КРЕСТ ПРОТИВ ПОЛУМЕСЯЦА
КРЕСТ ПРОТИВ ПОЛУМЕСЯЦА.
БОРЬБА «ЛАТИНЯН» с «АГАРЯНАМИ» ЗА БЛИЖНИЙ ВОСТОК.
ОГЛАВЛЕНИЕ
РАЗДЕЛ I. ПРЕЛЮДИЯ
Зачин
Глава 1. Становление Иерусалимского королевства «франков»
РАЗДЕЛ II. ВОЕННОЕ ДЕЛО «ЗАМОРЬЯ»
Глава 2.«Франки», турки и…троянцы
Глава 3.Сражение как литургическое действо
Глава 4. Герои военной мистерии
РАЗДЕЛ III. ПУТЬ К «РОГАМ ХИТТИНА»
Глава 5. Союзы, войны и скандалы
Глава 6. Аббат Бернар и Второй Крестовый поход
Глава 7. «Счастливчик» Балдуин III
Глава 8. Египетские авантюры Амальрика
Глава 9. «Канны» крестоносцев
РАЗДЕЛ IV. ЖИТЬЕ-БЫТЬЕ В «ЗАМОРСКОМ КОРОЛЕВСТВЕ»
Глава 10. «Латиняне» в «Утремере»
Глава 11. Военно-духовные ордены как «государства в государстве»
Глава 12. Встреча Запада с Востоком
РАЗДЕЛ V ФИНАЛ В КРОВАВЫХ ТОНАХ
Глава 13. Бесславная кончина
РАЗДЕЛ I
ПРЕЛЮДИЯ
Если кому-либо моя работа покажется никуда не годной или не отвечающей ожиданиям, я все же буду удовлетворен тем, что сделал все, что было в моих силах.
(Бернар Клервосский. «Похвала новому рыцарству»).
«Истинная война — война религиозная; она ведет прямо к гибели, и безумие людей проявляется во всей своей полноте. Многие войны, в особенности те, которые вызваны национальной враждой, относятся к тому же разряду, и это настоящие поэмы»
(Новалис. «Генрих фон Офтердинген»)
ЗАЧИН
Возникновение и распространение Ислама-Христианские паломники и Крестовые походы-Первый Крестовый поход
1.Возникновение и распространение Ислама
«Выступят порождения драконов Аравийских на многих колесницах и с быстротою ветра понесутся по земле, так что наведут страх и трепет на всех, которые услышат о них».
(Третья книга Ездры, 15. 29)
С появлением пророка новой, крайне воинственной, религии, Ислама — это слово в переводе с арабского означает «покорность» (Богу) — Магомета, или, точнее, Мухаммеда (буквально: «достохвального»; так был прозван своими арабскими последователями житель города Мекки Абу аль-Касим бен Абдаллах ибн Абд аль-Муталлиб ибн Хашим из древнего рода Хашимитов, входившего в племя корейшитов) изменились весь ход истории и весь облик «Леванта» (Ближнего Востока).
Ислам (неофициальной эмблемой которого стало «знаменье луны» — полумесяц, заимствованный исповедниками новой веры из символики древних восточных, и в том числе — арабских культов) как бы наложился на все предшествовавшие ему древние культуры и народности Востока, и, после утверждения своего господства над ними, дал им новый Закон, изложенный в Священной Книге мусульман — Коране («Благородном свитке»). В 622 году Христианской эры произошло бегство (арабск.: Хиджра) пророка Мухамммеда из его родного города Мекки (где ему угрожала кара за проповедь нового вероучения) в город Ятриб (Медину), издавна конкурировавший с Меккой (не зря говорят, что нет пророка в своем отечестве). А к моменту смерти Магомета в 632 году Христианской эры (или 10 году Хиджры, по новому мусульманскому летоисчислению) пророк, окруживший себя необычайно фанатичными и храбрыми людьми, порвавшими ради него все семейные и родоплеменные связи, был уже повелителем всего Аравийского полуострова. Его воины (охваченные религиозным пылом «провозвестников нового мира», уже имевшие многолетний опыт службы в войсках соседних государств, с которыми теперь вознамерились воевать) устремили свои взоры как на зороастрийский, или маздаяснийский, Эраншахр (Иран), так и на Христианский Запад, намереваясь нести на остриях мечей учение своего пророка и туда. Халиф (наместник пророка) Омар, или Умар, друг и советник Мухаммеда, в 638 году вступил в Иерусалим.
По авторитетному мнению академика Льва Николаевича Гумилева, мусульманская религия представляет собой, в сущности, вариант раннего, дособорного Христианства, почерпнутого мекканцем (и, соответственно, провинциалом) Мухаммедом из разговоров, в том числе и с караванщиками и купцами, приходившими в торговые города Аравии, включая его родную Мекку, из богатых мегаполисов тогдашнего средиземноморского мира — метрополий Восточной Римской («Византийской») империи (или, по-гречески, «Ромейской василии» — «Римского царства») — Пальмиры (древнего Тадмора), Антиохии и Иерусалима. То Христианство, которое они проповедовали, было особой христианской ересью — савеллианством, или учением Павла Самосатского (проповедью строгого единобожия, согласно которому Иисус был человеком, пророком, но не Богом Сыном, единосущным Богу Отцу) и модализмом (учением о проявлении Единого Бога в разных лицах — в отличие от утвержденного Никейским Вселенским собором Христианской Церкви учения о Нераздельной и Неслиянной Божественной Троице). Это учение было отвергнуто еще Никейским собором как ложное, но сохранилось и после Никейского собора в Сирии и Аравии. Приняв эту христианскую ересь за подлинное Христианство, Мухаммед счел современных ему православных христиан, верующих в Бога-Троицу, многобожниками (или, конкретнее — троебожниками), а себя проповедником истинной веры в Единого Бога Ибрагима (Авраама), Исхака (Исаака) и Якуба (Иакова), искаженной как современными ему талмудистами-иудеями, так и христианами господствующей у ромеев-«византийцев» православной Церкви (в ту пору православную веру исповедовали христиане не только Востока, но и Запада; разделение Христианской Церкви на римско-католическую и греко-кафолическую, или греко-православную, произошло лишь в 1054 году, да и после этого официального акта взаимного отлучения от Церкви папы римского и патриарха Константинопольского, еще долго носило формальный характер).
Говоря об Исламе как религии и об изначально присущем этой религии стремлению к экспансии, необходимо учитывать следующее обстоятельство.
С точки зрения Ислама весь обитаемый мир подразделяется на три «области»:
1)«Дар-аль-Ислам»;
2)«Дар-аль-Харб»;
3)«Дар-ас-Сульх».
Это три «области», модель которых определяет три «подобласти», особый правовой, морально-нравственный и гуманитарный режим действий.
«Дар-аль-Ислам» — это область, в которой проживает наднациональная мусульманская община («умма»). В этой области все устроено в соответствии с Божественными установлениями («волей Аллаха»).
«Дар-аль-Харб» — это область, в которой мусульмане живут под властью немусульман («кяфиров» или «гяуров», то есть «неверных»). Там (выражаясь современным языком) «не действует обычное международное гуманитарное право». Война в этой области ведется по особым законам. Пленных брать не обязательно. Дозволено брать в заложники женщин, детей и стариков и торговать ими.
«Дар-ас-Сульх» — область, в которой (пока) нет мусульман. В отношении этой области следует в течение десяти лет соблюдать перемирие, после чего необходимо рассмотреть, что делать с данной территорией, как ее захватить и освоить.
В эпоху, предшествовавшую периоду Крестовых походов, Христианский мир стоял перед крайне опасной (для всякого верующего христианина, озабоченного не только земным существованием своей бренной телесной оболочки, но и спасением своей души) перспективой постепенного освоения и захвата мусульманскими завоевателями.
Как писал Сергей Сергеевич Аверинцев:
«Такие земли, как Сирия, где впервые было произнесено слово „христианин“ (Деян. 11:26), Малая Азия, церкви которой символизируют в Апокалипсисе все христианство мира (Откр. 1:11 и далее), Египет, где в пустыне впервые созрело христианское монашество, а в Александрии — христианское любомудрие, наконец, Северная Африка, где христианство впервые заговорило по-латыни, — все были отняты исламом…» («Христианство в ХХ веке»).
К 700 году по Рождестве Христовом Сирия, Палестина, Египет и Северная Африка (принадлежавшие православной Восточной Римской, или «Византийской», империи — Романии) оказалась под властью арабов-мусульман, сломивших сопротивление «византийских» войск и североафриканских берберских племен. Сообразив, что надо дать выход энергии с трудом подчиненных берберов, арабские завоеватели бросили их на завоевание Христианской Испании под командованием полководца Тарика. Через одиннадцать лет арабы и обращенные в ислам берберы («мавры») захватили обширные территории в Испании, а в двадцатые годы того же VIII века мировая мусульманская держава –Халифат — уже простиралась от Пиренеев и Луары до Индии и Китая. В 732 году Христианской эры домоправитель (майордом, лат. «maiordomus») франкского царя из дома Меровингов Карл Мартелл с величайшим напряжением сил разгромил в битве при Пуатье мусульманское войско перешедшего Пиренеи арабского вали (правителя) Испании Абд ар-Рахмана. Хотя мусульмане еще долгое время после этого нанесенного им поражения продолжали терроризировать своими набегами Христианскую Европу (в особенности — Италию, которую постоянно опустошали, чуть не взяв в 846 году сам «Вечный город» — «Первый (Ветхий)» Рим-на-Тибре — резиденцию предстоятеля Христианской Церкви Запада — римского понтифика-папы), шок от неудачи при Пуатье настолько врезался им в память (вероятно, даже на генетическом уровне), что они впредь стали называть всех западных христиан (именовавшихся «латинянами», поскольку богослужение у них велось на латыни — разговорном языке западной части некогда единой Римской империи), противостоявших им на полях сражений, «франками» (со временем на развалинах распавшейся Франкской державы образовались Франция, Германия и ряд других Христианских европейских государств, некоторые из которых существуют и поныне).
Почти одновременно, в 751 году, мусульманскому экспедиционному корпусу арабского полководца Зияда ибн Салиха удалось, при поддержке тюркского племени карлуков, или харлуков (обратившихся в Ислам), нанести поражение армии китайской империи Тан и положить конец претензиям китайцев на Среднюю Азию, превратившуюся в мусульманский регион (хотя и не сразу).
В результате всех этих завоеваний и побед адептов веры, проповедуемой пророком Мухаммедом, западная граница «державы правоверных» — Арабского Халифата — в VIII веке от Рождества Христова отстояла от ее восточной границы на более чем пятнадцать тысяч километров. Халифат значительно превышал по своим размерам все предшествующие ему в мировой истории великие державы — Древнеперсидское царство Ахеменидов, государство Александра Македонского, Сирийское царство Селевкидов, Парфянское и Кушанское царства, Римскую империю и Новоперсидскую державу Сасанидов (Эраншахр, или Иран).
В завоеванных и исламизированных ими в первую очередь силой меча (и уж во вторую очередь — силой проповеди) странах мусульманские завоеватели столкнулись с высокоразвитыми культурами, которые были ими сохранены и использованы себе на потребу. Речь шла о древнейших в мире культурах, слившихся воедино благодаря влиянию древних греков и римлян, и позднее заложивших основу всей Христианско-европейской культуры и цивилизации. Один из крупнейших культурных центров Древнего Мира и раннего Средневековья располагался в Междуречье (между реками Тигром и Евфратом), другой — в Египте. Территории, расположенные между ними, являлись желанным яблоком раздора между господствовавшими в «Леванте» (на Ближнем Востоке) державами. Это состояние могло оказаться для них чрезвычайно опасным в случае, если бы Междуречье (Двуречье, Месопотамия) и Египет оказались под властью одной державы, проводящей единую политику.
Во все времена, как тогда, так и ныне, библейская Святая Земля — Палестина — в такой ситуации оказывалась как бы между двумя жерновами. Сегодня мы даже не можем представить себе, насколько богатой и процветающей была эта неоднократно перемалываемая беспощадными жерновами истории страна, некогда текшая, по выражению папы римского Урбана II, «млеком и медом», поскольку ее хозяйство, вследствие многочисленных войн, не прекращающихся и поныне, пришло за последние столетия в глубокий упадок, причем оказалась практически уничтоженной древняя оросительная система, а население было поставлено на грань вымирания. В эпоху поздней Римской империи в этой нынешней «священной пустыне» располагалось бесчисленное множество древних городов с сотнями тысяч жителей.
Уже тогда в Сирии и Палестине существовали блестящие высшие школы — центры утонченного образования, в полной мере унаследовавшие культуру и науку поздней Античности. В «византийскую» эпоху даже земли вокруг нынешнего Багдада — столицы Ирака — были населены христианами — как православными, так и верующими, принадлежавшими к другим древним Христианским Церквям. Армения, Месопотамия, Палестина, Сирия и Египет были землями, на которых раньше всего утвердилось Христианство.
Как писал академик Лев Николаевич Гумилев в своем известном «Апокрифическом диалоге», арабы в VII–VIII вв. расправлялись с персами, армянами, испанскими вестготами, берберами, а согдийцев — культурный и богатый народ — уничтожили так, что от них остались только реликты в недоступных горах Гиссара и Западного Памира.
Тем не менее, хотя исламское завоевание не обошлось без неизбежных в таких случаях жестокостей, новые владыки «Леванта» — Ближнего Востока — очень скоро приспособились к изменившейся ситуации и всего через несколько поколений полностью растворились в местном населении. До самого начала эпохи Крестовых походов в «Леванте» существовало бесчисленное множество мелких государств, не имевших между собой ничего общего, кроме мусульманской веры, шариатского (исламского) права и арабского языка. Этот официальный государственный и священный язык, на котором велось судопроизводство и был записан Коран, объединял все исповедовавшие ислам народы от Индии до Испании и превращал их всех в «арабов» — членов единой мусульманской общины (упомянутой выше «уммы»), независимо от происхождения и даже разговорного языка.
На Христианском Западе всех мусульман именовали «магометанами» (по основателю их религии Мухаммеду-Магомету), «сарацинами» (по названию одного из мелких арабских племен, известного еще древним римлянам и игравшего определенную роль в бесконечных войнах между Римом, с одной, и аршакидской Парфией, а позднее — сасанидской Персией, с другой стороны), «агарянами» (в честь Агари — наложницы библейского патриарха Авраама, или Ибрагима, родившей ему сына Измаила) или же «измаильтянами» (в честь вышеупомянутого Измаила, считавшегося прародителем всех кочевых племен Аравийского полуострова — не путать с измаилитами-исмаилитами — приверженцами одной из мусульманских сект!).
У мусульман в пору их пассионарного взлета (если использовать терминологию Л. Н. Гумилева), казалось, было то, чего тогда так не хватало Христианскому Западу — чувство единства и относительно спокойного существования. На протяжении столетий мирной жизни во многих мусульманских, или «сарацинских», землях культура достигла высочайшего расцвета. Жители мусульманских городов — потомки арабских завоевателей, слившиеся с насильственно исламизированным местным населением — стали настолько изнеженными, что предпочитали вести военные действия руками наемных воинов (преимущественно тюркского происхождения).
В эти издревле густо населенные земли постоянно совершали вторжения все новые чужеземные завоеватели, приходившие чаще всего из глубин Азии. Однако, осев на завоеванных территориях, они, как уже было сказано выше, в скором времени утрачивали свой воинственный дух. Знамя пророка (какого бы оно ни было цвета — зеленого омейядского, черного аббасидского или белого фатимидского), выпав из ослабевших рук арабов, удивительно быстро давших развратить себя благами цивилизации, было подхвачено руками омусульманившихся персов, берберов, тюрок, курдов и других народов, утвердивших его «у стен недвижного Китая», на жарком полуострове Малакка и островах Индонезии, на берегах древней реки Ра-Итиль среди волжских булгар и в других, весьма отдаленных от Мекки и Медины, местах. Жители мусульманского «Леванта» обладали превосходным вооружением, что не удивительно, ибо они были знакомы со всеми видами металлов и металлообработки. Им давно был известен и порох (через китайцев), хотя они еще не использовали его для стрельбы.
Подобно «франкским» рыцарям, «сарацинские» фарисы носили панцирные рубашки, под которые поддевали стеганые войлочные куртки. Огромной популярностью пользовались спортивные состязания всех видов, упражнения с оружием, скачки и поединки между всадниками, покрытыми броней. По мнению некоторых исследователей, турниры были переняты западным рыцарством именно от «сарацинских» фарисов в эпоху Крестовых походов (так же, как сами арабы в свое время переняли их у персидских витязей Сасанидской эпохи), в то время, как в предшествующую эпоху под словом «турнэ» на Западе понимали не воинские ристания, не поединки с оружием, а обычные конные состязания, вроде скачек. Иные гербоведы находят истоки позднейшей западной рыцарской геральдики именно в исламской военной культуре (несмотря на существовавший у мусульман запрет на изображения животных и людей; впрочем, данный запрет соблюдался далеко не всегда и не повсеместно).
К Х веку п.Р.Х. политический распад некогда единой духовно-светской державы мусульман — Арабского Халифата — стал свершившимся фактом (то же самое фактически произошло и на Христианском Западе с основанной франкским царем Карлом Великим и возобновленной германским королем Оттоном Великим «Священной Римской империей»). За халифами осталась, главным образом, духовная власть над формально по-прежнему считавшейся единой «нацией ислама» — упомянутой выше «уммой», реальная же политическая власть перешла в руки султанов.
Слово «султан» — арабского происхождения и означает «единство власти». В священной книге мусульман Коране — «Благородном Свитке» — слово «султан» используется для обозначения отвлеченного понятия власти как таковой. Именно в этом смысле следует понимать приписываемое пророку Мухаммеду изречение (хадис): «Султан есть тень Бога на земле, и у него ищет убежища всякий обиженный».
Впоследствии однако султаном стал именоваться в мусульманском мире всякий представитель светской власти, в противоположность имаму (религиозному авторитету). Впервые слово «султан» в этом новом, персонифицированном, смысле, было употреблено историком Табари по отношению к Муваффаку, брату халифа аль-Мутамида в 876 году.
После 946 года Христианской эры, когда мусульманские военачальники иранского происхождения — Буиды, или Бувайхиды — лишили багдадских халифов из Аббасидской династии (правивших под черным знаменем) светской власти, сделавшись при них наследственными верховными главнокомандующими всех войск Халифата, «султанами» стали называть всех светских правителей, независимо от размеров контролируемой ими территории. Сами Буиды, фактически превратившие арабский халифат Аббасидов, от которого откололись Египет (с Северной Африкой) и Испания (там образовались собственные халифаты — Каирский халифат измаилитов-Фатимидов в Египте и Северной Африке под белым знаменем и Кордовский халифат наследников прежней династии Омейядов в Испании под зеленым знаменем), в возрожденную (на новой, мусульманской основе) Иранскую державу — Эраншахр -, присвоили себе старинный титул персидских владык из династии Сасанидов — «шахиншах ал азам» (по-арабски: «малик ал-мулук»), то есть «царь царей» («император»).
С середины XI века п. Р.Х., когда туркменские племена-огузы (ставшие известными под именем турок-сельджуков), свергнув власть Буидов и заняв их место светских владык при бессильных аббасидских халифах Багдада, установили свою власть на большей части Арабского Халифата (после чего, в свою очередь, достаточно быстро иранизировались), «султанами» стали называть себя только главы независимых династий (например, династии Сельджукидов), в то время как их родственники и вассалы должны были довольствоваться более скромным титулом «царь» (по-арабски: «малик», по-персидски: «шах»).
Скажем теперь несколько слов о взаимоотношениях между христианами «Леванта» и мусульманскими завоевателями. Чем дольше адепты этих двух религий жили бок о бок друг с другом, тем большую терпимость они проявляли друг к другу. Дело зашло так далеко, что практически все государственные должности (кроме должности «кадия», то есть судьи, остававшейся привилегией исключительно мусульман) оказались доступными для исповедника любой религии. Мусульманские владыки имели даже визирей (первых министров), исповедовавших иудейскую веру. Поэтому приток христианских паломников в Иерусалим, не иссякавший никогда, долгое время был желанным для мусульман — хотя бы из-за денег, получаемых ими от паломников.
В XI веке Христианские святыни Иерусалима (или, по-арабски — Аль-Кудса) посещало до двадцати тысяч паломников ежегодно. Порой в магометанских городах даже строили новые Христианские церкви. Многие Христианские монастыри пользовались среди мусульман (все более проникавшихся, с момента прихода к власти иранизированных Аббасидов, духом иранской, персидской культуры винопития) большой популярностью, поскольку монастырские виноделы занимались распивочной торговлей запретным для магометан вином. С другой стороны, мусульмане нередко тоже совершали паломничества и посещали Христианские церкви поклониться выставленным там реликвиям.
2.Христианские паломники и Крестовые походы.
Иерусалим, Иерусалим, горькая моя мечта.
Иерусалим, Иерусалим, Город моего Христа.
Иерусалим, Город городов, колыбель былых слав,
Припади к Христу, Он принять готов, не помянет язв, зла.
(Иеромонах Роман Матюшин. «Иерусалим»).
Глубинный смысл паломничества в Святую Землю заключается в стремлении христиан посетить места земной жизни Спасителя. Паломничества начались еще в самую раннюю эпоху существования Христианства. Паломники (пилигримы) прибывали в Палестину изо всех стран, где только существовали христианские общины. Слово «пилигрим» происходит от латинского слова «перегрин», peregrinus, то есть «странник». Соответствующее ему русское слово «паломник» — от обычая странников в Святую Землю привозить оттуда пальмовые ветви, которые они затем хранили под образами и с которыми ходили, вместо заменявших их в холодных северных странах ветвей вербы, в церковь в День Входа Господня в Иерусалим (известный на Руси в просторечии как «Неделя Ваий», или «Вербное воскресенье»).
Огромное значение для всего Христианского мира имело паломничество в Палестину Святой Равноапостольной Елены, матери римского императора Константина I Великого, основателя Константинополя — новой имперской столицы на Босфоре. Царица Елена не только посетила все места земной жизни и деятельности Христа, но и немало способствовала распространению почитания святых мест среди христиан Римской империи. Она оказалась, так сказать, самой удачливым археологом античного мира, ибо в поисках реликвий Страстей Господних по приказанию царицы был раскопан Голгофский холм — место казни Спасителя — и были удалены все постройки, закрывавшие Живоносный Гроб Господень.
