовались одинаковым успехом у театралов всех народов, населявших средиземноморский «круг земной» Античности. Особенно хвалили одну «пантомиму» из Македонии, красавицу, не нуждавшуюся для того, что хотела сказать, похоже, ни в греческом, ни в латинском, ни в вандальском языке. Буквально ломилась публика и на выступления некой «псалтрии» (певицы, аккомпанировавшей себе на струнном инструменте, от которого происходит понятие «Псалтирь», т.е. сборник псалмов). Так что Карфаген был еще и культурной столицей, «городом муз» (по выражению не добитых еще к тому времени язычников).

Антология карфагенских поэтов, содержащая эти, да и другие сведения о процветании культуры и искусств в вандальской метрополии, содержащая немало истинных шедевров лирики и иных жанров, вполне могла быть создана еще семью столетиями ранее, но… В этом случае место «псалтриссы» заняла бы флейтистка, место «пантомимы» - танцовщица с кроталами (аналогом позднейших кастаньет), вроде прославивших еще древний иберийский Тартесс (библейский Таршиш-Фарсис, по пути в который был выброшен за борт корабля ветхозаветный пророк Иона, проглоченный затем огромной рыбой и проведший в ее животе три дня)… Любовь к подобным представлениям присуща людям всех народов и времен, и ставить ее в вину или упрек лишь одному народу (в нашем случае – вандальскому) было бы не слишком справедливо и бессмысленно. Даже страдания православных мучеников на цирковой арене Карфагена были, в сущности, ни чем иным, как достойной сожаления уступкой вандальских царей своим, привыкшим к кровавым зрелищам, прежде всего, не вандальским, а римским подданным. Слабым подражанием древнеримской цирковой жестокости, дававшей, может быть, царям вандалов Гунериху или Тразимунду, так сказать, возможность ощутить себя Нероном или Коммодом…

Итак, составить себе четкую и однозначную картину нравов вандалов африканского периода на основании дошедших до нас письменных свидетельств, нам совсем не просто. Попытки Гейзариха внедрить в среду своего государствообразующего, вандальского, народа строгую мораль, заставив его жить «по-пуритански», многократно засвидетельствованы, причем враждебными ему источниками, и потому не подлежат сомнению. Но столь же несомненной представляется и безуспешность этих попыток. Очевидно, Гизериху не удалось воспитать вверенный ему Фройей народ в правильном, с точки зрения способности к выживанию, духе, привив ему иммунитет к искушениям, одолевающим его в условиях новой, сладкой и привольной, жизни в «хлебном раю» римской Африки. Но зададимся вопросом: а почему, собственно говоря, вандальский царь должен был непременно добиться успеха в области, в которой его не добились столь выдающиеся правители-моралисты, как римский император Август (до Гейзериха) или французский король Людовик IX Святой (после Гейзериха)? В борьбе с природой человека как царям земным, так и князьям церкви всегда удавалось добиться лишь «пирровых» побед. Ибо после принятия ими слишком суровых мер, успешных лишь по видимости, накопившаяся подспудно свойственная человеку тяга к наслаждениям, неудержимое стремление к удовлетворению этой непреодолимой страсти, во что бы то ни стало, всегда оказывалась сильнее самых строгих ограничений «морального кодекса»…



Назад Вперед
Название статьи:   Вандалы, происхождение, расцвет, закат ... Часть II.
Категория темы:   Вольфганг Акунов Античный мир Древняя Русь
Автор (ы) статьи:  
Дата написания статьи:  3 декабря 2020

Уважаемый посетитель, Вы вошли на сайт как не зарегистрированный пользователь. Для полноценного пользования мы рекомендуем пройти процедуру регистрации, это простая формальность, очень ВАЖНО зарегистрироваться членам военно-исторических клубов для получения последних известей от Международной военно-исторической ассоциации!

Комментарии (0)  Напечатать
html-ссылка на публикацию
BB-ссылка на публикацию
Прямая ссылка на публикацию

ВАЖНО: При перепечатывании или цитировании статьи, ссылка на сайт обязательна!

Добавление комментария
Ваше Имя:   *
Ваш E-Mail:   *


Введите два слова, показанных на изображении: *
Для сохранения
комментария нажмите
на кнопку "Отправить"




I Мировая война Video Австрийская армия Античный мир Артиллерия Белое движение Британская империя Великая Отечественная война Военная медицина Военно-историческая реконструкция Военно-монашеские ордена Вольфганг Акунов Выставки Германская империя Гражданская война Декабристы Донское казачество Древняя Русь Екатерина II Инфантерия История полков Кавалерия Казачество Крымская война Наполеоновские войны Николаевская академия Генерального штаба Оружие Отечественная война 1812 г. Офицерский корпус Пажеский корпус Петр I Покорение Кавказа Польская кампания 1831 г. Просто Большевизм Революционные войны Российская Государственность Российская империя Российский Императорский флот Россия сегодня Русская Гвардия Русская Императорская армия Русская армия Русско-Австро-Французская война 1805 г. Русско-Прусско-Французская война 1806-07 гг. Русско-Турецкая война 1806-1812 гг. Русско-Турецкая война 1828-29 гг. Русско-Турецкая война 1877-78 гг. Русско-японская война 1904-1905 гг. Фортификация Французская армия


Военно-историческая реконструкция

ПЕЧАТАТЬ ПОЗВОЛЕНО

съ тъмъ, чтобы по напечатанiи, до выпуска изъ Типографiи, представлены были въ Цензурный Комитет: одинъ экземпляръ сей книги для Цензурного Комитета, другой для Департамента Министерства Народного Просвъщения, два для Императорской публичной Библiотеки, и один для Императорской Академiи Наукъ.

С.Б.П. Апреля 5 дня, 1817 года

Цензоръ, Стат. Сов. и Кавалеръ

Ив. Тимковскiй






{sape_teaser}



Поиск по материалам сайта ...
Общероссийской общественно-государственной организации «Российское военно-историческое общество»
Проголосуй за Рейтинг Военных Сайтов!
Сайт Международного благотворительного фонда имени генерала А.П. Кутепова
Книга Памяти Украины
Музей-заповедник Бородинское поле — мемориал двух Отечественных войн, старейший в мире музей из созданных на полях сражений...
Top.Mail.Ru