Дело в том, что древнеримский император Элий Адриан, подавивший второе антиримское восстание иудеев (132-135 гг. п. Р.Х.) и переименовавший разрушенный римлянами Иерусалим в Элию Капитолину (прежнее название было возвращено Святому Граду лишь после просвещения Римской империи светом истинной, Христианской, веры), приказал насыпать поверх Голгофы террасу и построить прямо над Гробом Господним языческий храм богини Венеры (Афродиты). Но проживавшая в Элии-Иерусалиме древнехристианская община не забыла, где расположено место, на котором разыгралась Божественная драма. Благодаря тому, что эта изустная традиция оказалась сохраненной, Святая Елена смогла произвести свои раскопки в нужном месте. Чтобы сделать Гроб Господень доступным взорам всех христиан, Святой Равноапостольный царь Константин I Великий повелел построить над Живоносным Гробом молитвенный дом, позднее превратившийся в Храм Гроба Господня. Невзирая на все превратности судьбы, Храм Святого Живоносного Гроба Господня на протяжении тысячелетий остается главной святыней всех христиан мира. Не удивительно, что именно ей в первую очередь и стремились поклониться паломники в Святую Землю.
Однако императрица Елена обрела еще и другую реликвию, обладавшую величайшей ценностью в глазах всех христиан — Истинный Крест (лат.: Vera Crux), на котором Христос сам принес себя в жертву за страждущее человечество. Неподалеку от скального грота (кувуклии) были найдены три Креста с гвоздями. Нашедшие их не сомневались в том, что обрели в их числе и Истинный Крест. Радость обретших Кресты была поистине неописуемой, тем более, что они были уверены, что определили среди трех Крестов Истинный. Все это, конечно, легенды. Исторические корни обретения Святого Истинного Креста скрыты во мраке времен. Императрица Елена послала частицу Истинного Креста своему венценосному сыну в Константинополь, а большую часть Честного Креста, оправив ее в серебро, отдала на сохранение в храм Живоносного Гроба Господня.
С тех пор эта реликвия, наряду с самим храмом Гроба Господня и с другими святынями, стала предметом почитания и поклонения всех христиан Востока и Запада. В истории Крестовых походов Честной Крест играл совершенно выдающуюся роль. Так, например, в решающей битве армии Иерусалимского королевство с султаном Египта и Сирии Салах-ад-Дином (Саладином) у «рогов Хиттина (Хаттина)» в 1187 году «латинский» епископ Акрский нес эту священную реликвию перед всем «франкским» войском, пока она не попала в руки сарацин после сокрушительного поражения армии крестоносцев.
Один из гвоздей, которыми Спаситель был прибит к Голгофскому Кресту, императрица Елена повелела вделать в свою корону, вместе с Частицей Святого Животворящего Креста. Другой Голгофский гвоздь был подарен благочестивой царицей своему державному сыну — императору Константину I Великому, повелевшему вделать его в уздечку своего коня. Но довольно об этом…
Когда арабы-«сарацины» в 637 году отняли Палестину у василевсов (царей, то есть императоров) православной Восточной Римской империи — «Византии» -, паломничества к святым местам не прекратились. Правда, сарацины переделали некоторые церкви в мечети и подвергли Христианский культ определенным ограничениям, однако они не чинили никаких препятствий христианским паломникам.
И лишь в 969 году, когда власть над Египтом и Палестиной перешла к халифам измаилитской (то есть еретической, с точки зрения правоверных мусульман-суннитов, и даже якобы имевшей иудейское происхождение) династии Фатимидов (поднявшим над своими владениями белое знамя), последние стали препятствовать паломничеству христиан в Святую Землю. Христиан начали притеснять, угнетать, а с паломников к святым местам взимать специальный налог. Так, в 1009 году египетский халиф-измаилит Хаким приказал разрушить православный иерусалимский Храм Живоносного Гроба Господня.
В связи с этим кощунством папа римский даже выступил с проповедью «священной» войны против мусульман (хотя вообще-то идея священной войны — «джихада» — была изначально свойственна не Христианскому, а как раз мусульманскому вероучению). Затем (после бесследного исчезновения «безумного» измаилитского халифа Хакима) положение христиан в Святой Земле снова несколько облегчилось, но только на время, пока из Центральной Азии в Палестину через Багдад не вторглись упомянутые выше тюрки-туркмены, именовавшиеся, в честь своего первого предводителя Сельджука, турками-сельджуками.
Именно появление в Земле Воплощения турок-сельджуков и связанные с их вторжением сложности, возникшие перед христианскими паломниками, послужили непосредственным поводом к началу Крестовых походов. Подлинным шоком для всего Христианского мира стала судьба крупнейшего паломничества XI века, проходившего под предводительством архиепископа Майнцского и епископов Бамбергского, Регенсбургского и Утрехтского, за которыми в Святую Землю последовало от семи до двенадцати тысяч паломников. В соответствии с давней традицией, пилигримы не имели при себе никакого оружия. Воспользовавшись этим, сельджуки напали на беззащитных паломников и ограбили их, а многих ранили и даже убили.
И тогда в возмущенных христианских сердцах и умах зародилась мысль о необходимости вырвать из рук «неверных» землю, освященную земным пребыванием Спасителя.
К тому же Иерусалим был важен для христиан не только как место страданий и Гроба Спасителя, но и с учетом их мистических представлений об Иерусалиме Небесном. Последний как бы отбрасывал на земной Иерусалим небесный отблеск Горнего Мира. Менее образованные крестоносцы попросту ассоциировали Иерусалим Земной с Иерусалимом небесным, то есть с раем. Побывать в Иерусалиме, а тем более завершить там свой жизненный путь, означало для них побывать в раю, или попасть в рай после смерти. Насколько эта кажущаяся сегодня многим из нас странной идея привлекала поначалу лишь мирных паломников, а затем и «вооруженных пилигримов»-крестоносцев, со всей очевидностью явствует из дошедших до нас слов проповеди, произнесенной епископом Венецианским Энрико перед своими земляками, собравшимися 25 июня 1100 года у Святого Живоносного Гроба Господня.
Епископ напомнил пилигримам о чувстве безграничной благодарности, которое каждый христианин должен испытывать к Господу, выполнившему в отношении Новозаветного народа Божия обетования, данные Им народу Божьему в Ветхом Завете: «…ибо ныне вступили мы в Святыню Господа, однако что пользы в том, чтобы войти в Иерусалим земной и в рукотворный Храм, если христиане не станут также частью общины Иерусалима небесного, незримого Храма Царства Божия…».
Существовало, впрочем, еще одно обстоятельство, имевшее огромное значение. Одновременно с захватом турками-сельджуками власти над Палестиной христианская «Византия» подверглась нашествию кочевых тюркских орд племенного союза канглы — пацинаков (пацинакитов), или баджанаков (известных русским под именем «печенегов», которых «византийцы» на манер античных эллинов именовали, по старой памяти, «гуннами» или даже «скифами»), и нападениям воинственных горных племен, которым она оказалась не в состоянии сопротивляться. Попавший в безвыходное положение восточноримский император Алексей I Комнин обратился к папе римскому Урбану II (годы понтификата: 1088-1099) с предложением возобновить переговоры о церковной унии (объединении, или, выражаясь точнее, воссоединении) «Византии» с Римом. Соответствующее письмо константинопольского василевса римскому папе сохранилось в архивах Ватикана. При этом «византийский» самодержец, однако, стремился прежде всего получить с Запада военную помощь.
На Христианском Западе же эпоха классического христианского религиозного сознания приближалась к своему апогею. Власть и авторитет папства укреплялись от папы к папе. Они начинали свои послания — ни много, ни мало! — словами: «Мы, Святой Петр (!!! — В.А.), повелеваем…»! В конце концов, папа римский Иннокентий III (годы понтификата: 1198-1216) почувствовал себя достаточно могущественным для того, чтобы сделать следующее заявление:
«Господь предал во власть Петра не только всю Церковь, но и весь мир». С той поры папы римские, как символ этой двойной, духовной и светской, власти, стали носить тиару с двойной короной.
При папе римском Григории VII (годы понтификата: 1073-1083) данный процесс вступил в свою решающую фазу. Григорий (носивший до своего избрания римским Великим понтификом имя Гильдебрандт) бывший монах бургундского Клюнийского монастыря, центра реформ, направленных на обновление и упорядочение Западной Церкви, призванный папой Львом IX (годы понтификата: 1049-1054) в Рим, стремился к осуществлению идеи Царства Божьего на земле под руководством папы римского, требуя ото всех духовных и светских властей безусловного подчинения папе, как наместнику (викарию) Христову на земле. Его целью было устроение Христианского сообщества таким образом, чтобы руководство им осуществляла только папская власть.
Сам папа римский Григорий VII, прозванный «святым сатаной», формулировал свою мысль следующим образом: «Апостольская (папская — В.А.) власть подобна солнцу, а королевская власть — луне. Подобно тому, как луна светит отраженным светом солнца, так императоры, короли и князья властвуют лишь по воле папы, а папа — по воле Божьей. А посему власть папского престола неизмеримо больше власти тронов. Король ниже папы, подчинен ему и обязан ему послушанием, ибо папа наместник самого Бога по воле Божьей, и все подчинено ему».
В 1075 году был обнародован так называемый «Папский диктат» (лат. «dictatus papae»), содержавший двадцать семь статей, согласно которому одному только папе римскому принадлежало право назначения, смещения и перевода с одной кафедры на другую епископов, разрешения правовых споров, созыва церковных Соборов, суда и наложения на императора и князей церковных наказаний, освобождения подданных от присяги верности императору или князю (в случае вступления таковых в конфликт с папской властью; последнее на языке папских декретов именовалось «неправедностью»!), возложение на императора короны и других знаков отличия. Согласно Диктату, никто не имел права судить папу, а все князья должны были целовать его башмак в знак того, что только папа римский является «наместником (заместителем) Иисуса Христа на Земле», или даже «Вице-Христом» (лат.: «Vice-Christus»)!
Согласно утверждениям папы Григория VII, все государи являются непосредственными вассалами «апостольской кафедры» (римской курии, или папского престола), из рук представителя которой получают на ленных началах княжеское, королевское и императорское достоинство и право, принося папе римскому ленную присягу. Таким образом, монархическая власть лишалась всякого наследственного характера, и ни один христианский император или король не был вправе передавать свою власть по наследству, если против этого возражала римская курия — папское правительство.
Папа римский Бенедикт XI, не менее властный и амбициозный, чем Григорий VII, даже появлялся перед верующими, опоясанный мечом и с золотыми шпорами, предшествуемый монахом, несшим два меча, как символы высшей светской и духовной власти папы римского над всем миром, под возгласы: «Вот, здесь два меча!» (Лк. 22б 38), и обращался к пастве со словами: «Аз есмь кесарь, аз есмь император» (лат.: «Ego sum Caesar, ego sum Imperator»)!
При коронации королей Христианского Запада читалась булла папы Бонифация VIII «Unam Sanctam» («Всякая тварь подчинена Папе»), в которой говорилось:
«Итак, оба меча находятся в обладании Церкви, и духовный, и материальный. Но второй должен употребляться за Церковь, а первый — Церковью; один рукой священника, другой — рукой царей и воинов, но по приказанию Церкви в покорность ей. Надобно ведь, чтобы один меч был под другим, и светская власть подчинялась духовной… Духовная власть должна устанавливать земную и судить ее, если она окажется недоброй… Посему, если уклонится с правильного пути земная власть, ее будет судить духовная. Поистине римскому первосвященнику подчиняется всякое человеческое существо, и мы объявляем, утверждаем, определяем и возвещаем, что сие необходимо для спасения (души — В.А.)».
Этим претензиям римских пап на абсолютную верховную духовную и светскую власть, однако, изначально противостояли претензии королевской и императорской власти, носившей сакральный характер еще со времен Константина I Великого. Именно при этом римском императоре (которого, как основателя «Нового Рима» — Константинополя, именовавшегося на Руси Царьградом или Цареградом — с полным правом можно считать подлинным создателем Восточной Римской — «Византийской» — империи) была разработана теория Христианского государства.
На первом, созванном по воле Святого Равноапостольного царя Константина, Никейском Вселенском соборе Христианской Церкви 325 года была провозглашена идея о Римской империи (тогда еще единой) как Христианской державе и о римском императоре как носителе не только верховной светской, но и верховной духовной власти. С тех пор — то есть задолго до римского папы! — римский (а позднее — восточноримский) император-автократор официально рассматривался своими подданными, в том числе и духовного звания, как наместник Бога на земле.
После формального восстановления (с подачи папы римского) Западной Римской империи франкским царем Карлом Великим в 800 году, претензии на подобное же отношение со стороны своих подданных стали высказывать и имевшие германское происхождение императоры так называемой «Священной Римской империи», а затем — пришедшей ей на смену «Священной Римской империи германской (тевтонской, или немецкой) нации» (лат.: Sacrum Imperium Romanum Nationis Teutonicae)… Правда, восточноримские императоры (василевсы-автократоры) не признавали претензий Запада на римское наследие, ссылаясь на то, что воин из племени скиров (а по другим сведениям — герулов, или эрулов) Одоакр (Отакер, или Оттокар), начальник германских телохранителей последнего западноримского императора Ромула Август (ул)а, сместив его с престола в 476 году, заставил римский сенат официально постановить, что западной части Римской империи отныне не нужен собственный император, и что Римская (Ромейская) держава, после ста лет разделения, вновь имеет только одного и истинного императора — на Востоке, в «Новом Риме», то есть в Константинополе.
После принятия сенатом Первого, или Ветхого, Рима данного судьбоносного постановления, Одоакр, удовольствовавшись для себя «скромным» званием правителя Италии — под верховным главенством константинопольского императора -, отослал тому в «(Новый) Рим»-Константинополь отнятые им у отрешенного от власти Ромула Август (ул)а знаки императорской власти — диадиму (венец, или корону) и багряницу (пурпурную мантию), заявив при этом, что «как на небе есть только одно солнце, так и на земле должен быть только один император — владыка всех народов». Таким образом, 476 год п. Р.Х., воспринимаемый нами как «год падения Западной Римской империи», воспринимался современниками событий, наоборот, как год восстановления целостности и единства Римской империи!
Правда, неблагодарный восточноримский император Зенон (Зинон) уничтожил Одоакра руками своего союзника, ост (ро)готского короля Теодориха (Феодориха), но и последний, в течение всего своего правления в Италии (493-526), правил именем константинопольского императора, чеканил на своих монетах его изображение и на всех публичных надписях ставил свое собственное имя только после императорского.
При восточноримском императоре Флавии Юстиниане I Святом (прозванном также Великим), строителе Софийского собора в Константинополе, правившем в первой половине VI века, был положен конец владычеству германцев-остготов в Италии, присоединенной к империи. «Первый (Ветхий) Рим» был снова подчинен «Второму (Новому) Риму» — граду Святого Равноапостольного царя Константина.
Вместе с Италией он оставался частью священной Христианской империи, пока римские папы, обуреваемые жаждой власти, не пришли к мысли о необходимости противопоставить Константинополю и Восточной Римской империи, как законной преемнице Древнего Рима и хранительнице истинной, православной веры, свою собственную, западную «антиимперию» во главе с франкскими царями.
Свергнув законную династию франкских царей из дома Меровингов, чей основатель и первый царь франков Хлодвиг (Хлодовек, Хлодовик или Кловий; впоследствии французские историографы стали считать его «первым королем французов» под именем «Людовика I», хотя официальным титулом всех королей Франции вплоть до Карла Х из династии Бурбонов, свергнутого Июльской революцией в 1830 году, оставался титул «царя франков», или, по-латыни, «rex francorum»), основывал свою власть на титулах римского патриция и консула, полученных им от (восточно)римского императора, приславшего ему из «(Нового) Рима» — Константинополя — корону и багряницу, помазанный на царство галльским духовенством, подчиненным православному Патриарху Константинопольскому, проводил политику в интересах (Восточной) Римской империи, узурпаторы Каролинги, в лице Карла Великого, короновались из рук папы римского царским венцом (императорской короной) Западной Римской империи — – короной давно не существующей державы, воссоединенной с Восточной Римской империей постановлением римского сената за три с половиной века перед тем! Папа римский Лев III на Рождество Христово 800 года провозгласил в римской базилике Святого Петра царя франков Карла «римским (а не франкским — как сказал бы Пушкин, „дьявольская разница“! — В.А.) императором Карлом Августом».
Так потомок узурпаторов франкской царской короны, не имевших в своих жилах царской — меровингской — крови, стал обладателем римского императорского титула, упраздненного римским же сенатом еще в 476 году! Причем Карл получил этот несуществующий титул из рук римского епископа-папы, который этим титулом абсолютно не вправе был распоряжаться! Тем не менее, преемники Карла Великого, западные («латинские» — ибо официальным языком их государства и богослужения считалась латынь — «язык Вечного Рима») императоры германского происхождения, рассматривавшиеся своими подданными как наследники и правопреемники владык древней Христианской Римской империи, считали себя вправе требовать решающего голоса не только в светских, но и в чисто религиозных вопросах, рассматриваемых западным духовенством в качестве своей безусловной прерогативы.
Символическим выражением этих претензий западных (псевдо)«римских» императоров было их елеопомазание в церковном алтаре («восьмое таинство») и возложение на них епитрахили (столы) — части Христианского священнического облачения — при коронации, или «помазании на царство», что подчеркивало духовно-священнический аспект императорской власти. В этом своем «первосвященническом» качестве западные (псевдо)«римские» императоры совершали инвеституру (назначение) имперских епископов и аббатов (игуменов, то есть настоятелей монастырей), вручая назначаемым ими церковным иерархам перстень и «пастырский» посох.
Вследствие столкновения претензий римских пап и «римских» императоров Запада одновременно на верховную светскую и духовную власть, между ними произошел конфликт всемирно-исторического значения — так называемый «спор об инвеституре». Своего пика этот конфликт достиг в момент, когда папа римский Григорий VII был объявлен низложенным римско-германским императором Генрихом IV на Вормсском синоде в 1076 году и, в свою очередь, отлучил этого императора от Церкви.
3. Первый Крестовый поход
Меть свои крепкие латы
Знаком Креста на груди
(Александр Блок. «Роза и Крест»).
Столкновения между римскими папами и римско-германскими императорами продолжались на протяжении десятилетий, поэтому Крестоносное движение, организованное по инициативе папы, первоначально не нашло большого отклика в германских землях. Римско-германский император и вельможи его империи были всецело заняты внутренними распрями. Бесконечные волнения в собственной стране не позволяли им участвовать в «вооруженных паломничествах» в Святую Землю.
Совсем иначе повел себя король Французский. Он охотно откликнулся на папский призыв, но не мог внести в Крестоносное предприятие особо существенного вклада из-за ограниченности сил и средств, находившихся в его распоряжении. Территория тогдашних владений французских королей ограничивалась лишь центральной и северо-восточной Францией. Бургундия и Лотарингия входили в «Священную Римскую империю» (Германию с прилегающими землями), а весь Запад сегодняшней Франции — во владения английских королей из Анжуйской династии Плантагенетов.
С наибольшим воодушевлением на призывы папского Рима идти освобождать Святую Землю от «неверных» откликнулись представители правящих кругов различных государств, основанных норманнами в Северной Франции, Англии, Ирландии, Южной Италии и на Сицилии. После проведения подготовительного церковного собора в Плацентии, или Пьяченце, куда также прибыли из «Нового Рима»-Константинополя посланцы василевса ромеев Алексея I Комнина с просьбой о военной помощи против «сарацин» (упомянутых нами выше омусульманившихся турок-сельджуков) и тюркского кочевого племени язычников-печенегов, представлявших к описываемому времени смертельную угрозу для самого существования «Второго Рима» на Босфоре, папа римский Урбан II произнес на Клермонском соборе Западной Церкви 27 ноября 1095 года крылатые слова: «Так хочет Бог!» (лат.: «Deus vult»), по сей день остающиеся девизом ордена рыцарей святого Гроба Господня.
К числу крестоносцев первого призыва принадлежали граф Раймунд Тулузский и Сен-Жильский (ветеран всемерно пропагандируемой и поддерживаемой папским престолом «священной» войны с маврами-«сарацинами» в Испании), брат короля Франции Филиппа I (двоюродного брата Великого князя Киевского Владимира Мономаха) — Гуго де Вермандуа и де Валуа (сын урожденной киевской княжны Анны Ярославны, дочери Великого князя Ярослава Мудрого), граф Роберт Нормандский, граф Стефан (Этьен) Блуас©кий, герцог Нижней Лотарингии Готфрид (Годфруа) Бульонский, его братья Евстахий (Эсташ) и Балдуин (Бодуэн) Булонские, южноитальянский норманн герцог Боэмунд Тарентский, его племянник Танкред и другие знатные землевладельцы-феодалы Христианского Запада.
Благочестивые добровольцы, пожелавшие отправиться в «вооруженное паломничество», стали, по инициативе папы римского Урбана II, высказанной на Клермонском соборе Церкви Запада, нашивать себе на одежду Кресты из цветной ткани. Впервые в истории Средневековья большая группа мирян стала носить на одежде единообразный опознавательный знак. Это нововведение сохранилось по сей день, как в военной, так и в гражданской сфере.
Знак Креста стал первым знаком принадлежности к единому войску и выражением решимости участников Крестового похода умереть на пути к Святому Граду Иерусалиму или довести дело его освобождения от власти неверных до победного конца. С тех пор Крест считался отличительным знаком Христианского ополчения, воинства (лат. «militia»), под которым в описываемую эпоху на Христианском Западе подразумевалось, прежде всего, рыцарство, в связи с его тогдашней решающей ролью в военном деле. Согласно воспоминаниям современников, некоторые крестоносцы даже татуировали или выжигали себе знак Креста на лбу, груди и правой руке.
В этом они подражали первым христианам, которые нередко наносили на себя Крест, Имя или монограмму Христа, изображение рыбы, якоря (символ спасения и надежды) и ягненка (Агнца Божия — символа Спасителя). Христианские татуировки часто делались в тех землях, где был возможен переход в иную веру — например, в захваченных турками областях Христианской Азии, Африки и Европы. Даже сейчас эфиопы и копты (египетские христиане), находящиеся в окружении мусульман, наносят себе татуировки в виде Креста на запястье. По сообщениям арабских путешественников, тюрки-кочевники в VI–VII веках, под влиянием проникших в их степные пределы Христианских миссионеров (преимущественно — изгнанных из Восточной Римской империи еретиков-несториан), рисовали или татуировали себе на лбу Крест, как оберег от заразных болезней (что уже в наше время дало повод иным «ревизионистам от истории» утверждать — в частности, в посвященном всемирной истории томе вышедшей в свет в девяностые годы ХХ века Детской энциклопедии издательства «Аванта+», что, дескать, «тюрки изобрели христианство»).
Крестоносцы, отправляющиеся на освобождение Святой Земли от ига «агарян», делали татуировки Креста на лбу (а также, особенно часто, на сгибе руки) и потому, что подобные татуировки гарантировали им Христианское погребение после смерти в бою (ведь часто только по этим отметинам можно было опознать тело).
Использование Креста в качестве военного знака отличия служило выражением совершенно новой для того времени идеи слияния Воинства Небесного с воинством земным. Отсюда было уже рукой подать до Креста орденских монашествующих рыцарей, которые, со знаком Креста на одежде, щитах и знаменах, указывавшим на главный, религиозный, смысл их служения, мечом защищали Христианские святыни от «неверных».
Призыв римского понтифика оказался необычайно успешным. Как писал средневековый хронист Уильям Мальмсберийский, в ответ на папский призыв идти освобождать Землю Воплощения Спасителя от мусульманского ига валлийцы оставили свою охоту, шотландцы — своих вшей, датчане — свои напитки, а норвежцы — сырую рыбу, спеша присоединиться к Воинству Христову. Желающих участвовать в Крестовом походе (само это выражение появилось позднее, современники говорили о «странствиях» или «паломничествах» в Святую Землю — хотя выражение «Крестовый поход» означает, в принципе, не что иное, как «Крестный ход», то есть нечто, совершенно обычное в церковной жизни, причем не только у западных, но и у восточных христиан; так, например, при военных походах Великого князя Киевского Владимира Мономаха на половцев-кипчаков русскому православному воинству также предшествовало духовенство в ризах с Крестами, иконами и церковными хоругвями, а о православном Галицком князе Ярославе Осмомысле в «Слове о полку Игореве», памятуя о его участии в Крестовых походах западных «вооруженных паломников», сказано, что он «стреляет салтанов за землями» своими «златыми стрелами»!) оказалось так много, что возникли серьезные проблемы с транспортировкой таких громадных масс крестоносцев. Их многочисленный передовой отряд, состоявший из мобилизованного харизматичным пустынником Петром Амьенским и другими бродячими проповедниками простонародья, фактически не имевшего ни вооружения, ни единого командования, был истреблен сарацинами в Малой Азии почти поголовно.
Главное войско «вооруженных паломников», чье ядро составляли отряды герцога Нижней Лотарингии (Брабанта) Готфрида Бульонского, потомка Карла Великого, и его брата Балдуина Булонского, переправившись через Дунай, собралось зимой 1096–1097 годов близ ромейской столицы Константинополя — «Второго (Нового) Рима» -, где вождям крестоносцев пришлось принести ленную присягу православному императору «Византии», как своему сюзерену, то есть верховному светскому повелителю.
Кстати, еще несколькими годами ранее принес аналогичную ленную присягу василевсу ромеев Алексею I Комнину знатный западнохристианский паломник в Святую Землю граф Роберт Фландрский, Голландский и Зеландский, оставивший, после своего возвращения из Иерусалима, в помощь православному константинопольскому автократору пять сотен тяжеловооруженных рыцарей из своей свиты («кельтов», по «византийской» терминологии), явившихся немалым подспорьем в борьбе греческого императора Алексея с врагами Ромейской василии, Креста и святой Веры Христовой.
Между прочим, факт принесения всеми этими знатными «латинянами» ленной присяги василевсу ромеев Алексею I Комнину (вопреки планам папской курии, направленным на постепенное подчинение своему контролю и своей власти сначала восточной Церкви, а затем и Ромейской василии, с последующим воссоединением — с Запада — Римской империи), говорит о том, что взаимное анафематствование друг друга папой римским и патриархом Константинопольским в 1054 году (позднее названное «великой схизмой») вовсе не воспринималось современниками, ни на Востоке, ни на Западе, как окончательный «раскол» некогда единой Христианской Церкви на Восточную и Западную. Кстати, правильнее было бы писать не о «расколе Церкви», а об «отделении» или «отпадении» западной, римской Церкви от некогда единого тела Вселенской Церкви (хотя уважаемый советский историк Михаил Абрамович Заборов и позволял себе писать в своем фундаментальном труде «Крестоносцы на Востоке», которым мы все зачитывались в детстве и юности, о «православной церкви, окончательно отделившейся от римско-католической в 1054 г.», в действительности дело обстояло совсем наоборот)!
Правда, воспитанным в традициях «цезарепапизма» (то есть подчинения духовной власти светской) «византийцам» порой казались странными нравы и поведение западного духовенства, в особенности — тех «латинских» клириков, что участвовали в Крестовых походах, как бы служа прообразом будущих воинственных монашествующих рыцарей учрежденных в Святой Земле после ее освобождения от мусульманского ига военно-духовных орденов (о которых еще пойдет речь на дальнейших страницах нашего правдивого повествования).
Как писала ромейская кесарисса Анна Комнина, дочь василевса ромеев Алексея I, в жизнеописании своего венценосного отца под названием «Алексиада»: «Представление о священнослужителях у нас совсем иное, чем у латинян. Мы (православные христиане — В.А.) руководствуемся канонами, законами и евангельской догмой: „не прикасайся, не кричи, не дотрагивайся, ибо ты священнослужитель“. Но варвар-латинянин совершает церковную службу, держа щит в левой руке и потрясая копьем в правой, он причащает телу и крови Господней, взирая на убийство, и сам становится „мужем крови“, как в псалме Давидовом. Таковы эти варвары, одинаково преданные и Богу и войне».
Для сравнения приведем факт, весьма многозначительный, с точки зрения разного понимания отношения христианина к военному делу на Западе и на Востоке бывшей единой Римской империи. Священник небольшого «византийского городка» читал проповедь своей пастве, когда в городок ворвалась «сарацинская» шайка. Мусульмане начали грабить дома христиан. Не теряя времени на то, чтобы снять священническое облачение, иерей схватил топор (удары обухом топора по металлической или деревянной доске-клепалу нередко заменяли в «византийских» провинциальных церквях колокол, являвшийся достаточно дорогим богослужебным предметом), и бросился на врагов Христа и Христианства. Священник столь усердно проредил их ряды топором, что не ожидавшие подобного отпора «сарацины» обратились в бегство. Какую же награду получил этот достойный иерей Восточной Церкви за спасение Божьего храма и родного города? Он был осужден епархиальными властями, запрещен в служении и не только лишен возможности исполнять свою духовную миссию, но вдобавок на три года лишен возможности участвовать в таинстве причастия…
Тем не менее, отношение «византийцев» к западным «латинским схизматикам», в огромных количествах нанимавшихся на службу в «византийскую» армию и даже составлявших костяк лейб-гвардии константинопольских василевсов, именовавшейся «Этерия», то есть «Дружина», как некогда именовалась отборная гвардия «друзей» («этеров» или «гетайров») Александра Македонского, оставалось скорее сочувственным — до самого захвата «латинянами» Константинополя в 1204 году. Хотя и в 1204 году стены «Нового (Второго) Рима» — Константинополя — защищали от крестоносцев-«латинян» не столько «греки»-ромеи, сколько их западные наемники — те же «латиняне» (генуэзцы, англичане, скандинавы и прочие «кельты»). Да и впоследствии ромейский василевс Михаил Палеолог не смог бы в 1261 году изгнать «латинян» из захваченного ими более чем на полвека Константинополя, если бы его не поддержали «латиняне»-генуэзцы, приславшие на помощь благочестивому православному автократору своих воинов и полсотни военных гребных кораблей-галер. Впрочем, до этих событий было еще далеко. Вернемся в 1096 год.
Крестоносный энтузиазм гнал «вооруженных паломников» с Христианского Запада со знаком Креста на одежде все дальше вперед. Даже трудности пути не могли остановить их победного марша. К тому же василевс ромеев приказал снабжать их всем необходимым и дал им в помощь опытных советников, проводников и собственное войско.
Почти одновременно в Святую Землю устремились норманнские крестоносцы (через «град Барский» — город Бари — в Южной Италии) и южно-французские «воины Креста» во главе с папским легатом (через Далмацию). Все рати «вооруженных пилигримов» соединились под Антиохией в Сирии. И тут выяснилось, что у них нет ни единого командования, ни даже желания действовать совместно. Хотя почти все предводители объединенной (казалось бы) Христианской армии находились между собой в родственных или вассально-сеньориальных отношениях, «голос крови» и вассальная верность играли «за морем» (фр.: «outre-mer», «утремер») еще меньшую роль, чем на родине. Трудности начались с того, что Балдуин Булонский, брат герцога Нижне-Лотарингского, и его люди, самовольно отделившись от остальной «армии Господа», на свой страх и риск завладели весьма удаленным от Иерусалима, формально являвшегося главной целью похода, княжеством Эдессой (древней Осроеной, именовавшейся по-армянски Урфа), переименованным ими в графство и более полувека остававшимся во власти западных христиан.
Вслед за Балдуином Булонским аналогичную активность проявил предводитель южно-итальянских норманнов Боэмунд Тарентский, после продолжительной осады и кровопролитных боев «вооруженных паломников» с «неверными» (в ходе которых крестоносцами было обретено в антиохийской базилике святого Петра легендарное Голгофское Святое Копье) завоевавший (для себя!) богатый город Антиохию — «Невесту Сирии» (3 июня 1098 года) и основавший «франкское» княжество Антиохийское. Этим победам крестоносцев способствовала деятельная поддержка «латинян» населением завоеванных ими территорий, состоявшим, в основном, из христиан (мусульмане стали численно преобладать среди населения «Леванта» лишь после массового истребления ими христиан во второй половине XIII века). Новые господа придали своим заморским владениям привычную феодальную форму, принятую в описываемое время на Христианском Западе. «Франкские» рыцари Балдуина Булонского и Боэмунда Тарентского получили, на правах вассалов, от своих сеньоров-сюзеренов в лен новые земли и расселились по всему Переднему Востоку, не думая о продолжении похода на Иерусалим.
Вследствие подобных «кровопусканий», остаток «воинства Христова» под командованием Раймунда Тулузского, Готфрида Бульонского «и иже с ними», вознамерившийся продолжать поход на Иерусалим, оказался столь незначительным, что возникли сомнения в возможности отвоевать Иерусалим у мусульман без прибытия новых подкреплений из Европы. К счастью для крестоносцев, в порт Яффу (Яфо, Иоппе или Иоппию, ныне — Тель-Авив), только что захваченный «Христовым воинством», прибыла небольшая, состоявшая всего из четырех кораблей, итальянская флотилия, преследуемая отрядом египетского военного флота вплоть до самой гавани. Находившиеся на кораблях генуэзцы успели не только благополучно сойти на берег сами, но и вытащить на берег свои суда и грузы.
Эти спасенные от египтян итальянские корабли очень пригодились крестоносцам. Теперь в их распоряжении оказалось достаточно дерева и других материалов для постройки осадных машин, а матросы оказались весьма опытными в этом деле мастерами. С огромными трудностями, преодолевая бесчисленные опасности, крестоносцы доставили все в свой лагерь у стен обороняемого египетским гарнизоном Святого Града.
В соответствии с религиозным характером крестоносного предприятия, приступу предшествовала основательная богослужебная подготовка. Не подлежало никакому сомнению, что если крестоносцам и суждено взять Святой Град Иерусалим, они смогут сделать это лишь в силу религиозного воодушевления и безграничного упования «воинства Христова» на победу правого — Христианского — дела. Поэтому 8 июля 1099 года все «воины Креста», босые, но в полном вооружении, взошли Крестным ходом на Елеонскую гору, а затем на гору Сион. То обстоятельство, что наблюдавшие со стен за Крестным ходом мусульмане на глазах у «вооруженных паломников» с Христианского Запада кощунственно предавали поруганию Кресты, еще больше распалило религиозные чувства и боевой дух вооруженных паломников.
Однако до самого утра 15 июля штурмующие не могли похвастать особыми успехами. Им помогло неожиданное видение. Многие крестоносцы узрели на вершине Елеонской горы некоего рыцаря, указывавшего осаждавшим, куда направить решающий приступ.
Крестоносцы ворвались в город, тесня отступающих во все большем беспорядке мусульман, беспощадно убивая «агарян» (а заодно — и попадавших под горячую руку иерусалимских иудеев), разя направо и налево, до самого «Храма Соломонова» (а точнее — до расположенной на месте древнего храма мечети Аль-Акса), где они учинили такую резню, что буквально ходили по щиколотки в крови (некоторые хронисты утверждали, что не «по щиколотки», а «по колено», иные же — что «кровь, пролитая в мечети, доходила по самые конские удила»). Несомненно, это обычное для средневековых летописцев преувеличение, типа расхожего выражения: «Кровь лилась горячими ручьями», и т. п. Но и в самом городе воины Божьи стали вести себя совсем «не по-Божески». Словно обезумев от сознания своей великой победы, благочестивые завоеватели бегали по улицам Иерусалима, убивая без разбору всех подряд — мужчин, женщин и детей. Паломники отпраздновали свою победу ужасающей «кровавой баней». Методы ведения военных действий крестоносцами повергли мусульман сначала в изумление, а затем в ужас. До сих пор на Востоке не было принято вести войну с такой степенью беспощадности.
С освобождением Иерусалима меченосными пилигримами от «агарянского» ига казалась достигнутой главная цель «вооруженного паломничества» — возвращение христианам величайших святынь Христианского мира. Однако крестоносцам пришлось продолжать вести борьбу с египтянами, у которых они методично отвоевывали Палестину. Кроме того, завоеванные «франками» (как называли на Востоке всех западных христиан, или «латинян») земли нуждались в налаженной системе управления.
Уже 17 июля 1099 года князья крестоносцев собрались на совещание, чтобы принять решение о государственном строе своей ближневосточной державы и избрать кого-либо из своей среды правителем Иерусалимского государства. Мнения разделились. Одни выступали за теократию (феократию), то есть за своеобразное церковное государство во главе с «латинским» патриархом (которого еще предстояло избрать; «греческий» православный патриарх Иерусалима уже давно пребывал в безопасном отдалении от Святого Града — в далеком Константинополе). Другие предпочитали видеть во главе нового государства светского владыку — короля. В конце концов, было решено избрать и короля, и патриарха. Это «соломоново решение», стимулировавшее внутренние распри, наряду со многими другими факторами, позднее сыграло роковую роль в судьбе Иерусалимского королевства.
Новым, независимым от Константинополя, «латинским» Патриархом Иерусалимским был избран капеллан (духовник) герцога Роберта Нормандского, Арнульф, а королем Иерусалимским, после отказа графа Раймунда Тулузского от короны — герцог Нижней Лотарингии, потомок Карла Великого Готфрид Бульонский. Однако Готфрид, один из немногих искренних идеалистов среди вождей Первого Крестового похода, решительно отказался от предложенной ему чести. Лишь после долгих уговоров он согласился встать во главе Иерусалимского королевства, да и то без принятия королевского титула, ибо он, по его собственным словам, «не желал носить златой венец там, где сам Христос носил венец терновый».
Готфрид удовольствовался титулом «адвоката (защитника, заступника или охранителя) Святого Гроба Господня», хотя, согласно некоторым источникам, принял также титул князя (лат. princeps).
Правил Готфрид недолго и приложился к роду отцов своих уже 18 июля 1100 года, совершив, по собственному убеждению, величайшее дело своей жизни и прославив весь свой род на веки вечные. За неполный год правления он успел, однако, заложить основы государственного строя Иерусалимского королевства и присоединить к своим владениям, кроме Иерусалима, палестинские города Хеврон, Вифлеем, Рамлу, Лидду, Наб (у)лус (древний библейский Сихем, или Шхем, переименованный римлянами в Флавиа Неаполис, то есть «Неаполь Флавиев», а «франками» — в Наплюзу), Тиверию (Тивериаду) и Назарет. Главные порты страны — Акра (Акка, Аккон, Аккра, Аккарон, Екрон, Сен-Жан д’Акр, Птолемаида), Кесария и Аскалон оставались в руках мусульман, хотя и изъявили готовность платить регулярную дань Иерусалимскому королевству.
С тех пор имя Готфрида Бульонского почиталось в Христианском мире в числе имен «Девяти Бесстрашных», или «Девяти Мужей Славы» (наряду с именами трех античных героев — троянского царевича Гектора, Александра Македонского и Гая Юлия Цезаря -, трех славных библейских воителей — пророка Иисуса Навина, царя-псалмопевца Давида и Иуды Маккавея -, и двух образцовых воинов Христовых — британского короля Артура Пендрагона и «римского императора» Карла Великого). Этой темы мы еще коснемся на дальнейших страницах настоящего правдивого повествования.
После упокоения Готфрида Бульонского группа соратников усопшего — преимущественно его земляков-лотарингцев -, в том числе брабантский граф Варнер, или Вернер, де Грец (известный также как Гарнье де Грей), домоправитель Матфей, или Матье, и старший камерарий, сиречь ключник Готфрид, или Годфруа, тезка умершего, взяла Иерусалим под свой контроль и заняла сильным гарнизоном городскую цитадель — «Башню Давидову». Эти сеньоры хорошо знали, чего хотели, и не теряли даром времени. Не поставив сражавшееся под Акрой с «неверными» Христианское воинство в известность о кончине герцога, его самозваные преемники-душеприказчики отправили в Эдессу делегацию, известившую графа Балдуина Эдесского о переходе его доблестного брата Готфрида в лучший мир и одновременно призвавшую его незамедлительно, в соответствии с германским правом кровного родства, вступить в наследство новопреставленного брата и сделаться, как вскоре выяснится, первым Христианским королем Иерусалима.
Глава первая.
СТАНОВЛЕНИЕ ИЕРУСАЛИМСКОГО КОРОЛЕВСТВА «ФРАНКОВ».
История Балдуина Булонского, первого Христианского короля Святой Земли.
Армянская обетованная земля — Скорбя и ликуя — Дагоберт коронует Балдуина в Вифлееме — Ломбардцы и другие крестоносцы — Бойня под Мерсиваном — Три сражения — три поражения — Скачка наперегонки со смертью — Новая цель — «Ривьера» Средиземноморья — Смерть Раймунда при осаде Триполи — Капитуляция «ливанского Гибралтара» — Боэмунд покидает Антиохию — Кончина герцога Тарентского — Первые союзы «верных» с «неверными» — Берит и Сидон сдаются на милость победителя — Богатая вдова с Сицилии — Последний представитель первого поколения крестоносцев.
1. Армянская обетованная земля
На благословенных Богом, щедрых, солнечных армянских землях, между горами Тавра и рекой Евфратом (или, по-армянски, Арацани), в начале эпохи «вооруженных паломничеств» к Гробу Господню существовал целый ряд небольших Христианских княжеств, ухитрявшихся, с грехом пополам сохранять, по крайней мере, внешнюю, формальную, независимость от господствовавших в регионе турок-сельджуков. Самое крупное и могущественное из этих армянских княжеств принадлежало князю по имени Торос, чья резиденция располагалась в Эдессе-Урфе. Изворотливому, как угорь, Торосу удавалось кое-как сохранять независимость своего удела, постоянно искусно лавируя между турками-сельджуками и ромеями-«византийцами». Поэтому никто не рисковал с ним связываться. Никто, включая население Эдессы, имевшее все основания сетовать на тяжкие подати, которыми его обложил Торос.
Когда граф Балдуин, или Бодуэн, Булонский, в ходе Первого Крестового похода, в сентябре 1097 года покинул в южноанатолийском городе Тиане (месте рождения легендарного античного теурга-неопифагорейца Аполлония Тианского) свою супругу Годверу и главные силы (или, говоря по-нашему, по-русски, «большой полк») войска крестоносцев, чтобы вместе с норманном Танкредом, племянником герцога Боэмунда Тарентского, начать на свой страх и риск собственную войну с «неверными», в его свите находился великолепный знаток сложных и запутанных семейно-династических отношений в обширной области излучины Евфрата. Этого знатока, присоединившегося к рати Балдуина незадолго перед тем, под Никеей, звали Баграт. Баграт был отпрыском знатного армянского рода. Судя по всему, ему удалось в столь ярких красках описать своему новому господину необходимость прийти на помощь его теснимым турками-сельджуками богатым родственникам, что уже при проходе крестоносцев через Киликийские ворота стало совершенно явным стремление Балдуина завладеть не столицей Сирии Антиохией и уж тем более не Святым Градом Иерусалимом, а плодородными землями по другую сторону Евфрата.
Поэтому Балдуин постарался создать своему конкуренту Танкреду так много трудностей, что тот, после захвата города Аданы, предпочел возвратиться к «большому полку» крестоносцев, дабы попытать счастья при осаде Антиохии — «Невесты Сирии». Сам же Балдуин, во главе своей сотни рыцарей, повернул на восток, принудил к сдаче гарнизоны нескольких турецких крепостей и был встречен ликующим Христианским армянским населением как освободитель от ненавистного ига тюрок-мусульман. На Рождество Христово 1097 году передовые разъезды его «маленькой, да удаленькой» рати уже поили своих коней в водах Евфрата…
В крепости Турбессель (захваченной Балдуином с налета) в первые январские дни 1098 года к графу прибыла делегация князя Эдессы Тороса, которому угрожало сильное войско-«аскар» турецкого эмира Кербоги Мосульского. Торос настоятельно просил Балдуина поспешить ему на помощь в Эдессу. Балдуин охотно взял на себя роль благородного спасителя, однако тянул с окончательным ответом на просьбу о помощи до тех пор, пока бездетный Торос не обещал разделить с «франкским» избавителем власть над Эдессой и даже усыновить его. Когда армянин Баграт, наверняка преследовавший иные, свои собственные, цели, выразил свое недовольство достигнутой между Торосом и Балдуином договоренностью, и, на пару со своим братом Когом Василем (то есть «Разбойником»), затеял против графа интригу, граф — не менее искусный, дальновидный и хладнокровный интриган, повелел взять кознодея под стражу и подвергнуть его мучительным пыткам. В итоге едва переживший истязания армянин был несказанно рад представившейся ему возможности бежать ночью из узилища и скрыться в родных горах…
6 февраля 1098 года граф Балдуин Булонский, в сопровождении всего шести (!) «франкских» рыцарей, явился в Эдессу-Урфу, где привел население к присяге и породнился с Торосом. С этой целью графу пришлось, по тогдашнему армянскому обычаю, раздеться до пояса, влезть, на пару с Торосом, в особую, рассчитанную на двоих, ритуальную рубаху, и прижаться к голой груди своего свежеиспеченного армянского приемного отца собственной голой грудью. Если верить придворному летописцу и постоянному спутнику графа Балдуина, Фульхерию Шартрскому, супруга Тороса также не упустила случая аналогичным образом прижать к своему материнскому сердцу своего приемного сына — «франкского» богатыря, который был на голову выше даже своего брата Готфрида Бульонского, отличавшегося исполинским ростом.
Сделавшись, по прохождении столь непривычного для «латинян» армянского обряда усыновления, «наследником и соправителем» Тороса, Балдуин через несколько дней во главе своих рыцарей и местного армянского ополчения, выступил в поход на давнего заклятого врага Эдессы — турецкого эмира Балдака Самосатского. Поход был не слишком удачным для христиан, но графу Булонскому все же удалось занять своими гарнизонами несколько захваченных им турецких селений и в значительной степени ослабить постоянное давление сельджуков на Эдессу. К тому же поход Боэмунда на Самосату прославил его имя на всю Христианскую Армению.
Вскоре по возвращении графа, 7 марта, жители Эдессы взбунтовались против непопулярного, невезучего и алчного Тороса. Стоял ли Балдуин за этим бунтом (как утверждает армянский хронист Матевос, или Матвей Эдесский), вряд ли удастся выяснить. Но он, несомненно, сумел хладнокровно воспользоваться выпавшей ему возможностью. Граф Булонский посоветовал своему растерявшемуся армянскому приемному отцу капитулировать, гарантировав ему жизнь и забрав у него ключи от княжеской сокровищницы. Когда Торос на следующий день попытался тайно покинуть Эдессу, он был — с ведома или без ведома своего приемного сына — схвачен бунтовщиками и отправлен из этого мира в мир иной посредством дубинок и пик…
Так граф Балдуин Булонский, оказавшийся хитрей, расчетливей и бессовестней всех своих контрагентов и конкурентов, менее чем за пять недель сумел стать единоличным правителем Эдессы и владельцем несметной казны. Первым из всех одержимых «земельным голодом» крестоносцев ему удалось приобрести в собственное владение целое княжество и основать в Святой Земле первое «франкское» государство. Причем сделав это, так сказать, с чистой совестью. Ибо основанное им «латинское» графство Эдесса служило естественным фланговым прикрытием «большому полку» крестоносцев, не решившемуся бы, без такого прикрытия, на столь непредсказуемую авантюру, как осада столицы Сирии — Антиохии. Мало того! Балдуин отвлек на себя значительные турецкие силы. Затеяв в мае трехнедельную, оказавшуюся в итоге бесполезной, осаду Эдессы, сельджукский эмир Кербога Мосульский потерял там драгоценное время, на которое опоздал под стены Антиохии, чтобы не дать «франкам» захватить столицу Сирии. Так Балдуин невольно стал спасителем всего благочестивого предприятия, вошедшего в историю под названием Первого Крестового похода…
Известие о достигнутых графом Булонским успехах скоро дошло до «большого полка» крестоносцев, найдя широкий отклик среди «вооруженных паломников». Немало «латинских» баронов, утомленных тяготами осады Антиохии, перенесло срок выполнения своего паломнического обета на потом и предпочло отправиться в Эдессу. Многие из них, по совету Балдуина, женились на местных богатых наследницах, получив возможность наслаждаться не только радостями восточного брака, но и такими доходами с обширных поместий, которые им и не снились на родном, достаточно убогом по сравнению с Востоком, Христианском Западе…
Сам Балдуин Булонский не был исключением. Свободный, после смерти своей супруги Годверы, или Гутуеры, и ее детей, в своих решениях, он решил упрочить свое положение женитьбой на местной красавице. Его избранницей стала Арда — дочь армянского царя Киликии Константина I, союзника «франков», давшего за невестой шестьдесят тысяч византийских золотых монет приданого. Этот брак по расчету окончательно позволил не слишком состоятельному графу Булонскому достигнуть положения, позволившего ему вести по-восточному роскошный образ жизни, ни в чем не нуждаясь. Для него «вооруженное паломничество» в Землю Воплощения уже на этом этапе стало походом в «землю обетованную, текущую млеком и медом».
При этом Балдуин не забывал методично расширять подвластную ему — пока еще небольшую — ближневосточную территорию. Он действовал шаг за шагом, по принципу «курочка по зернышку»…И потому зона его влияния уже к лету 1098 года распространилась на территорию, простиравшуюся почти от самой Антиохии до дикого Курдистана. В ходе ее расширения Балдуин проявлял как раз те качества, каких от него требовала сложившаяся ситуация. Не вспоминая о своем паломническом обете поклониться иерусалимским святыням, бывший ученик Реймсской духовной школы (или, говоря по-современному, семинарии) проявлял религиозную терпимость. Он допускал к участию в управлении своими владениями не только православных армян и греков, но и армян-монофизитов и даже турок-мусульман. С другой стороны, Балдуин требовал от всех своих подданных безоговорочной верности и преданности. При возникновении малейших сомнений в лояльности кого-либо из подданных, граф Эдесский действовал с жестокостью, превосходившей жестокость местных государей (которые, конечно, тоже особой мягкостью не отличались). Схваченным заговорщикам и бунтовщикам Балдуин приказывал выжигать глаза, отрезать носы или отрубать ступни. Совсем как в православной «Византии»…
Уже в Эдессе выяснилось, что этот «франк» был изощренней и коварней грека, изворотливее и хитрее армянина, агрессивней и безжалостней сельджука. За это подданные его уважали, хотя и не любили. Ибо в плане взыскивания податей и налогов новый государь Эдессы был таким же требовательным и неумолимым, как и его предшественник — алчный старик Торос, столь ненавистный эдесситам…
2. Скорбя и ликуя
В конце лета 1100 года в эдесский княжеский дворец явился беглый сирийский воин, сообщивший Балдуину сногсшибательную, сенсационную новость. Норманн Боэмунд, герцог Тарентский и князь Антиохийский, самый опытный, хитроумный и грозный военачальник Великой армии крестоносцев, попал в турецкий плен. Посланец подтвердил достоверность своего известия, предъявив графу Эдесскому русый локон, срезанный с головы плененного турками норманнского герцога, и сообщив подробности, не позволявшие сомневаться в правдивости сообщенных им сведений. По его словам, лихой князь Антиохийский во время совместного с Гавриилом — армянским правителем Малатьи-Мелитины — похода на турок попал где-то в горах Антитавра в турецкую засаду и был схвачен воинами данишмендидского эмира Малика Гази Гюмюштегина. Теперь Боэмунд умолял Балдуина как можно скорей прийти ему на помощь…
Балдуин без промедления отправился, во главе ста сорока рыцарей, вызволять попавшего впросак Боэмунда. Однако граф Эдесский, при всем своем несомненном мужестве, был расчетливым и осторожным человеком, предпочитавшим не искушать чрезмерно судьбу, и потому не дал себя уговорить преследовать сельджукского эмира, когда тот, со своим весьма ценным пленником, стал отступать вглубь Анатолии, чтобы самому не попасть в западню. В итоге Боэмунд, по прошествии нескольких дней, ни с чем возвратился в ставшую ему родной Эдессу, не подозревая, как много для него значит пленение Боэмунда «измаильтянами»…
По воле честолюбивого, эгоистичного патриарха Иерусалимского Дагоберта-Даимберта, поставленного в конце июля венецианскими моряками в известность о смерти первого «франкского» правителя Святого Града Иерусалима — нижнелотарингского герцога Готфрида Бульонского, брата Боэмунда Эдесского — ставшую вакантной должность «Заступника Гроба Господня» должен был занять не брат усопшего Готфрида Балдуин, а норманн Боэмунд Антиохийский. Однако Морелл, секретарь патриарха Дагоберта, получивший от своего господина поручение сообщить этот план князю Антиохийскому, был схвачен в Лат (т)акии-Лаодикии, ограблен до нитки и, возмущенный этим произволом стоявшего за ограблением архиепископа Пизанского, заключен в узилище. И потому ничего не подозревавший Боэмунд отправился в начале августа из Антиохии не в Иерусалим, а в горы Антитавра, где его ожидали засада и турецкая неволя…
Небо решило вопрос наследства Готфрида Бульонского в пользу Балдуина Эдесского. Случайное, до смешного случайное, стечение обстоятельств избавило его от наиболее опасного конкурента.
Между тем в Эдессу прибыло посольство от завладевших Иерусалимом лотарингцев из окружения в Бозе почившего Готфрида Бульонского. Балдуин принял посланцев и услышал от возглавлявшего делегацию Роберта — епископа Рамлы -, что доблестный Готфрид, Страж Святого Гроба — приложился к роду отцов своих, и теперь ему, Балдуину, младшему брату новопреставленного, надлежит унаследовать его столь же почетную, сколь и ответственную должность. Граф Эдесский, судя по сообщению его придворного хрониста Фульхерия Шартрского, как ему и надлежало, состроил скорбную мину, но в то же время возликовал, и это ликование по поводу доставшегося ему наследства превосходило его скорбь по поводу кончины возлюбленного старшего брата. Не мешкая, Балдуин начал готовиться к походу на Иерусалим. Он назначил своего двоюродного брата и тезку Балдуина де Бура (Ле Бурга, де Бурка, Буржского, Бургского), призванного им с этой целью в Эдессу из Антиохии, своим заместителем, и собрал все имевшиеся в его распоряжении вооруженные силы. 2 октября Балдуин во главе двухсот рыцарей и примерно тысячи пехотинцев отправился в Святой Град Иерусалим, где с нетерпением ждали его прибытия сторонники «лотарингской партии».
Прибыв в Антиохию, Балдуин посадил свою жену-армянку Арду с ее придворными дамами на корабль и отправил морем в Яффу — доказательство того, что он трезво оценивал опасности, ожидающие его на пути в Иерусалим. Впрочем, поначалу, предметом его забот и треволнений были скорее турки-сельджуки, чем сторонники патриарха Дагоберта. На подступах к Бериту-Бейруту (современной столице Ливана), в слывшей особо опасной узкой долине так называемой Собачьей реки (или, по-арабски, Нахр эль-Кальб), графа Эдессы поджидало значительно превосходившее его отряд по численности сельджукское войско — «аскар» — Дукака Дамасского. Рать Балдуина оказалась в крайне сложной ситуации. С одной стороны — море, по которому крейсировали мусульманские корабли, с другой — отвесные стены скалистой горной гряды, впереди — грозный турецкий «аскар»…
В своих записках Фульхерий Шартрский признался, что предпочел бы оказаться в родном Шартре или Орлеане, и что был далеко не единственным, кто испытывал аналогичное желание…
Однако Балдуин уверенно и с блеском решил стоявшую перед ним непростую задачу. После первого боевого соприкосновения, октябрьским вечером, он отвел назад свои передовые части. На следующее утро — разыграл притворное отступление, перешедшее в столь же притворное бегство. Турки поспешно бросились преследовать графа Эдесского силами пятисот конных воинов. Когда Балдуин уверился в том, что турецкие конники оторвались от не поспевавшей за ними пехоты, он, повернув назад, обрушился на тюркских всадников силами своих бронников-рыцарей. Разгорелась жестокая сеча, в ходе которой около четырехсот турок были убиты стрелами, секирами, булавами, копьями и мечами христиан. Уцелевшие «измаильтяне», еще шедшие через теснины и не способные из-за узости горных троп своевременно прийти на помощь своим гибнущим от «франкского» оружия соратникам и единоверцам, утратили всякое мужество и обратились в бегство…
К вечеру того памятного дня граф Балдуин Эдесский одержал полную победу над сельджуками Дукака Дамасского, пленив сорок восемь знатных турок и захватив сто пятьдесят прекрасных лошадей. Прибрежная дорога оказалась полностью очищенной от неприятеля. Эдесское войско могло без помех продолжать свой поход.
Правда, завистливый норманн Танкред, племянник Боэмунда, подговоренный патриархом Иерусалима Дагобертом, попытался еще раз силой задержать Балдуина под Яффой, но смог лишь дать графу Эдесскому несколько арьергардных боев. Победа Балдуина под Беритом прославила его и необычайно способствовала росту его популярности во всем «Леванте» (как «франки» называли Ближний и Средний Восток). Невероятный триумф графа Эдессы в сече с «сарацинами» у Собачьей реки придал Балдуину не просто авторитет, но прямо-таки ореол неодолимого и явно пользующегося благословением и милостью небес военачальника, избранника Божьего. Где бы он с тех пор не появлялся, повсюду его с ликованием встречали греки, сирийцы, армяне, славя его как спасителя восточных христиан от «агарян». Но и население Святого Града Иерусалима в восторге приветствовала Балдуина, как долгожданную «сильную личность», в которой оно так нуждалось, и сопровождало его с пальмовыми ветвями в руках и с пением хвалебных гимнов и псалмов, к Святому Живоносному Гробу Господню. Там Балдуин, как было предписано обычаем, сотворил молитву, после чего приверженцы «лотарингской партии» торжественно вручили ему ключи от «Башни Давидовой» — иерусалимской цитадели.
Единственным, кто не приветствовал графа Эдесского при вступлении в Иерусалим, был его главный ненавистник — патриарх Святого Града Дагоберт. Испытав упадок духа при виде победного въезда Балдуина в «Град Давидов», патриарх удалился в монастырь на горе Сионской, где, в надежде на наступление лучших времен, искал утешения в уединенных молитвах и в книгах, до которых был большой охотник. Балдуин же, бывший ученик духовной школы и безземельный граф Булонский, переживал свой «звездный час».
3. Дагоберт коронует Балдуина в Вифлееме
9 ноября граф Балдуин вступил в Святой Град Иерусалим. 11 ноября он, не спросив ни у кого, принял отвергнутый год назад его братом Готфридом Бульонским титул короля Иерусалимского. Чтобы продемонстрировать, что Иерусалим под его руководством станет чем-то гораздо большим, чем маленьким, подвергающимся постоянной опасности, христианским анклавом, новый король уже через несколько дней во главе ста пятидесяти рыцарей и пятисот пеших воинов выступил в поход — сначала на Аскалон, затем — во внутренние области Иудеи, вплоть до южного берега Мертвого моря (Асфальтового озера) и, наконец, углубился в пустыню Петрейской (Каменистой) Аравии.
Альберт Ахенский посвятил этой демонстрации Балдуином своего могущества, своей отваги и решимости, несколько страниц своей увлекательной хроники. Он сообщает, например, о том, что «франкские» бароны повстречали на пустынном Синайском полуострове внушающую страх народность, или племя, азопартов, невероятно опустившихся и грязных, обитавших под землей, предававшихся дьявольским искусствам в уединенных пещерах, откуда благочестивому королю Балдуину приходилось регулярно выкуривать их дымом от подожженных дров, кустарников и высушенных солнцем трав. Хронист описывает зловонные реки Содома и Гоморры, а также захват крестоносцами богатого и снабженного в избытке всем необходимым города Гор Сафии, перед стенами которого «латинские» рыцари смогли спокойно предаться уходу за своим телом, прежде чем разграбить и поджечь это осиное гнездо «неверных псов».
Если очистить повествование Альберта ото всех свойственных ему цветистых выражений, риторических украшений, описаний чудес и фольклорных элементов, в «сухом остатке» мы получим следующее: король Иерусалимский Балдуин дал своим верным вассалам возможность перебеситься, обогатиться и распространить вокруг себя страх и ужас. При этом он, однако, не пускался в рискованные, крупномасштабные военные авантюры. В результате король Святого Града, вновь озаренный ореолом победителя, смог через несколько недель с триумфом возвратиться, во главе уверенного, как никогда, в своих силах и в Божественном покровительстве, крестоносного воинства, в Иерусалим.
Теперь и для патриарха Дагоберта настал час озарения, о котором он так долго молился в безмолвном одиночестве своей монастырской кельи. Он осознал, что было бы в высшей степени неразумно пытаться «поставить на место» этого сильного, хитрого, явно непобедимого Балдуина, напоминая ему обещания, данные его беспомощным во всех делах, кроме чисто военных, старшим братом Готфридом патриарху Святого Града, фактически вынудившего Готфрида уступить ему власть. Баллуин же, со своей стороны, оказался достаточно умным, чтобы не мстить патриарху, и чтобы недооценивать могущество послушного последнему пизанского флота, чьи пиратские капитаны все еще ощущали себя вассалами Дагоберта, архиепископа Пизы.
Поэтому оба соперника — светский и духовный — предпочли забыть о своей былой вражде, осознать общность своих интересов и достичь «консенсуса», то есть взаимопонимания. 25 декабря, в день Рождества Спасителя, патриарх Дагоберт короновал в Храме Рождества Христова города Вифлеема графа Балдуина Булонского и Эдесского первым королем Иерусалима. Тем самым окончательно похоронив мечту главы римской Церкви о создании крестоносцами в Святой Земле теократического государства, подчиненного лишь далекому папскому престолу — Латерану. Дагоберт Пизанский, наверняка не новичок в высокой науке борьбы за власть, нашел себе светского владыку. Признанная совсем недавно Готфридом Бульонским ленная зависимость светского правителя Иерусалима от патриарха Святого Града была вновь низведена до уровня защитно-охранительной функции Заступника Святого Гроба Господня. С тех пор и впредь патриарх Иерусалима считался не более чем митрополитом города, пользовавшегося особым почитанием верующих и отличавшегося особой святостью.
Одним словом, у короля Балдуина были все основания пировать три дня со своими верными вассалами и, как подчеркивал хронист Альберт Ахенский, восседать, в качестве полновластного короля, на иерусалимском престоле.
Но его положение осложнил Танкред — давний соратник и соперник Балдуина еще со времен их совместных авантюр в Киликии. Этот лихой норманн, принявший от Балдуина в лен княжество Галилейское, упорно отказывался признать себя вассалом короля Иерусалима по всей форме, принеся ему присягу верности — «оммаж». Чувствуя себя в полной безопасности за мощными стенами портового города Хайфы, или Кайфы, норманн Танкред фактически игнорировал своего сеньора-короля, не реагируя ни на официальные вызовы в Иерусалим, ни на неофициальные, приглашения для дружеской беседы. Но в итоге Балдуину повезло. Само время нашло соломоново решение вопроса. Танкред решил взять на себя, за своего томившегося в турецкой невеле, дядюшку Боэмунда, управление осиротевшим Антиохийским княжеством последнего, возвратив королю Иерусалима Галилею (очень недовольный утратой этого лена, но зато сохранивший лицо).
И потому король Иерусалимский смог весной 1101 года продолжить расширение территории своего маленького королевства за счет владений соседних «неверных» восточных правителей, не оставляя своих жаждущих добычи баронов без дела и без вознаграждения. Свою тактику он давно уже приспособил к специфическим условиям Святой Земли. Балдуин старался по возможности избегать отнимавшей много сил и времени осады укрепленных поселений «сарацин», специализируясь на гораздо более доходной тактике установления контроля над караванными путями. Современные его правлению хронисты сходятся во мнении, что эти грабительские набеги (или, выражаясь языком донских казаков Степана Разина — «походы за зипунами») — своего рода партизанская война — и впрямь решали все его материальные проблемы. Захватив в марте гнездо богатого арабского бедуинского племени и получив за возврат взятых им в битве у Собачьей реки сорока восьми турецких военнопленных солидную сумму в пятьдесят тысяч «византинов» (или же «безантов» — «византийских» золотых монет), он смог, наконец, доверху наполнить свою войсковую казну.
При своих набегах (или же наездах) на арабские кочевья и поселения Балдуин действовал предельно беспощадно, последовательно применяя стратегию и тактику систематической, сознательной жестокости. В скором времени этот метод ведения военных действий вызвал к нему огромное уважение со стороны «неверных». Однако, по мере необходимости, он умел располагать к себе «муслимов» благородными, рыцарственными поступками и жестами. Как говорится, применяя «кнут и пряник…».
Когда во время кровавой акции против очередного племени арабских «бедави» — «сынов пустыни» — в руки Балдуина попала собиравшаяся вот-вот родить жена бедуинского шейха, он великодушно принял ее под свою королевскую опеку. Он набросил на нее свой плащ, даровал ей свободу, пощадил и ее прислужниц, снабдив их питьевой водой, провизией и парой верблюдиц, после чего оставил пощаженных им женщин в совершенно разоренном стойбище. Сообщение о том, что молодая бедуинка той же ночью благополучно разрешилась от бремени на обочине караванного пути, возможно, было выдумано хронистами Крестового похода, известными своим пристрастием к драматическим эффектам. Но факт остается фактом — ни единый волос не упал с головы бедуинки. А ее супруг, нисколько не пострадавший при набеге «троебожников» и вскоре возвратившийся к брошенной им на милость «латинян» супруге, был настолько обрадован великодушием венценосного «франкского» разбойника, что обещал в свое время воздать ему за добро добром сторицею.
Настал, однако, день, когда Балдуин осознал военную и экономическую необходимость установления своей власти над прибрежными городами Земли Воплощения. С помощью генуэзского флота, прибывшего 15 апреля 1101 года в порт Яффу с новым папским легатом — кардиналом-епископом Морисом, или Маврикием, из Порто — на борту, король Иерусалима овладел сначала Арсуфом, а — затем Кесарией Палестинской, отняв их у египтян. Правда, этот успех достался ему дорогой ценой.
Визирь египетского фатимидского халифа Аль-Афдаль ответил на утрату египтянами двух крупных портов мобилизацией тридцатитысячного войска, стянутого по его повелению под Аскалон. Оттуда египтяне двинулись на Аль-Кудс-Иерусалим. Путь египетского «аскара» шел через Рамлу, чьих предместий египтяне достигли в начале сентября. Король Иерусалима Балдуин, способный противопоставить столь внушительным силам «неверных» всего лишь двести шестьдесят рыцарей и девятьсот «пешцев» (как называли пехотинцев в Древней Руси), оказался в очередной раз перед дилеммой: либо разом поставить все на карту, либо капитулировать перед лицом превосходящих сил противника. Посоветовавшись со своими баронами, король Святого Града принял типично рыцарское решение — не мешкая, атаковать «проклятых сарацин».
Как обычно в подобных случаях, хронисты при описании битвы «латинян» с «агарянами» при Рамле не скупились на красивые слова и впечатляющие фразы, восхваляя при этом (как и подобало им — лицам духовного звания) в цветистых выражениях не только доблесть и отвагу, но и благочестие «франкского» короля. Тем не менее, из их столь же драматичных, сколь и высокопарных репортажей о битве, явствует, что своей очередной победой крестоносцы были обязаны исключительно достигнутому ими эффекту внезапности.
После разгрома «сарацинами» и беспорядочного отступления трех из пяти отрядов королевской рати, отважный Балдуин на глазах своих начавших колебаться рыцарей, простерся ниц перед Святым Крестом, молниеносно сотворил достойный плод покаяния во всех своих грехах, после чего очертя голову бросился в самую гущу яростной схватки. Верхом на славившемся своей резвостью арабском боевом коне по имени Газель — сказочно-прекрасном чистокровном скакуне, будто сошедшем с страниц «Тысяча и одной ночи» — король Святого Града во главе своего последнего уцелевшего от разгрома отряда пробился до самого центра египетского «аскара» и привел его, собственноручно отрубив фатимидскому военачальнику голову одним-единственным взмахом меча, в такое смятение, что «неверные», как двумя годами ранее — под Аскалоном, обратились в «гиблое» (используя выражение древнегреческого драматурга Эсхила из трагедии «Персы») бегство, оставив на покинутом ими поле боя несметную добычу.
День битвы при Рамле стал днем новой блестящей победы «латинян» над «агарянами». С этого дня даже стоики-мусульмане могли произнести имя «Балдуин» лишь с тяжелым сердцем и чувством стыда. Иерусалим смог, наконец, перевести дыхание. Хотя одновременно в Святой Град пришли известия из Анатолии, поколебавшие миф о непобедимости «вооруженных паломников» с Христианского Запада.
Что же там произошло?
4.Ломбардцы и другие крестоносцы
В странах Христианского Запада (или, как говорили мусульмане, «Франкистана»), чьи уроженцы дали увлечь себя идеей «вооруженного паломничества» в Землю Воплощения — прежде всего, во Франции, известие об освобождении «паломниками» от «сарацинской» власти Иерусалима в 1099 году вызвало настоящую волну энтузиазма. Монахи-проповедники — бродячие церковные пропагандисты — в очередной раз разбрелись по Христианскому миру тысячами, убеждая своих слушателей в очевидном и несомненном Божественном благоволении участникам «вооруженного паломничества» в Иерусалим, и призывая их не только к новому Крестовому походу, но и к переселению как можно большего числа западных христиан в Святую Землю (иначе говоря — к ее колонизации). Впечатление от их пламенных и убедительных проповедей усиливалось рассказами «пилигримов», возвратившихся из Земли Воплощения и повествовавших, по неписаным правилам ветеранов, больше о чудесах и радостях своего паломничества, чем о перенесенных ими в походе тяготах и страданиях. Однако и они не скрывали, что освободителям Святой Земли срочно необходимы подкрепления.
Похоже, что успех этой новой массовой «рекламной кампании» (а по существу — вербовки новобранцев) превзошел успех Клермонского воззвания папы Урбана II 1095 года. Особый паломнический энтузиазм на этот раз проявило население Северной Италии. Уже в начале 1100 года в североитальянской области Ломбардии (бывшем царстве германцев-лангобардов) под главенством архиепископа Миланского Ансельма и графа Альберта Бьяндрате были сведены воедино многочисленные вооруженные отряды, довольно пестрые по составу. Ядро новой «рати Творца» составили несколько сотен рыцарей, испытанных в боях, основную же массу — всевозможный сброд, бродяги и разбойники с большой дороги, бездельники из городских трущоб, распаленная проповедями до фанатизма, склонная к дракам и всяческим эксцессам чернь, ничем, по существу, не отличавшаяся от буйной и бесчинствующей «паствы» Петра Пустынника — предводителя «Крестового похода бедноты» 1096 года, ставшего прелюдией к Первому «вооруженному паломничеству» в Землю Воплощения рыцарской Великой армии Готфрида, Раймунда, Боэмунда и других государей Христианского Запада.
Но ломбардский контингент был не одинок. Во Франции взял Крест герцог Гийом, или Вильгельм, IV Аквитанский, прославленный рыцарь и трубадур, образованный и культурный, легкомысленный и испорченный, а также — заклятый враг графа Раймунда Тулузского, с которым он ожесточенно боролся за наследство. Ветеран Первого Крестового похода Стефан Блуас©кий, тайно и самым бесславным образом бежавший ненастной ночью из осажденной Антиохии, теперь повторно принес обет свершить паломничество в Иерусалим, униженный постоянными упреками своей жены-норманнки Адели, обзывавшей мужа презренным трусом даже на супружеском ложе. Да и брат французского короля граф Гуго де Вермандуа, не проявивший, мягко говоря, особой доблести в Первом Крестовом походе, оказался под таким давлением осуждавшего его поведение общественного мнения, что решил повторно взять на себя апокалиптические тяготы «вооруженного паломничества» в Святую Землю.
К Гуго присоединился граф Стефан, или Этьен, Бургундский с небольшим, но хорошо вооруженным войском. Сильнейший контингент, численностью примерно пятнадцать тысяч воинов, был мобилизован опытным военачальником графом Гийомом, или Вильгельмом, I Неверским. Духовно окормляли «ратников Христовых» архиепископ Безансонский, а также епископы Парижский, Ла (о)нский и Суассонский.
На этот раз волна крестоносного энтузиазма в гораздо большей степени, чем в месяцы после Клермонского призыва, прокатилась и по землям Священной Римской империи — Германии с прилегающими областями. Шталмейстер римско-германского императора Конрад собрал под своим знаменем две тысячи «Христовых воинов». Баварский герцог Вельф IV — уже немолодой, однако не утративший былой бодрости, знатный вельможа, возжелавший, устав от треволнений своей бурной жизни, благочестиво и созерцательно провести ее конец в Святой Земле, последовал страстному призыву проповедников. Его сопровождала маркграфиня Ида Австрийская, в прошлом — писаная красавица, начавшая, однако, увядать, и потому готовая отказаться от всего мирского, предавшись впредь молитвам и спасению души. Князей римской Церкви баварско-австрийского региона в этом «вспомогательном» или «промежуточном» Крестовом походе (не удостоившемся порядкового номера в истории «вооруженных паломничеств» западных христиан в Святую Землю) представлял архиепископ Зальцбургский Тимо (н).
5.Бойня под Мерсиваном
Пылкие ломбардцы первыми из «воинов Креста» дошли весной 1101 года до «Второго Рима» на Босфоре. Уже под стенами Константинополя выяснилось, что они совершенно непригодны ни для создания государства, ни для ведения войны. Несмотря на благожелательное отношение ромейских императорских властей и на добросовестное снабжение ими «лонгивардов» (то есть «лангобардов», как ломбардцев называли «византийцы») всем необходимым, пришельцы из Северной Италии вели себя так неподобающе и недисциплинированно, что радушный василевс ромеев Алексей I Комнин пересмотрел свое отношение к «пилигримам» и прекратил снабжать их продовольствием. Они ответили на эту вполне обоснованную меру «греческого» императора тем, что взяли приступом Влахернский дворец василевса ромеев. Согласно хронисту Альберту Ахенскому, не скрывавшему своего презрения к североитальянским «паломникам», они, вооружившись кирками, топорами и железными молотами, в двух местах ворвались во дворец, для начала умертвили юношу императорской крови, а затем убили безобидного ручного льва, доверчивого к людям, прохаживавшегося по дворцовому саду.
Разгневанный донельзя этим откровенным проявлением «варварской дикости», но привыкший, ради пользы дела, скрывать свои чувства василевс ромеев Алексей, предоставив миланскому князю Церкви Ансельму и графу Альберту Бьяндрате успокаивать разъяренных «лонгивардов», позаботился о том, чтобы как можно скорее переправить их из Европы в Малую Азию, подчинив ломбардцев командованию графа Раймунда Тулузского. Последний провел зиму в гостеприимном Константинополе, теперь же был избран василевсом ромеев Алексеем на роль предводителя новых «паломнических» ратей, которым предстояло повторить путь прежних, пройдя по старому «паломническому» маршруту 1097 года через Анатолию и Сирию — дальше, в Палестину.
В Никомидии Раймунд дождался прибытия войска, собранного двумя Стефанами — Блуаским и Бургундским -, а также контингента римско-германского императорского маршала Конрада, после чего, эскортируемый пятью сотнями служилых печенегов василевса ромеев, во главе своего сводного отряда дошел до Анкиры (современной Анкары, столицы Турции).
В Анкире, где дисциплина «рати трех народов» настолько ослабла, что, если верить опечаленному данным обстоятельством хронисту Альберту Ахенскому, «многие из народа» предались достойным осуждения порокам и половым излишествам, предводители ломбардцев пришли к абсурдной мысли отправиться сначала в северную Анатолию, дабы вызволить князя Боэмунда Антиохийского, все еще томившегося в Неокесарии в узилище, в которое норманн был заключен эмиром Данишмендом. Идея была совершенно безумной и нелепой с военной точки зрения, ибо идти походом на Неокесарию означало бесконечно странствовать по пустыне и скалистым горам под убийственными лучами палящего летнего солнца, подвергаясь постоянным нападениям неприятельских конных лучников. Причем совершить этот «марш в никуда» должно было не организованное войско, а пребывавшее в полном беспорядке и разброде разноязыкое скопище, в чьих рядах число безоружных некомбатантов — женщин и детей, монахов и священников -, похоже, превышало число вооруженных.
Опытный полководец, Раймунд, вероятно, при поддержке Стефана Блуаского и «византийского» военачальника Цита, возражал против принятия этого неразумного во всех отношениях плана. Однако ломбардцы, поддавшись льстившей их самолюбию заманчивой иллюзии, что смогут собственными силами вызволить из сельджукского узилища знаменитого герцога Тарентского и тем навеки прославиться, в итоге добились своего. В конце июня 1101 года они продолжили свой путь из Анкиры в северо-восточном направлении, следуя, мимо сожженных сел и отравленных колодцев, по пятам сельджукских войск султана Килич-Арслана, которые, используя многократно оправдавшую себя в истории «скифскую» тактику, заманивали «многобожников» в совершенно безлюдную местность.
Когда крестоносцы уже в начале июля близ Гангры чуть не попали в окружение, даже легкомысленные ломбардцы осознали бессмысленность своего замысла и признали правоту Раймунда. Они согласились с его предложением взять курс на Черноморское побережье, чтобы укрыться в ближайшем ромейском порту. Однако по прошествии всего нескольких дней непостоянные и переменчивые «лонгиварды» снова изменили свой план, опять повернули на восток и были, ослабленные потерей множества людей, настигнуты под Мерсиваном, близ реки Галис, превосходящими турецкими силами — объединенным войском султана Килич-Арслана, эмира Малика Гази Данишменда и Ридвана, владыки Халеба (Алеппо).
Катастрофа разыгралась, как «по нотам». Турки силами своих конных лучников стремительно атаковали почти не обученные, мало знакомые с военным ремеслом скопища ломбардцев, разогнали их во всех направлениях и произвели в рядах «рати Творца» столь великое смятение и сумятицу, что французские и немецкие рыцари также предпочли убраться подобру-поздорову, совсем не в духе Христианской заповеди любви к ближнему бросив на произвол судьбы хвастливых, но совершенно небоеспособных «лонгивардов» вкупе с безоружными некомбатантами и всем войсковым обозом.
Турки же смогли сполна насладиться плодами своей триумфальной победы, достигнутой ими почти без потерь. Согласно Альберту Ахенскому — единственному из хронистов Крестовых походов, описавшему печальные для крестоносцев события лета 1101 года -, «измаильтяне», как бешеные, набросились на знатнейших и благороднейших прекрасных дам французских и итальянских рыцарей. Женщин преклонного возраста «агаряне» убивали на месте своими напоенными христианской кровью мечами. Других они истязали многократным плотским соитием, после чего обезглавливали. Третьих, снискавших, благодаря своим пригожим лицам и статному телосложению благоволение в глазах язычников, «неверные», как угнанный скот, продавали в рабство варварским народностям…
Победоносными турками были почти поголовно перебиты и все слуги «рыцарей Креста». Спастись смогли только знатные сеньоры со своими конными телохранителями. Раймунд, со своим «византийским» эскортом, с трудом добрался до Бафры в устье Галиса. Стефан Блуаский со своим тезкой Стефаном Бургундским и немцем Конрадом пробился к Черноморскому побережью, откуда, во главе трех тысяч уцелевших «пилигримов» возвратился в Новый Рим — Константинополь.
6.Три сражения — три поражения
К этому времени успела погибнуть и рать графа Гийома Неверского. Французские бароны в конце июля, через четыре недели после ломбардцев «и иже с ними», достигли Анкиры, а затем, не дождавшись никаких известий или указаний от Раймунда, пустились в путь по маршруту крестоносцев 1097 года, по дороге в Иконий-Конью — старую столицу сельджукского султаната Рум. Столкнувшись с упорным сопротивлением турецкого гарнизона, «паломники» двинулись дальше, в направлении Ираклии (или, по-турецки, Эрегли), попали в устроенную сельджуками засаду и в течение нескольких часов были перебиты опьяненными победой воинами султана Килич-Арслана и эмира Малика Гази.
Лишь немногим уцелевшим в этой бойне разрозненным отрядам «многобожников», включая самого графа Неверского, после бешеной скачки через горы Тавра, с массой приключений, удалось добраться до укрывшей их за своими мощными стенами «франкской» Антиохии. Этим немногим выжившим — больным, оборванным, умирающим от голода (и якобы обобранным до нитки воинами «византийского» императора), потребовался долгий отдых, прежде чем они, укрепив свои силы потреблением обильного количества вина, елея и сочного мяса, смогли, как бы воскреснув к новой жизни благодаря гостеприимству норманна Танкреда, железной рукой правившего Антиохией в отсутствие своего дяди Боэмунда, подумать о продолжении своего похода в Святой Град Иерусалим.
Через несколько недель после гибели «армейской группы» графа Неверского, в начале сентября, в Ираклию прибыли также баварские и аквитанские крестоносцы под командованием герцогов Вельфа и Гийома, шедшие в Святую Землю с поразительной, прямо-таки обезоруживающей беспечностью, Почти зажарившиеся в собственном соку в жаркой, словно печка, Анатолии, они, немного не дойдя до Антиохии, не выслав вперед разъездов и не позаботившись о боевом охранении, в полном беспорядке бросились в сулившие им утоление жажды и свежесть воды реки…и слишком поздно обнаружили, что угодили в западню. Сельджукские стрелки из лука, спрятанные в прибрежных зарослях, осыпали их градом своих метких смертоносных стрел, кося неосторожных и беспечных «франков» целыми рядами. Это очередное нападение «измаильтян» на «латинян» также завершилось уничтожением всего войска самоуверенных «франков», не сомневавшихся в своей близкой победе.
На этот раз пришлось заплатить свою «десятину» не только простым рыцарям и воинам, но и предводителям крестоносцев. Архиепископ Тимо (н) был пленен и казнен «неверными». Прелестная, благочестивая маркграфиня Ида погибла под копытами турецких скакунов (утверждение некоторых источников, что маркиза была пощажена «неверными» за свою красоту и продана в гарем, где родила сына, ставшего впоследствии знаменитым мусульманским полководцем Зенги, представляется маловероятным, хотя бы по причине ее преклонного возраста). Гуго де Вермандуа и де Валуа — сын Анны Ярославны, дочери князя Киевского Ярослава Мудрого, ставшей королевой Франции, и младший брат короля Филиппа I Французского — избалованный и привыкший к роскоши блестящий кавалер, везший в Первом Крестовом походе папское знамя, смог, весь израненный, с трудом добраться до киликийского города Тарса (чуть не разграбленного норманном Танкредом в ходе Первого «вооруженного паломничества»), где и скончался от полученных ранений.
Только герцогам Аквитании и Баварии удалось спастись от гибели под тюркскими мечами. Аквитанский трубадур, сопровождаемый всего лишь одним конюхом, сумел укрыться за стенами Тарса. Баварец, безоружный и оборванный — за стенами Антиохии.
Общий итог этого «дополнительного», или «промежуточного», Крестового похода в Землю Воплощения был, мягко говоря, неутешительным, если не сказать — катастрофическим: три поражения «войска Творца» в трех кровавых сражениях. Три разгромленных и истребленных почти поголовно «франкских» рати. Турки-сельджуки пришли в себя, оправились от шока Первого Крестового похода, и воспрянули духом. Легенда о непобедимости «франкских» баронов растаяла, как снег, под убийственно-жгучими лучами жаркого, словно вулкан, анатолийского солнца. План заселения Святой Земли крестоносцами-колонистами пришлось сдать в архив. Дороги, ведшие из «Византии» в Сирию, остались в руках «неверных». Тем большую роль в дальнейших планах крестоносцев стали с тех пор играть флоты итальянских торговых городов-республик.
«Франкские» рыцари не могли найти своим страшным поражениям иного объяснения, кроме измены. А кто им изменил? Кто их предал? Конечно же, двуличные «византийцы», кто же еще! С тех пор «франки» еще пуще возненавидели «лживых и лукавых греков».Со своей стороны, василевс ромеев Алексей Комнин оказал спасшимся от сельджукского меча и еле добравшимся до Константинополя «латинским» баронам и рыцарям, открыто обвинявшим «греков» в двурушничестве, подчеркнуто холодный прием. Хотя «греческий» император предоставил беглецам кров и пищу на зиму, он поспешил в самом начале следующей весны отправить морем в Антиохию из всех — своего друга Раймунда Тулузского и Стефана Блуаского, графов Бургундского и Бьяндрате, шталмейстера Конрада, архиепископа Миланского и прочих высокопоставленных клириков — целую фалангу крестоносцев, потерпевших поражение и представлявших собой не реальное подкрепление для «франкских» рыцарей в Святой Земле, а скорее обузу.
7. Скачка наперегонки со смертью
Весной 1102 года эти «битые, за каждого из которых двух небитых дают», в сопровождении эскорта, высланного им навстречу королем Святого Града Балдуином и встретившего их под Бейрутом, отправились в Иерусалим, выполнили свой паломнический обет, помолившись у Гроба Господня, и, радушно принятые королем Иерусалимским, в сердечном веселье отпраздновали вместе с ним великий Праздник Воскресения Господа нашего Иисуса Христа. После чего взошли в Яффе на корабли, чтобы возвратиться на родину. Однако лишь одному из них удалось добраться до дома без приключений.
Герцог Гийом Аквитанский летом возвратился в полном здравии в благодатную, изобильную вином землю своих отцов, где смог вновь посвятить себя изящному, утонченному, куртуазному искусству поклонения прекрасным дамам, достигнув, в роли трубадура и любовника, большей славы, чем та, которую он пытался обрести в роли участника «вооруженного паломничества».
Герцог Вельф Баварский умер по дороге домой на острове Кипр. Графы Блуаский и Бургундский были близ Яффы настигнуты разыгравшейся на море бурей и, после кораблекрушения, выброшены чуть живыми на берег, где им пришлось снова вступить в вооруженную борьбу с «врагами Имени Христова». Ибо оказалось, что на Иерусалим наступает очередной египетский «аскар», и королю Балдуину I была необходима каждая рука, способная держать прямой, как правда Божия, двуострый Христианский меч.
На этот раз, однако, избалованный своими прежними победами над «сарацинами» Балдуин Иерусалимский совершил серьезную ошибку. Получив, очевидно, недостоверные сведения от своих высланных вперед разведчиков, он недооценил силу неприятельского войска и необдуманно атаковал — опять под Рамлой — силами пятисот конников двадцатитысячную египетскую армию каирского халифа. Хотя поначалу лихо атаковавшим египтян «франкским» баронам во главе с самим королем Иерусалима, удалось врубиться в самый центр мусульманского «аскара», они, как капля, растворились в море «агарян», сразивших большинство отважных крестоносцев.
Балдуину со своим ближайшим окружением удалось пробиться к Рамле. Они засели в единственной прочной башне обветшавших городских укреплений, ожидая скорой и неминуемой гибели. Ибо еще до наступления темноты египтянам удалось окружить усталые остатки Христианской рати.
Но тут свершилось великое чудо. В этой безвыходной, безнадежной ситуации Балдуин, по сообщениям хронистов Крестовых походов, получил награду за милосердие, оказанное им за год до этого беременной на последнем месяце супруге шейха арабских «сынов пустыни».
Около полуночи некий «неверный» явился к несшим караульную службу часовым взятого «муслимами» в кольцо короля Иерусалима, заявив, что он — супруг той самой молодой бедуинки, и сообщил, представ перед готовившимся к смерти Балдуином, что его единственный шанс на спасение — немедленное бегство, ибо наутро египетская армия пойдет на приступ Рамлы. Король Святого Града внял совету благодарного и благородного шейха «сынов пустыни», в ту же ночь прорвался на своем сказочном арабском скакуне через неприятельские линии — вот сцена, сделавшая бы честь любому вестерну! — и, благодаря быстроте своего несравненного коня, сумел, скача буквально наперегонки со смертью, оторваться от преследователей.
Наутро брошенные им на произвол судьбы друзья и гости, с которыми король Святого Града недавно с превеликой радостью отпраздновал Пасху Господню, были выкурены «сарацинами» и преданы гневу Аллаха. При этом погибли и оба графа Стефана, произволением Господним спасшиеся после кораблекрушения близ Яффы. Однако даже не отличавшийся прежде особым мужеством Стефан Блуаский принял смерть достойно, храбро сражаясь с «неверными», очистив себя от клейма «жалкого труса» и «бегуна». Так что его вдова графиня Адель теперь могла спать спокойно, не мучимая стыдом за трусливого мужа…
К числу немногих уцелевших принадлежал немец Конрад, чья богатырская сила и отвага столь сильно впечатлила египтян (привыкших ценить доблесть даже в противнике), что они пощадили его жизнь, ограничившись продажей силача-германца в рабство…
После двухдневных блужданий по пустыне Балдуин, преследуемый по пятам неприятельскими разъездами, достиг спасительного порта Арсуф, где взошел на борт корабля, принадлежавшего английскому корсару Гудрику, и прибыл на нем в Яффу, чей небольшой «латинский» гарнизон с распростертыми объятиями принял разбитого «агарянами» короля, которого все уже оплакивали как погибшего в сражении при Рамле. Балдуин сразу же продемонстрировал свою решимость жестоко отомстить «неверным» за свое поражение при Рамле. Он сообщил в Иерусалим о своем чудесном спасении и потребовал выслать ему подкрепление.
Когда же, словно дар небес, в Яффу прибыл христианский флот, состоявший из двухсот кораблей с несколькими тысячами «вооруженных паломников» на борту, Балдуин, понимавший, что «промедление смерти подобно», в очередной раз атаковал силами своего пестрого по составу войска египетский «аскар», собиравшийся начать осаду укрывшей короля «троебожников» за своими стенами крепости. На сей раз «франкам» сопутствовал успех. Застигнутые ими врасплох «муслимы» откатились до самого Аскалона, как если бы спасались от урагана.
В конце мая, через десять дней после поражения «латинян» при Рамле, Балдуин, явно снискавший благоволение Господне, опять контролировал ситуацию.
Он воспользовался достигнутым по воле Божией успехом для того, чтобы полностью избавиться от злокозненного патриарха Иерусалимского. При поддержке нового папского легата Робер (т)а Парижского, прибывшего в Иерусалим в конце лета 1102 года в качестве преемника умершего весной Мориса из Порто, Балдуин заставил алчного, честолюбивого и упрямого архиепископа Пизанского подчиниться решению церковного суда, большинство в котором составляли представители духовенства, преданные королю Иерусалимскому. Этот синод, заседавший в Храме Гроба Господня — величайшей святыне Святого Града — пришел к выводу, что Дагоберт пытался натравить Боэмунда Антиохийского на Балдуина Иерусалимского. Кроме того, патриарх Иерусалимский и архиепископ Пизанский был уличен в «нецелевом расходовании» пожертвований, предназначенных для финансирования странноприимных домов. В итоге Дагоберт был смещен с должности и вернулся в Антиохию, под крыло своего норманнского покровителя Танкреда. Смещенный патриарх Иерусалима и архиепископ Пизы умер в 1107 году в Мессине на Сицилии, незадолго до того, как возобновление синодального расследования 1102 года по распоряжению римского Святейшего Престола внесло бы новое смятение в умы.
Новым патриархом Иерусалимским, вместо отрешенного от должности с позором Дагоберта, стал известный своим отеческим милосердием и щедростью священник Эвремар Теруанский. Это был дружелюбный, пожилой клирик, добросовестно выполнявший свои духовные обязанности, давно отрешившийся от всякого светского честолюбия, да и вообще от тщеты сего бренного мира.
Поскольку визирь фатимидского халифа Египта Аль-Афдаль на время оставил «Заморское королевство» крестоносцев в покое, король Иерусалимский смог, наконец, возобновить свои попытки обезопасить и расширить пределы своей богоспасаемой державы. Он продолжил разбойные нападения своих рыцарей на караванные пути между Сирией-«Шамом» и Египтом-«Мисром», и свою борьбу с мусульманскими бандами, засевшими в районе горы Кармил, а также очистку паломнических путей от местных разбойников и «сарацинских» партизан. Через год, ранней весной 1103 года, ему удалось, оправившись от последствий полученного в бою тяжелого ранения в почку, с помощью генуэзского флота захватить Акру-Аккон — самый крупный и оживленный порт на побережье Палестины. Взятие Акры справедливо считается крупнейшим успехом «вооруженных паломников» после освобождения в 1099 году Иерусалима крестоносцами от власти «амаликитян».
Вот так росло и укреплялось, вопреки всем трудностям и опасностям, маленькое королевство Балдуина, крохотный Христианский анклав во враждебном иноверном окружении, чьи властители, хотя и враждовали между собой, но отнюдь не отказались от возвращения себе земель, отторгнутых у них заморскими пришельцами из «Франкистана».
Но пока что они все никак не могли найти рецепт избавления от этих страшных, презирающих смерть, неутомимо деятельных, словом, по Льву Гумилеву, «пассионарных», жадных до земель и добычи «франков»-«многобожников». Не давал покою «сарацинам» даже самый неудачливый из «франков» — Раймунд Тулузский, не сумевший до сих пор осуществить ни один из своих замыслов.
8.Новая цель — «Ривьера» Средиземноморья
Когда граф Раймунд Тулузский и Сен-Жильский в начале 1102 года сошел на берег в Тарсе, он был взят под стражу рыцарем, именовавшим себя Бернар (д)ом Чужаком. В ряду многочисленных странных происшествий, по прежнему делающим столь малопонятной историю Первого «вооруженного паломничества» в Землю Воплощения и его предводителей, заключение под стражу могущественного и богатого Раймунда, питавшего в свое время надежду стать Верховным Главнокомандующим мобилизованного папой римским Урбаном II крестоносного войска, несомненно, относится к числу наиболее странных и трудно объяснимых. Раймунда обвинили в том, что своим позорным бегством во время битвы при Мерсиване он предал своих братьев во Христе, и выдали норманну Танкреду, регенту Антиохии.
Хотя Танкред, имевший, подобно своему замещаемому им дядюшке Боэмунду Антиохийскому, в своем распоряжении обширный арсенал политических уловок, и наверняка причастный к аресту Раймунда, отнесся к выданному ему шестидесятилетнему графу Тулузскому с подобающим почтением, он не возвращал своему пленнику свободу, пока тот не отказался от всех своих притязаний на Антиохию и на северные области Сирии.
Однако, если Танкред надеялся с помощью этого трюка окончательно вывести из игры давнего соперника норманнов, он глубоко заблуждался. Граф из Прованса обладал не только многочисленными недостатками, но и достоинством упорной настойчивости (или, если угодно, настойчивого упорства) в достижении поставленных целей. Раймунд и не подумал уступить своим южноитальянским и лотарингским конкурентам и вернуться из Святой Земли в свои родные замки с пустыми руками. Никогда не скупившийся на красивые фразы, маскирующие его подлинные, скрытые намерения, он отправился в Иерусалим, заявив своим спутниками по паломничеству, что, как добрый христианин, пойдет по стопам своего Господа и Учителя, и не сложит взятого им Креста, пока его душа не расстанется с телом.
Если выразить мысль Раймунда в менее богословской форме, граф «положил глаз» на благодатную «Ривьеру» Восточного Средиземноморья, начинавшуюся южнее Джабалы, тянувшуюся через Тортосу-Тортозу, Триполи-Тарабулус и Берит-Бейрут, до Цора-Тира, и все еще пребывавшую во власти мусульманских государей. Создание на этой прибрежной территории, простиравшейся от принадлежащей норманнам Антиохиии до принадлежавшего лотарингцам Иерусалима, своего собственного провансальского государственного образования представлялось графу Сен-Жильскому не только заманчивой военно-политической перспективой и задачей, но и делом, достойным добродетельного христианина. Поскольку же его казна была все еще полна, он нанял крейсировавший у побережья Святой Земли генуэзский флот и с его помощью овладел Тортосой, где и начал обустраиваться, почти на подступах к Тарабулусу-Триполи.
9.Смерть Раймунда при осаде Триполи
Триполи был в описываемое время важнейшим портом побережья современного Ливана. Пребывавший на протяжении многих поколений под властью высококультурного арабского семейства Бану Аммар, он считался и одним из самых оживленных мест культурного обмена и духовной жизни Ближнего Востока. Так, например, правивший им в описываемое время эмир Фахр аль-Мульк заботился не столько о торговле, сколько о расширении своей библиотеки, принадлежавшей к числу крупнейших и ценнейших во всем мире Ислама — «дар аль-исламе». Почти неприступный, Триполи был, подобно древним торговым финикийским городам, выстроен на самом краю узкого, скалистого полуострова, и потому мог даже в случае осады с суши снабжаться по морю всем необходимым. Для овладения этой «агарянской» твердыней требовались терпение, немалые средства и сильное войско.
Когда отважный Раймунд решил основать у подножия Ливанских гор провансальское прибрежное государство, чья территория должна была простираться до сирийского города Хомса — древней Эмесы -, в его распоряжении находилось чуть больше трехсот рыцарей и воинов. С этими тремя сотнями отчаянных храбрецов ему пришлось еще до начала осады Триполи, скрестить, в чистом поле близ городских предместий, оружие с мусульманским «аскаром», имевшим двадцатикратное численное превосходство. Способ, которым граф де Сен-Жиль сумел одолеть состоявший из триполитанских, дамасских и хомсских отрядов «аскар» эмира Фахр аль-Мулька, внушил уважение даже курдскому (или арабскому) хронисту Ибн аль-Асиру. По его свидетельству, воины из Хомса при первом же взгляде на тяжеловооруженных «франкских» рыцарей утратили всякое мужество, обратили к «троебожникам» спину и обратились в бегство. Вслед за ними побежали и не менее испуганные воины из Дамаска. А триполитанцы были буквально растоптаны копытами коней «железных всадников» Раймунда.
Эта победа, вполне сопоставимая по своему значению с победами Балдуина Иерусалимского, одним махом восстановила репутацию графа Раймунда, порядком подмоченную его предыдущими неудачами. Ливанские «муслимы», предпочетшие больше не рисковать, не решились еще раз встретиться с ним в полевом сражении. Местные же христиане были столь впечатлены и воодушевлены победой западных единоверцев над их мусульманскими притеснителями, что стали тысячами поступать на службу к триумфатору Раймунду. Благодаря притоку новых подкреплений, граф Тулузский смог довольно скоро овладеть портом Джбейлем — античным Библом, древним Гебалом — и несколькими населенными пунктами, расположенными в удалении от средиземноморского берега.
Осенью 1103 года он осадил Триполи с суши. Дабы не возникало сомнений в его твердой решимости захватить арабскую твердыню, Раймунд одновременно начал возводить на холме близ города мощный замок — колоссальное укрепление, по сей день венчающее собой городской квартал, возвышающийся над рекой Абу Али. Раймунд дал замку название Мон-Пелерен (по-латыни «Mons Peregrinorum»), то есть «Паломническая гора». А мусульмане, несомненно, ощутившие, насколько он отождествлял новую постройку с самим собой, назвали ее «Галат Санджиль» — «Замок (графа) Сен-Жиля».
Засев в этом мощном фортификационном сооружении, он — терпеливо и упрямо — на протяжении двух долгих лет безуспешно старался подчинить себе оружием и осадными орудиями Триполи. Когда Раймунд 28 февраля 1105 года скончался от последствий ранения, полученного им полугодом ранее при обрушении горящего дома, богатый торговый центр на ливанском «Лазурном берегу» все еще сопротивлялся всем ухищрениям военного искусства безрезультатно осаждавших его «многобожников». Последние слова, произнесенные упорным в своих стремлениях, благочестивым графом Тулузы, похороненным по католическому обычаю в своем новом заморском замке, были указаниями по осаде Триполи. Предварительно предусмотрительный Раймунд позаботился урегулировать вопрос своего престолонаследия. Согласно последней воле Сен-Жиля, его кузен Гийом-Жордан, граф Серданский, стал регентом при младшем сыне Раймунда, рожденном несколькими месяцами ранее в замке «Паломническая гора» Альфонсе (Альфонсо) Жордане. Старший сын Раймунда (вероятнее всего, побочный, или незаконный) Бертран, оставшийся на родине в качестве управляющего владениями своего ушедшего в «вооруженное паломничество» батюшки, оказался, таким образом, обойденным.
Как и ожидалось, Гийом-Жордан оказался добросовестным управителем наследством Раймунда. Он поддерживал добрые отношения с «греческим» императором, расширил провансальскую зону влияния завоеванием Арки и Аккара и продолжил осаду Триполи, проявив не меньше упорства и выдержки, чем покойный Раймунд. Хотя и он не смог нанести ощутимых повреждений мощным крепостным стенам портового города, но ухитрился так успешно блокировать Триполи с моря, что население города начало голодать. Фахр аль-Мульк пытался получить помощь как от каирского фатимидского халифа-измаилита, так и от багдадского аббасидского халифа-суннита, но оба предводителя правоверных, занятые преимущественно борьбой друг с другом за власть над всем мусульманским миром — «дар аль-исламом» -, отделывались от докучавшего им триполитанского эмира пустыми обещаниями.
10. Капитуляция «ливанского Гибралтара»
В начале 1108 года в замок «Паломническая гора» явилась провансальская делегация, попросившая графиню Эльвиру, вдову усопшего Раймунда, унаследовать за крошку Альфонса-Жордана причитающиеся ему южнофранцузские владения. После чего Бертран, побочный сын Раймунда мог бы, по предложению делегатов, унаследовать завоевания своего отца на Востоке, в «Заморье». Эльвира, согласившаяся с легким сердцем на этот хитроумный план раздела фамильного наследия графа Сен-Жиля, в тот же год возвратилась с малолетним отпрыском своего брака с Раймундом в Южную Францию.
В то же самое время Бертран, погрузившись со своим четырехтысячным войском на сорок галер, отправился в Триполи. Верный политическим заветам своего отца Раймунда, он, вместе со своим сыном Понсом, первым делом нанес официальный визит вежливости «греческому» императору Алексею Комнину. Венцом визита было торжественное принесение присяги василевсу ромеев с соблюдением всех тонкостей торжественного церемониала. После чего Бертран, опять-таки в духе своего отца Раймунда, не преминул разругаться с норманном Танкредом, от которого в резкой, решительной форме потребовал возврата городских кварталов Антиохии, ранее принадлежавших провансальцам.
Наконец он встал на якорь в Тортосе. Оттуда Бертран послал Гийому Жордану весть о своем прибытии и намерении вступить во владение завоеванным его отцом триполитанским уделом. Когда же граф Серданский, ответил ему отказом (чего и следовало ожидать), после чего, для укрепления своих позиций, установил контакт с норманном Танкредом, Бертран обратился за поддержкой к Балдуину, королю Иерусалима.
Балдуин не преминул воспользоваться удачной возможностью сыграть подобающую ему роль третейского судьи и «честного маклера». В июне 1109 года государь Святого Града явился, во главе достаточно внушительной рати, насчитывавшей в своих рядах пятьсот рыцарей, под стены Триполи, навязав сторонам, руководствуясь старым добрым римским принципом «разделяй и властвуй» (лат. «divide et impera»), линии раздела территории, покоренной Раймундом. Гийому-Жордану было дозволено сохранить за собой его завоевания, претензии же Бертрана были удовлетворены передачей ему Джебайля и все еще сопротивлявшегося «франкам» города Триполи. Бертран отблагодарил короля Иерусалима тем, что поступил к нему на службу и признал себя тем самым его ленником-вассалом (нисколько не заботясь о вассальной присяге верности, принесенной им совсем недавно василевсу ромеев в Константинополе). Гийом-Жордан был вынужден признать себя вассалом-ленником Танкреда.
Впрочем, случайная (а может быть, и не случайная) стрела, сразившая всего через несколько недель графа Серданского, внесла необходимую корректуру в этот продиктованный королем Иерусалима Балдуином план раздела наследия графа Раймунда. После гибели Гийома Жордана присужденные ему Балдуином владения, по праву наследования, перешли Бертрану. Таким образом, весь триполитанский удел стал леном, полученным Бертраном от короля Иерусалима.
К этому времени «ливанский Гибралтар» (как называл Рене Груссе упорно сопротивлявшийся «латинянам» порт Триполи) уже капитулировал. Через пять лет после смерти Раймунда Тулузского, 12 июля 1109 года, Тарабулус открыл свои ворота королю Иерусалимскому, обязавшемуся предварительно предоставить право свободного выхода всем мусульманам, не желавшим жить под властью «троебожников». Очевидно, Балдуин, верный своему королевскому и рыцарскому слову, строго придерживался этой договоренности. К сожалению, ему не удалось помешать генуэзским морякам сжечь уникальную триполитанскую библиотеку Бану Аммаров, устроив «праздничный фейерверк» после того, как был «разгрызен столь твердый орех». Надо думать, устроенную генуэзцами «огненную потеху» было видно далеко за пределами окрестностей города…
Партия была однозначно сыграна в пользу Балдуина. Отныне Балдуин, как показало всеобщее согласие с его решением по «триполитанскому делу», считался верховным арбитром и королем всех восточных христиан, пользовавшимся среди них наивысшим авторитетом. Его единственный все еще не сдававшийся конкурент — норманн Танкред — не мог помериться с ним ни могуществом, ни хитростью…
А у Боэмунда, великого Боэмунда, самого выдающегося военачальника Первого Крестового похода, еще способного теоретически представлять собой угрозу для Балдуина — пережившего, к описываемому времени, последний апогей своей бурной, полной треволнений, взлетов и падений, жизни, руки были по-прежнему связаны.
11.Боэмунд покидает Антиохию
Князь Боэмунд Антиохийский, плененный данишмендидским эмиром Маликом Гази, похоже, не имел особых причин жаловаться на условия своего заключения. Эмир распорядился оказывать своему ценному пленнику особое внимание, по всей видимости, лично спускался к норманну в узилище, чтобы побеседовать с ним там на политические темы. Возможно, придворные дамы великодушного и обходительного мусульманского владыки, старавшегося играть роль не тюремщика, а гостеприимного хозяина, были очарованы узником, все еще сохранившим свою мужскую красоту (столь впечатлившую ромейскую кесариссу Анну Комнину, увидевшую Боэмунда при дворе своего венценосного отца василевса Алексея) и потому по мере сил способствовали заключению «джентльменского соглашения», по которому норманнский богатырь был, в конце концов, отпущен на свободу.
Как видно, Боэмунду удалось с их помощью убедить данишмендидского эмира в полезности совместного сотрудничества против сельджуков и ромеев. Поэтому Малик Гази, рассчитывая на возможность будущего альянса с Боэмундом, удовольствовался выкупом в сто тысяч «византинов», предложенным норманнским князем за свое освобождение (хотя «греческий» император Алексей Комнин еще раньше предложил эмиру продать ему Боэмунда за двести шестьдесят тысяч золотых). Правда, предложенную василевсом сумму Малику Гази пришлось бы разделить с сельджукским султаном Килич Арсланом.
После того, как Балдуин Эдесский, «латинский» патриарх Антиохийский Бернар (д) и богатые южноитальянские родственники герцога Тарентского собрали оговоренную с эмиром сумму и уплатили ее эмиру, Боэмунд Антиохийский был наконец весной 1103 года отпущен на свободу и передан с рук на руки своим норманнским землякам под Малатьей-Мелитиной — не сломленный ни телом, ни духом.
Освобожденный узник тотчас же отправился в Антиохию, где, к своему удовлетворению, смог убедиться в том, что его племянник Танкред был его достойным заместителем. Власть норманнов над Антиохийским княжеством была прочна, как никогда, его управленческие структуры функционировали безупречно, границы доходили до врат Халеба-Алеппо и до внутренних областей Киликии, где Танкред в кровавом 1101 году отнял у ромеев Мамистру, Адану и Тарс (к которому уже давно приглядывался). Провансальско-«византийская» Лат (т)акия-Даодикея также принадлежала теперь Антиохии. Да и своей решительной поддержкой патриарха Иерусалимского Дагоберта и сдержанно-недоверчивым отношением к экспансионистским устремлением своего «брата во Христе» Балдуина Бургского и Эдесского Танкред продемонстрировал свое стремление неукоснительно придерживаться политического курса, предначертанного Боэмундом.
За все это он, однако, был вознагражден своим вернувшимся из «сарацинской» неволи дядюшкой не слишком щедро. Возвратившийся в Антиохию князь дал племяннику в лен небольшое владение в пределах зоны антиохийского господства.
Вырвавшись на свободу, Боэмунд сразу же развил активную деятельность. Уже летом 1103 года он, совместно с Жосленом (Жослином, Жоселином) де Куртенэ, кузеном Балдуина Эдесского, совершил поход на Халеб, не принесший ему долговременных завоеваний. Однако уплаченная «агарянами» дань была столь щедрой, что он смог оплатить из нее значительную часть внесенного за него Малику Гази выкупа. Следующей весной Боэмунд снова «бросил перчатку» ромеям, отняв у них расположенные в Центральном Тавре крепости Мараш и Альбистан.
Затем Боэмунд двинулся во главе соединенного антиохийско-эдесско-армянского войска на расположенную на другом берегу реки Балик мусульманскую крепость Харран (легендарный родной город патриарха Авраама-Ибрагима — «отца множества народов»). Целью данной операции, имевшей огромное стратегическое значение, было вбить клин между «магометанами» Сирии и их единоверцами в Междуречье и Персии, разорвав связь между ними и создав предпосылку для дальнейшего продвижения «франков» на Мосул.
Однако же столь многообещающий поход окончился ничем. На подступах к Харрану, близ поля битвы при Каррах, в которой соратник Гая Юлия Цезаря — римский полководец и политик Марк Лициний Красс — погиб в 53 году до Рождества Христова со своими легионами под градом стрел парфянских конных лучников — эдесско-армянское войско попало в устроенную ему «неверными» западню и было наголову разгромлено «врагами Имени Христова». Уцелевшие в сражении Балдуин Эдесский и Жослен де Куртенэ попали в турецкий плен. Боэмунду и его антиохийскому воинству удалось вырваться из ловушки без особых потерь, но о продолжении похода в сложившейся тяжелой ситуации нечего было и думать.
Боэмунд передал столь внезапно «осиротевшее графство Эдессу под управление своего племянника Танкреда, ставшего теперь владыкой обширной и богатой территории и вскоре получившего возможность подтвердить свои военные таланты при успешной обороне своей новой резиденции от подступившей к ее стенам турецкой осадной армии.
Тем не менее то лето стало жарким, и даже очень жарким, для Антиохии. Ибо теперь и «Византия», коварная Ромейская василия, перешла в контрнаступление, отвоевала свои захваченные норманнами киликийские крепости и, с согласия Раймунда Тулузского, снова закрепилась в Латакии. Одновременно султан Ридван Халебский напал на христианское княжество и принудил к сдаче целый ряд антиохийских пограничных крепостей по другую сторону Оронта. Хотя смерть Дукака Дамасского в июне 1104 года дала Боэмунду неожиданную, короткую передышку, князь полностью осознавал грозящую ему опасность войны на два фронта.
Осенью он созвал своих рыцарей в Антиохию и сообщил им о своем намерении отплыть во Францию за необходимыми подкреплениями. Снова оставив вместо себя регентом своего племянника Танкреда, Боэмунд отплыл из антиохийской гавани святого Симеона на родной Христианский Запад. В своем багаже он вез мешки, полные золота и драгоценностей, а также копию латинской хроники «Gesta Francorum» — «Деяния франков».
12.Кончина герцога Тарентского
К началу 1105 года Боэмунд Тарентский и Антиохийский прибыл в Апулию, где пробыл до сентября, инспектируя свои южноитальянские владения и собирая новое норманнское войско. Затем он отправился в Рим, где провел несколько совещаний с папой римским Пасхалием — ярым католиком, считавшим «греческую» империю, вкупе с православной Церковью, исчадием дьявола, и потому всегда охотно прислушивавшимся к лозунгам и наветам, направленным против «Византии». Не удивительно, что этот папа-греконенавистник охотно согласился с планами, изложенными ему Боэмундом. «Князь апостолов» дал норманну в дорогу папского легата, которому поручил развернуть активную пропаганду нового Крестового похода, подчеркивая при этом коварство и двуличие «греков».
Следующей целью Боэмунда была Франция — страна, из которой в свое время разнесся по Христианскому Западу призыв папы Урбана II в Первому Крестовому походу и двинулись в Святую Землю первые отряды крестоносцев. Король Филипп I Французский принял ветерана первого «вооруженного паломничества» с распростертыми объятиями и без колебаний дал ему дозволение собрать во Франции новую «паломническую» рать. При этом активная поддержка герцогу Тарентскому была оказана графиней Аделью Блуаской, чья увлеченность идеей освобождения Святой Земли от власти «неверных», нисколько не ослабнув, благополучно пережила смерть ее мужа.
Кроме того, Адель взяла на себя роль свахи. Она убедила короля Франции отдать свою дочь Констанцию, или Констанс, разведенную графиню Шампанскую, в жены великому Боэмунду, продемонстрировав тем самым всему свету франко-норманнскую дружбу. Да и сражающемуся вдали от Христианского Запада, за Антиохию Танкреда Адель подыскала подходящую невесту — побочную дочь короля Цецилию, или Сесиль — плод его не благословенной Церковью брачной связи с графиней де Монфор. В конце 1106 года она сошла на берег с борта корабля в порту святого Симеона, где благодарный Богу и судьбе племянник Боэмунда, вот уже десять лет коротавший свои дни в воинственном и почти постоянно ведущем войны мужском обществе, оказал ей пышный прием.
Примерно через год герцог Тарентский, отпраздновавший свою свадьбу еще пышнее своего племянника Танкреда, завершил формирование своей крестоносной рати. Вскоре выяснилось, что, готовясь якобы к Крестовому походу на «неверных», он в действительности готовился к новой войне с христианской «Византией». И потому Боэмунд 9 октября 1107 года высадился отнюдь не в Святой Земле, но на Адриатическом побережье под Диррахием-Дурресом, чтобы вернуть себе плацдарм, или, если угодно, «предмостное укрепление», для наступления на «Второй Рим», однажды уже находившееся в руках норманнов.
Однако Боэмунд был уже не тот, что прежде, в свои лучшие годы. С годами доблестный норманн утратил свою былую хватку и харизму «бога войны», чьего появления было ранее достаточно для принуждения к сдаче мощных крепостей. Боэмунд уже не был непревзойденным стратегом, всегда безошибочно оценивавшим силы неприятеля. На этот раз он, очевидно, не учел, что для успешной осады ромейской крепости Диррахий было необходимо бесперебойное снабжение осаждающих всем необходимым по морю. Между тем, ромейский флот оказался значительно сильнее военно-морских сил самого Боэмунда. И потому просчитавшийся норманн вскоре оказался сам отрезан от своих источников снабжения, в то время как удерживаемый ромеями Диррахий, благодаря своей бесперебойно функционировавшей гавани, ни в чем не нуждался.
Когда же осадная армия Боэмунда, ослабленная голодом и болезнями, была, в свою очередь, окружена свежим ромейским войском, норманнский витязь оказался вынужден в сентябре 1108 года сложить оружие перед ненавистными «греками».
Для гордого Боэмунда эта безоговорочная капитуляция была тяжелейшим унижением. Особенно потому, что василевс ромеев Алексей Комнин, несмотря на свое изысканно-вежливое обращение со своим знаменитым пленником — «самым прославленным воителем тогдашнего Христианского мира» -, навязал ему договор, полный внутренних ловушек. Дочь «греческого» самодержца, кесарисса Анна Комнина, несомненно, считавшая этот договор, навязанный Боэмунду, шедевром «византийской» дипломатии, донесла до нас в своем историческом труде «Алексиада» его содержание.
Могущественному Боэмунду пришлось по всей форме покаяться в своих прегрешениях перед ромейским престолом, признаться в содеянном, включая нарушение присяги на верность «греческому» императору, поклясться стать верным вассалом и ленником василевса ромеев и столь же верно служить сыну и наследнику Алексея Комнина — Иоанну Багрянородному, или Порфирогениту. Василевс ромеев всемилостивейшее дозволял Боэмунду, в качестве императорского уполномоченного, вновь вступить в управление Антиохией (владения которой, однако, были уменьшены до размеров собственно города и его окрестностей). В то же время Боэмунду пришлось взять на себя обязательство выслать из Антиохии назначенного им «латинского» патриарха, восстановив в должности замененного им патриарха «греческого».
Это был, по сути дела, не договор, а диктат, юридически закреплявший, невзирая на актуальную действительность, все будущие возможности василевса ромеев и низводивший сильнейшего соперника «греческого» самодержца до уровня ромейской марионетки. С психологической точки зрения это была форменная экзекуция. Этот Девольский договор, по единодушному мнению всех историков Крестовых походов, фактически переломил великому Боэмунду хребет. Униженный и оскорбленный им до глубины души, Боэмунд не пожелал возвратиться в Антиохию в роли «византийского» вассала и прислужника, чтобы вести там, по поручению василевса, войну с мусульманскими правителями в интересах Ромейской василии. Вместо этого глубоко уязвленный норманн отправился в Южную Италию, где, чувствуя себя сломленным и навеки обесчещенным, скончался в 1111 году, в возрасте сорока пяти лет, совсем еще не старым человеком (во всяком случае, по нашим сегодняшним меркам).
Наследниками Боэмунда стали его вдова, дочь короля Филиппа I Французского Констанция, и два ее совсем еще юных сына.
13.Первые союзы «верных» с «неверными»
Между тем, заместитель Боэмунда, Танкред, несмотря на свою дипломатическую неудачу под Триполи, шел от успеха к успеху. Высокомерно пренебрегая Девольским договором с Алексеем Комнином, он сумел настолько консолидировать и упрочить власть норманнов на Ближнем Востоке, что княжество Антиохийское было сочтено не только турками, но и ромеями почти неодолимым. Вероятно, герцог Боэмунд Тарентский воспринял свою ситуацию в слишком мрачном свете, покидая свое ближневосточное княжество с целью сформировать на Христианском Западе новое крестоносное войско. Танкред же оценил сложившуюся ситуацию более трезво, и в итоге вышел из нее с честью.
Едва его дядюшка отплыл из порта святого Симеона, Танкред пригласил к себе богатейших купцов Антиохии и довел им до ума, что безопасность стоит денег. Тряхни мошной, позвени деньгой, спасай Антиохию! Купцы не смогли не признать весомость его аргументов, приведенных им столь угрожающим тоном, что антиохийские толстосумы безропотно развязали свои кошельки. В результате Танкред смог очень скоро пополнить свою порядком истощенную войсковую казну и восстановить свое порядком ослабленное военное могущество. Племянник Боэмунда приступил к систематическому залечиванию ран, нанесенных Антиохии в тяжелом 1103 году.
В 1105 году он, победив Ридвана Халебского, вернул Антиохийскому княжеству утраченные земли за рекой Оронтом.
В 1106 году — расширил свои владения на юг до Апамеи.
В том же 1106 году, почувствовав себя достаточно окрепшим, решил снова помериться силами с Ромейской василией.
В 1108 году — отнял у ромеев Мамистру и Латакию (а также, вероятно, Тарс и Адану).
В 1109 году в очередной раз совершил вторжение в Киликию и овладел Джабалой — последним оплотом рода Бану Аммар.
В ходе всех этих военных кампаний «воин Христов» Танкред охотно пользовался помощью «неверных» мусульман, если того требовали его интересы. Да и в ходе своего конфликта с выкупленным в 1107 году из плена Балдуином Эдесским (и кузеном последнего Жосленом) Танкред, нимало не заботясь о своем обете крестоносца драться с «нехристями», вступил в союз с одним из этих «нехристей» — Ридваном Халебским. Поэтому хронисты-монахи не без стыда сообщают, что в 1109 году — всего лишь через десять лет после освобождения Святого Града Иерусалима крестоносцами от ига «агарян»! — на берегу Евфрата произошло сражение между армиями Танкреда и Балдуина, включавшими в свой состав как христианские, так и мусульманские отряды…
Похоже, христианин Танкред через год, в 1110 году, снова сговорился с мусульманами-турками против христианской Эдессы. Король Балдуин Иерусалимский снова, как в свое время — под Триполи — оказал на Танкреда сильное давление и даже добился того, что норманн (естественно, отрицавший свой сговор с сельджуками) согласился снизойти до оказания военной помощи теснимому турками «латино»-армянскому графству. Однако в основе отношений между обеими соседствующими «франкскими» территориями по-прежнему преобладало стремление к конкуренции, а не к кооперации, к соперничеству, а не к сотрудничеству. Уже тем летом стало ясно, что Христианский анклав Эдесса — самый восточный форпост ближневосточных «франков», подвергающийся постоянным нападениям с трех сторон — вряд ли удастся надолго удержать.
Но Танкред, эгоистично-равнодушный к судьбе Эдессы, продолжал укреплять позиции и расширять пределы своей Антиохии: в 1110 году он захватил крепость Атариб близ Халеба, в 1111- перейдя Оронт, продвинулся до Шейзара и Хамы. А год спустя — доказал, что имеет в своем арсенале и политические средства. После смерти Бертрана Тулузского Танкред примирился с его сыном Понсом, положив тем самым конец наследственной вражде между христианскими государствами Антиохией и Триполи. И в результате приобрел авторитет, почти не уступавший авторитету короля Балдуина Иерусалимского.
К этому моменту навязанный василевсом ромеев Алексеем I Комнином князю Боэмунду I Антиохийскому Девольский договор, один из параграфов которого касался и Танкреда, стоил немногим больше тех чернил, которыми был написан его текст.
Однако даже этому столь прославленному мужу, слывшему и бывшему, по выражению хрониста Альберта Ахенского, повсюду самым мужественным и отважным ратоборцем против турок, пришлось склониться под тяжким бременем чудовищного напряжения своего воинского существования. В конце ноября 1112 года Танкред расхворался. А 12 декабря, в возрасте всего тридцати шести лет, с подобающей «воину по жизни» непоколебимостью, спокойно и с достоинством встретил свой смертный час. Почувствовав упадок жизненных сил, Танкред назначил своего племянника Роберта Салернского своим преемником и регентом при сыновьях Боэмунда. Молодого графа Понса Триполитанского Танкред на смертном одре попросил жениться на своей супруге Цецилии, присланной ему в жены из Франции побочной дочери короля Филиппа I.
Смертные останки Танкреда были погребены в антиохийской базилике святого Петра.
14.Берит и Сидон сдаются на милость победителя
После кончины Танкреда из «крестоносцев первого призыва» (за исключением вдохновенного проповедника-харизматика Петра Пустынника, возвратившегося в 1101 году во Францию, вернувшегося к созерцательной жизни и тихо умершего в 1115 году в основанном им монастыре Нефмустье близ города Юи) в живых остался только король Иерусалима Балдуин — умный, деятельный, беззастенчивый в средствах авантюрист, неустанно занимавшийся обороной, укреплением и расширением доставшегося ему «заморского» королевства, не щадя ни самого себя, ни своих рыцарей, ни уж тем более своих врагов.
Король Святого Града, и после «чуда при Рамле» постоянно сражался с этими врагами, после своего политико-дипломатического триумфа под стенами Триполи почувствовал себя достаточно сильным для нанесения недругам более мощных ударов, чем прежде. Он снова устремил свой взор на древние финикийские прибрежные города, все еще пребывавшие во власти мусульман. В мае 1110 года Балдуин, после трехмесячной осады иерусалимским войском с суши и блокады генуэзскими и пизанскими кораблями с моря, принудил к сдаче богатый Берит, современный Бейрут. В декабре сложил оружие мусульманский гарнизон Сидона, современной Сайды. В овладении Сидоном Балдуину оказала необходимую поддержку с моря «нордическая» армада, приведенная королем Норвегии Сигурдом Йорсалафари («Плавателем в Иерусалим»), или Крестоносцем, из Бергена, через Англию, Португалию (где норвежские «воины Креста» повоевали с тамошними «маврами»), Гибралтарский пролив и Сицилию в Восточное Средиземноморье. После падения этих двух сильно укрепленных портовых мусульманских городов натиску крестоносцев продолжали противостоять только Тир и Аскалон.
Впрочем, спустя три года мусульмане нанесли «франкам» мощный контрудар. Объединенный дамасско-мосульский «аскар» совершил глубокое вторжение в Святую Землю, опустошая сельскую местность и разоряя поселения, но не смог овладеть укрепленными городами, энергично обороняемыми «франкскими» баронами. После вмешательства в борьбу войск северосирийских христианских государств «правоверным» пришлось отступить. Как бы для закрепления достигнутого успеха смертник-«фидаин» измаилитской секты «хашишинов» (чье название было переиначено «франками» в «ассасины» со значением «убийцы») заколол кинжалом во дворе Большой мечети города Дамаска мамелюка Мавдуда Мосульского — одного из наиболее энергичных и опасных противников короля Балдуина. Два года спустя пресеклось и земное существование хитрого, упорного и непримиримого врага Балдуина — султана Ридвана Халебского, избавив короля Иерусалима от столь опасного соседа.
После ухода в лучший мир Мавдуда и Ридвана исчезла угроза Иерусалиму с севера. Что дало неутомимому Балдуину возможность возобновить военные действия в пустыне Негев и на негостеприимной Идумейской равнине. В итоге он смог закрепить за собой порт Акаба (ветхозаветный Ецион-Гавер, современный израильский Эйлат) на Чермном, или Красном, море. Однако драматическую хронику тех лет заполняли не только описания войн и набегов. Неотъемлемую и отнюдь не безынтересную часть анналов того бурного времени составляет и странная, местами — прямо-таки скандальная, история третьего брака первого короля Иерусалима.
15.Богатая вдова с Сицилии
Если уважаемые читатели не забыли, Балдуин, еще в свою бытность графом Эдесским, женился на армянской царевне Арде, дочери царя Киликии Константина I, принесшей мужу богатое приданое, писаной красавице. Однако Арде было не дано познать счастье материнства. Она не смогла подарить супругу сына-наследника. Тем с большей охотой бездетная графиня предавалась радостям любви, особенно в отсутствие супруга (отсутствовавшего постоянно, в связи с непрерывными войнами, и лишь изредка навещавшего жену на брачном ложе). Так, если верить хронистам, армянская супруга Балдуина, видимо, не слишком-то разборчивая, оделяла своей благосклонностью даже морских разбойников, перевозивших ее в 1100 году из Антиохии в Яффу.
Не похоже, впрочем, что неупорядоченная половая жизнь красавицы Арды причиняла ее мужу Балдуину сердечную боль или вызывала у него муки супружеской ревности. Далеко не ревнивец по натуре, он, вероятно, платил падкой на мужчин жене той же монетой, хотя, естественно, соблюдал приличия, тщательно скрывая супружеские измены Арды, как и свои собственные. И лишь обнаружив в 1112 году, что его казна опять пуста, и придя к трезвому заключению, что, в отсутствие иных источников, ее сможет пополнить лишь новый брачный союз с новым богатым приданым, Балдуин возбудил против своей ветреной жены судебный процесс, обвинив Арду в супружеской неверности (доказательств которой было предостаточно). Ветреница была сослана в иерусалимский женский монастырь святой Анны. Арнульф, верный Балдуину иерусалимский патриарх (с 1112 года) оказал ему необходимую духовную и юридическую поддержку.
Арда, безропотно подчинившаяся воле короля и патриарха Иерусалима, некоторое время вела в монастыре уединенную, смиренную, целомудренную и созерцательную жизнь. Однако в скором времени она добилась разрешения отправиться в «Новый Рим» — Константинополь — под предлогом сбора пожертвований на свой монастырь. Она уехала во «Второй Рим» — и больше не вернулась в Иерусалим. Избавившись от монашеского платья, Арда, под надзором своих все еще весьма состоятельных родителей, стала «центром притяжения» для любителей сладкой жизни порочного мегаполиса на Босфоре. По утверждению архиепископа Гийома Тирского, распутная Арда не гнушалась отдавать свою грешную плоть даже слугам и тому подобным представителям столичной черни.
Между тем Балдуин был озабочен заключением нового брачного союза. Прекрасной дамой, на которую он обратил свой страстный взор (или, если угодно, «положил глаз»), была Аделаида, или Адельгейда, вдова графа Ро (д)жера Сицилийского, считавшаяся несметно богатой. Как бывшая регентша Сицилии, она пользовалась значительным влиянием среди южноитальянских норманнов, что позволяло Балдуину надеяться, женившись на Аделаиде, воспользоваться не только богатствами, но и обширными политическими связями своей новой супруги.
Аделаида же, с момента наступления совершеннолетия своего сына, за которого она правила Сицилией с 1110 года, страдала от разочарования и скуки, невыносимых для ее деятельной натуры. Поэтому богатая вдова с Сицилии сразу же проявила готовность сочетаться священными узами брака со столь доблестным и отважным мужем, дабы стать королевой Земли Воплощения. Однако при этом она не забывала и об интересах своего отпрыска. И потому потребовала, чтобы Балдуин поклялся сделать ее сына Ро (д)жера своим наследником, в случае, если запланированный брак окажется бездетным (что, судя по всему, было более чем вероятно, поскольку к описываемому времени Аделаида была уже не молода, ей было далеко за сорок).
Летом 1113 года, после заключения брачного договора, избранница Балдуина пустилась в плавание, причем с пышностью, неслыханной во всем Средиземноморье с тех пор, как царица эллинистического Египта Клеопатра отправилась морем в Кидн к своему римскому избраннику Марку Антонию. Если верить Альберту Ахенскому, ее конвой состоял из двух больших трехъярусных весельных кораблей, так называемых дромонов, каждый из которых имел на борту пятьсот рыцарей, опытных в военном деле, а также из семи кораблей размером поменьше, трюмы которых были доверху заполнены золотом, серебром, пурпурными тканями, драгоценными камнями и дорогими одеждами, не считая оружия — броней, мечей, золоченых щитов и шлемов. Все это, вместе с отрядом «сарацинских» стрелков из лука, Адельгейда везла в приданое своему супругу — воинственному королю Иерусалима.
Сама богатая невеста располагалась со своими прислужницами на огромной галере, чья позолоченная мачта отражала блеск солнечных лучей и была видна издалека. Оба корабельных клюва — на носу и на корме — были украшены искусной работы узорами, коваными из золота и серебра. Да и ковер, на котором она отдыхала во время своего морского путешествия, был весь расшит золотыми нитями.
Король Святого Града Балдуин оказал прибывшей к нему в Иерусалим графине Сицилийской (как некогда царица Савская прибыла в Иерусалим к царю Соломону) прием, достойный пришедшей к нему по волнам Средиземного моря роскошной армады. Когда Аделаида ступила на берег в Акре, улицы и площади города были сплошь устланы бесчисленными драгоценными коврами, стены домов — украшены пурпурными флагами и занавесями. Король Святого Града, также облаченный в блестящие пурпурные шелка, предстал перед графиней треугольного острова во главе кавалькады разодетых пестро, как павлины, рыцарей, верхом на конях и мулах с золотой сбруей, покрытых пурпурными, расшитыми золотом попонами.
Брачные торжества во всем соответствовали пышности и помпе этой первой встречи жениха с невестой. Сама же супружеская жизнь оказалась гораздо прозаичнее.
За короткое время король Балдуин растратил все приданое богатой вдовы с Сицилии, ставшей его третьей по счету законной супругой. Первым делом он наконец-то осчастливил своих баронов выплатой им положенного жалованья, которого они уже давно безропотно дожидались, в надежде на лучшие времена — и вот дождались. Во-вторых — пополнил доверху свою опустошенную казну. Остаток же приданого графини Адельгейды король Балдуин израсходовал на постройку и ремонт укреплений. Вообще-же он, как и прежде, в пору своего брака с распутной Ардой, вел, в остававшееся ему в промежутках между военными походами время, беззаботную холостяцкую жизнь. С той лишь разницей, что его новая королева, чья красота все больше и быстрее увядала, в отличие от любвеобильной Арды, не находила возможности наставить супругу рога.
А вот церковные инстанции, по прошествии некоторого времени, решили осудить третий брак Балдуина. Причем не без весомых аргументов. Ведь второй законный брак короля со страстной армянкой Ардой формально не был расторгнут. И потому, строго говоря, властитель Иерусалима мог быть обвинен в двоеженстве. Особенно резко критиковали его за «распутство» и «нечестие» представители низшего духовенства, пускавшего все больше критических стрел и в патриарха Арнульфа, покрывавшего грех второго по счету «Заступника Гроба Господня». Когда через год после пышной свадьбы Балдуина с Аделаидой в Иерусалим прибыл новый папский легат — епископ Беренгарий Оранжский, возмущенные клирики прожужжали ему все уши и вынудили папского посланца, решением специально созванного синода, лишить Арнульфа сана патриарха.
Однако изворотливый, как угорь или уж, находчивый, неунывающий Арнульф и не подумал смириться со своим поражением. Прихватив с собой множество ценных даров, он отплыл в Первый, италийский, Рим на Тибре, где сумел убедить папу Пасхалия в неправомерности лишения его, Арнульфа, патриаршего сана, и добиться отмены соответствующего решения иерусалимского синода. Со своей стороны, Арнульф обязался перед папой римским силой данной ему духовной власти упорядочить брачные отношения короля Балдуина. Иными словами — заставить его расстаться с Адельгейдой.
Но выполнить взятое патриархом Иерусалимским перед папой римским обязательство оказалось не так-то просто. Король Святого Града, опасаясь вызвать недовольство приближенных Аделаиды, поначалу решительно отказался принести свой взаимовыгодный брачный союз с богатой сицилийской вдовой (и тем самым — военно-политический союз Иерусалимского королевства с норманнской Сицилией) в жертву церковным взглядам на законность (или незаконность) его третьего брака. Однако во время тяжелого недуга, поразившего его в марте 1117 года, духовники подвергли его столь интенсивному «душевному массажу», что, выздоровев, король заявил о своей готовности отослать Аделаиду восвояси, на Сицилию и вернуть на свое брачное ложе Арду.
Впрочем, любвеобильная армянка, с легким сердцем отклонила великодушное приглашение Балдуина вернуться в его супружеские объятия в качестве законной королевы Иерусалима. Обманутой же сицилийке пришлось «собирать манатки» и, хотя и не с позором, но без всего, что она привезла в Святой Град в качестве приданого, возвращаться на свой треугольный остров. Где она и угасла спустя несколько месяцев, униженная, оскорбленная, да вдобавок еще и обобранная до нитки — «крестоносица» против своей собственной воли, заплатившая за свое «паломничество» в Иерусалим своим богатством и своей репутацией.
16.Последний представитель первого поколения крестоносцев
А звезда Балдуина не знала заката. Его маленькое ближневосточное государство процветало. Рыцари короля Святого Града были достаточно боеспособны для того, чтобы успешно отражать все нападения «неверных» (хотя порой бывало, что египетский передовой отряд прорывался через «франкские» заставы до самих ворот Иерусалима). Сам же король был неоспоримым, самовластным повелителем своей державы.
Когда он — стройный, ясноглазый и высокорослый, с длинной, словно у библейского пророка, бородой, являл себя народу в расшитом золотом бурнусе, то производил на многих впечатление ветхозаветного владыки, если не самого Бога-Отца. Балдуин умело пользовался своим импозантным внешним видом. Он сознательно играл роль воплощенного могущества, величия и достоинства. Когда он шествовал по улицам Святого Града, перед ним несли позолоченный щит. Давая аудиенции мусульманским послам, король Иерусалима принимал их на восточный манер, сидя, подогнув под себя ноги, на ковре, с драгоценной короной на расшитом золотом тюрбане, подобно азиатскому султану, возможность простираться ниц перед которым следовало воспринимать, как щедрый и неоценимый дар судьбы.
Его безмерно почитали не только иноземцы, но и собственные подданные. «Франкские» бароны ценили в своем короле его мужество, удаль и щедрость. Клирики, хотя и смотрели несколько косо на его не вполне христианский (с их точки зрения) образ жизни, но не забывали в своих молитвах монарха, постоянно одаривавшего храмы и монастыри от своих королевских щедрот. Местные христиане были благожелательно настроены по отношению к Балдуину, поскольку он уважал их законы и обычаи. Немаловажное значение для них имели его старания предоставить христианским общинам, рассеянным по Малой Азии и Ближнему Востоку, новые места для поселения в Святой Земле.
Короля почитали даже иудеи и мусульмане. Они с уважением относились не только к его военным успехам, но и к его религиозной терпимости (или, как говорят в наши дни, толерантности). «Толераст» Балдуин — отнюдь не к радости христианского духовенства — даже дозволил им пользоваться некоторыми синагогами и мечетями по их прямому назначению. В суде «магометанам» дозволялось клясться на Коране, иудеям — на Торе. Иноверцы всегда могли быть уверены в справедливости приговоров, выносимых по их делу нелицеприятными королевскими судьями.
Да и взаимоотношения между христианскими властителями Земли Воплощения настолько улучшились после смерти Боэмунда, Раймунда и Танкреда, что они в случае необходимости, забыв о продолжавших между ними разногласиях, взаимной зависти и конкуренции, проявляли солидарность. Их дополнительно сплачивали брачные союзы. Роджер Антиохийский был женат на дочери Балдуина II Эдесского — писаной красавице по имени Цецилия, с которой счастливо жил в законном браке, хотя и постоянно изменял своей дражайшей половине. Молодой граф Понс Триполитанский, выполняя последнюю волю Танкреда, женился на другой Цецилии — вдовой побочной дочери короля Франции — и поддерживал добрые отношения с Антиохией. И, наконец, Жослен де Куртенэ, получивший от короля Иерусалимского в лен княжество Галилейское, был женат на сестре Роджера Антиохийского, Марии, так что и в его случае были созданы все условия для проведения совместной «франкской» политики в Святой Земле.
Все «латинские» государи «Заморья» признали Балдуина своим королем и верховным сюзереном. Эдесса, Антиохия, Триполи и Галилея считались (и, главное, сами считали себя) государствами-филиалами Иерусалимского королевства. Одним словом, освобожденная «вооруженными паломниками» с Христианского Запала от ига «неверных» Земля Воплощения приобрела законченную государственно-правовую форму и упорядоченный вид. Впервые после почти двадцатилетних внутренних смут и постоянных войн с внешними врагами у нее появились перспективы не только на возможность продолжения своей каждодневной борьбы за выживание, но и на долговременное существование.
Наступательная мощь «франкских» рыцарей отнюдь не ослабевала. Король Балдуин потратил последние годы своего земного существования на дальнейшее расширение своих владений, в первую очередь — в направлении Синайского полуострова и Египта. Весной 1118 года он совершил тщательно и добросовестно подготовленный поход на Фараму (трусливо брошенную своим малодушным гарнизоном при появлении «франков»), дойдя затем до «берегов священных Нила».
На Ниле воинственный король Иерусалима тяжко захворал. Рыцари на руках отнесли страждущего от горячки Балдуина назад, в Эль-Ариш. Так он и почил в Бозе, 2 апреля 1118 года, в возрасте шестидесяти лет, за четырнадцать дней до смерти своей экс-королевы Аделаиды Сицилийской, с которой так сурово и несправедливо поступил, за тринадцать дней до смерти василевса ромеев Алексея I Комнина, которого, вопреки принесенной клятве верности, никогда не признавал на деле своим сюзереном, и за четыре дня до смерти багдадского суннитского халифа Аль-Мустансира из дома Аббасидов, чьего авторитета и чьей силы не хватило для недопущения закрепления крестоносцев в Святой Земле.
7 апреля 1118 года Балдуин I Иерусалимский был торжественно погребен в Храме Святого Живоносного Гроба Господня, рядом со своим доблестным братом Готфридом Бульонским.
Балдуин Булонский был не просто последним, но также самым умным, удалым и хладнокровным представителем первого поколения крестоносцев. «Авантюристом без средств», вдохнувшим в «Заморское государство» крестоносцев жизненные силы, превратившим Иерусалимское королевство из чего-то крайне эфемерного в весьма жизнеспособное военно-политическое образование, и, тем самым, узаконившим и оправдавшим Первый Крестовый поход, пусть даже и задним числом.
РАЗДЕЛ II.
ВОЕННОЕ ДЕЛО «ЗАМОРЬЯ»
На заметку уважаемым читателям.
Как это стало возможным, как такое могло произойти? Зададимся данным немаловажным для понимания феномена Крестовых походов вопросом. Как стало возможным то, что «крестоносцы первого призыва» после дальнего, за тысячи километров от родной земли, похода, заставившего их страдать от голода и жажды, болезней и постоянных нападений неприятеля, все-таки достигли цели своего «вооруженного паломничества»? Иными словами, следующие три главы будут посвящены своего рода подведению общего военного баланса и ответам на все вопросы, зачастую остававшиеся без ответа при захватывающем описании непрерывно сменяющих друг друга событий. К числу тем, почти не затронутых, до сих пор, в настоящем правдивом повествовании, относятся, к примеру, реальная численность ратей «вооруженных паломников», отправившихся в Землю Обетования с Христианского Запада, материальное положение и психологическое состояние их «неверных» противников, проблемы вооружения обеих противоборствующих сторон, продовольственного и материального снабжения, подкреплений, но, в первую очередь, тактических и технических различий между контрагентами. В следующей главе будет сделана попытка обосновать специфику духовно-душевной подоплеки метода ведения «священной» войны, характеризующегося неразрывной и нерасторжимой связью, сочетанием и переплетением жестокости и богобоязненности, бесчеловечности и благочестия, страсти к грабежу и самопожертвования. Итог, включая оценку следующих из всего этого необходимых полководческих качеств и задач, будет подведен применительно к великим полководцам и воителям за Веру, вписавшим свои имена в историю Первого Крестового похода западных христиан в Обетованную Землю. Поскольку в средневековом воине воплощается и отражается как бы в утрированном виде средневековый человек как таковой, со всеми его достоинствами и недостатками, на фоне этой портретной галереи силою вещей выявятся и мировоззренческие горизонты описываемой эпохи. Поэтому и данный раздел, посвященный военному делу и военной технике эпохи Крестовых походов, станет ключом к Средневековью, безоговорочно и органично вписываясь в рамки стремления автора настоящего правдивого повествования, сделать такой, на первый взгляд, почти непостижимый феномен, как средневековые Крестовые походы, более понятным человеку XXI столетия, не только в качестве, так сказать, «книжки с картинками на исторические темы», но и в качестве метафизической проблемы.
Глава вторая.
«ФРАНКИ», ТУРКИ И…ТРОЯНЦЫ
Недруги, научившиеся уважать друг друга — Техника и тактика крестоносных ратей.
Тучи саранчи и песчинки на морском берегу? — Религиозные расколы в мусульманском мире — «Хашишины» — террористы-«сеноеды» — Огромное пузырящееся болото — «Германцы» Ислама — «Кентавры»-лучники — «чудо-оружие» Аллаха — Конные «видимые бесы» — «Франкский» железный ураган — Новые задачи для копейщиков и лучников — Колесные тараны и «летучие драконы» — Щедрый гонорар за осадную машину — Искусство нападения против искусства обороны — Литавры, барабаны, трубы
1.Тучи саранчи и песчинки на морском берегу?
Хронист начавшегося по призыву первоиерарха Христианской Церкви Запада — папы римского Урбана II — первого «вооруженного паломничества» западных христиан в Землю Обетованную — Сирию и Палестину — Фульхерий, или Фульшер, Шартрский сообщает, что в июне 1097 года из-под возвращенного совместными усилиями «франков» и «византийцев» в лоно «Греческой» империи древнего малоазийского города Никеи на освобождение Святой Земли ушло примерно шестьсот тысяч крестоносцев. Другой «франкский» хронист — Альберт Ахенский — также оперирует этой цифрой, в то время, как третий летописец крестоносной эпопеи — Эккехард из Ауры — сокращает численность «вооруженных паломников» наполовину, до трехсот тысяч. Согласно историческому труду «Алексиада» ромейской царевны, кесариссы Анны Комнины, только под началом герцога Нижней Лотарингии Готфрида Бульонского находилось более десяти тысяч рыцарей и семидесяти тысяч пехотинцев. В датируемом 1098 годом письме патриарха Иерусалимского говорится о ста тысячах «вооруженных пилигримов» под стенами Антиохии. Под пером одного из арабских хронистов численность подступившего к Антиохии «франкского» войска возрастает до трехсот двадцати тысяч человек. Согласно арабскому, или курдскому, хронисту Ибн аль-Асиру (Атиру), шедшие на Аль-Кудс-Иерусалим «франки», взяв город Мааррат ан-Нууман, убили в нем за три дня не меньше ста тысяч жителей. В ходе «кровавой бани», устроенной в 1099 году западнохристианскими «освободителями» Иерусалима его нехристианскому населению, погибло якобы шестьдесят пять тысяч благочестивых мусульман…
Все эти невероятно раздутые (и оттого кажущиеся еще более устрашающими) цифры объясняются свойственной средневековым (как, впрочем, и античным) хронистам тяге к непомерной гиперболизации. Рати «воинов Христовых» сравниваются с тучами саранчи, с количеством песчинок на морском берегу и звезд на ночном небосводе, и так далее, в том же духе. Подобные утверждения подтверждают огромное впечатление, оказанное на современников непривычно массовыми для них армиями крестоносцев. Но они также свидетельствуют о том, что человек Средневековья — независимо от своего происхождения и вероисповедания — имел крайне слабые представления о мире точных измерений и вещей, поддающихся точному измерению.
Следовательно, у историка ХХI века есть все основания быть осторожным в оценках и приучить себя с недоверием относиться к цифрам, приводимым средневековыми хронистами. Эта проблема в свое время побудила сэра Стивена Рансимена, или Рансимана, на страницах его «Истории Крестовых походов», к экскурсу, посвященному предполагаемой численности «Великой армии» крестоносцев.
Немало историков разных эпох старалось перепроверить фантазии христианских и мусульманских хронистов с помощью современных им средств измерения — логарифмических линеек, арифмометров, калькуляторов и компьютеров. Так, например, знаменитый немецкий военный историк Ганс Дельбрюк в свое время попытался на основании продолжительности форсирования рек крестоносцами сделать выводы о численности «паломнических» ратей. Другие историки пытались воспользоваться в этих целях данными о темпе передвижения походных колонн «пилигримов», габаритах осадных орудий или решении проблем доставки снабжения и подкреплений. Рансимен даже положил в основу своих расчетов величину суммы денег, предназначенных одним из предводителей «вооруженных паломников» — графом Раймундом Тулузским и Сен-Жильским — для подкупа знатных «паломников» под Ругией, с целью добиться от них избрания его единственным Верховным Главнокомандующим «рати Господней».
И что же мы имеем в результате? Когда армия христианских ратоборцев, намеренных освободить от ига «агарян» Землю Обетования, летом 1097 года выступила из «Нового (Второго) Рима» — Константинополя-Царьграда -, она насчитывала, по всей видимости, четыре с половиной тысячи рыцарей и около тридцати тысяч пехотинцев. Крупнейшей из входивших в состав «Христовой рати» армейских групп был, вероятно, провансальский контингент, включавший тысячу двести рыцарей и десять тысяч воинов. Примерно аналогичную численность имел северо-норманнский, сиречь нормандский, войсковой контингент под началом герцога Нормандии Роберта. Герцог Нижней Лотарингии Готфрид Бульонский имел под своим началом около тысячи конных и семь тысяч пеших воинов («византийская» кесарисса Анна Комнина завысила в своей «Алексиаде» численность всех этих «кельтских» контингентов в десять раз, однако, к ее чести следует заметить, что наблюдательная и ученая ромейка правильно передала соотношение составлявших их конных и пеших воинов: один к семи). Остальную часть войска «пилигримов», выступившего из «Второго Рима» на Восток, против «неверных», составляли южнонорманнские и центральнофранцузские формирования.
Впрочем, эти оценочные цифры являются минимальными. Ганс Дельбрюк в свое время подсчитал, что насчитывающая сто пять тысяч воинов маршевая колонна растянулась бы на семьдесят километров, но, даже если исходить из значительно большей численности, то, с учетом понесенных за более чем два года боевых и небоевых потерь, воинство крестоносцев, освободившее в 1099 году Святой Град Иерусалим от ига «сарацин», насчитывало в своих сильно поредевших рядах не более полутора тысяч рыцарей и двенадцати тысяч пехотинцев, включая обозную прислугу. Соответственно, конечной цели «вооруженного паломничества» достиг лишь крохотный «сухой остаток» некогда неисчислимой крестоносной рати — горстка отчаянных рыцарей удачи и религиозных фанатиков (или, если угодно, энтузиастов), предельно истощенных и издерганных.
И, тем не менее, этот Первый Крестовый поход был самым успешным из всех «вооруженных паломничеств» западных христиан в «Левант». Мало того! Он был единственным из них, вообще достигшим своей заявленной цели (Четвертый Крестовый поход, завершившийся взятием крестоносцами столицы Ромейской василии — не в счет, поскольку Константинополь не был его официальной целью, а «вооруженное паломничество» римско-германского императора Фридриха II Гогенштауфена, хотя и принесшее ему власть над Иерусалимом, было не военным, а дипломатическим предприятием). Первый Крестовый поход был настоящим чудом, с точки зрения военного искусства, совершенно уникальным примером воинской удачи и везения, операцией, вошедшей в историю войн. Ведь, как бы то ни было, «франкским» баронам, возглавлявшим буйные ватаги своих недисциплинированных «попутчиков», пришлось иметь дело с боеспособным и опытном в военном деле неприятелем, не уступавшим «пилигримам» с Христианского Запада ни в мужестве, ни в боевом искусстве, многократно превосходившим пришедших из «Франкистана» в Сирию и Палестину «многобожников» численно, и обладавшим огромными, практически неисчерпаемыми ресурсами.
2.Религиозные расколы в мусульманском мире
Правда, на момент начала эпохи Крестовых походов арабский, исламский, мир, представлявший собой, в пору своего «пассионарного взлета» (как сказал бы Лев Николаевич Гумилев), продолжавшегося несколько столетий, одну из крупнейших глобальных (в тогдашнем понимании) сил, оттеснившую и заставившую перейти к обороне мир Христианский, оторвавший от него значительную часть античного «круга земного» (или, по-латыни, «orbis terrarum»), пребывал в состоянии глубокого кризиса. Исламская экспансия затормозилась, завоевательный порыв ослаб. Активность и энергия пылких и страстных «сынов Мухаммеда» была теперь направлена вовнутрь, а не вовне.
Воинственные изначально мусульмане, еще в X веке представлявшие собой постоянную угрозу для Христианского мира, за прошедшее с момента их «пассионарного взлета» время открыли для себя достоинства и преимущества созерцательного досуга и лукулловских наслаждений, вполне войдя, подобно ромеям-«византийцам», в роль законных наследников греко-римской культуры. К тому же они переживали период невероятного раскола и внутренних распрей, как будто наслаждаясь раздиравшими тело некогда единой мусульманской «уммы» — «всемирной нации Ислама» — междоусобицами, возникавшими по самым разным причинам и поводам.
Раскол арабского, исламского, мира по религиозному принципу начался уже много столетий назад, наметившись еще в пору правления первых преемников основателя Ислама — пророка Мухаммеда. С момента его перехода в лучший мир разгорелась вражда между двумя основными толками Ислама — суннитами, возводившими свое начало к соратнику пророка Мухаммеда — Абу Бакру, название которых происходит от арабского слова «сунна», то есть «путь (пророка Мухаммеда)», и шиитами, название которых представляет собой производное от арабских слов «шият Али» — «партия Али», признававшими единственно законными преемниками и экзегетами Мухаммеда младшего двоюродного брата и зятя пророка — Али ибн Абу-Талиба, и его потомков от брака Али с дочерью Мухаммеда Фатимой. Шииты энергично оспаривали законность и претензии на власть суннитских халифов («неправедных», «неправоверных», с шиитской точки зрения).
Главным центром суннизма и суннитов был город Багдад — «Богоданный» -, которым в пору начала эпохи Крестовых походов правили, под черным знаменем, халифы из дома Аббасидов, сменившие в свое время у кормила власти правивших под зеленым знаменем Омейядов-Умайядов (первую арабскую халифскую династию), истребив почти всех ее представителей (кроме бежавших в Северную Африку, а оттуда — в Испанию «недобитков», основавших там Кордовский халифат Омейядов). Аббасиды считались «особо правоверными» мусульманскими владыками. Однако основные «линии раскола» проходили не столько между суннитами и шиитами, сколько внутри самого шиитского лагеря, все больше и больше дробившегося с течением времени. Не в последнюю очередь — потому, что «хазрат» («его святейшество») Али имел, кроме дочери пророка Фатимы, еще и других жен, также рождавших ему детей. Однако эти расколы (или, выражаясь языком Христианской Церкви, «схизмы») имели не только биологические, но и идеологические причины. Ибо шииты не были едины в своем истолковании претензий и правопреемства своих собственных кандидатов в халифы.
Шиитские представления на этот счет отличались невероятной тонкостью, запутанностью, неясностью и сложностью. Согласно основному постулату всех направлений шиизма, ряд «имамов» (законных преемников «хазрата» и «последнего праведного халифа» Али) должен в определенный момент времени прерваться, поскольку последний имам будет, «скрывшись от мира», продолжать свою деятельность скрыто, дабы в предназначенный срок (не ведомый никому из смертных), вновь явиться в мир в качестве Махди — эсхатологического (то есть грядущего в конце времен и знаменующего своим появлением окончание мировой истории) Спасителя мира, погрязшего в грехах и во зле, и установить на земле царство справедливости и правды, которому не будет конца. Признавая это главное положение своего вероучения, шииты спорили и не могли договориться о том, на ком должна прерваться линия, или «цепь преемственности» имамов. В зависимости от числа признаваемого ими «законными» имамов, шииты разделялись на «пятеричников», «семеричников», «двенадцатеричников» («двунадесятников»). Последние представляли собой умеренное крыло шиизма. А вот шииты-«семеричники», видевшие грядущего Спасителя мира — Махди — в седьмом имаме, Измаиле, и прозванные по этой причине «измаилитами» (еще раз просим уважаемых читателей не путать их с «измаильтянами» — так христиане называли всех арабов и вообще всех мусульман!) составляли крайнее, радикальное, или даже экстремистское, крыло шиитского религиозного движения. «Семиричникам»-«измаилитам» удалось, благодаря свойственным их течению социал-революционным тенденциям и своим тесным связям с ремесленными кругами городов исламского мира — «дар-аль-ислама» -, распространить свое влияние на обширные территории. В 909 году «еретики»-измаилиты даже основали в Северной Африке, под белым знаменем, свой собственный, измаилитский Фатимидский халифат — в противовес «правоверному» суннитскому халифату Аббасидов с центром в Багдаде. С 973 года резиденция измаилитских фатимидских халифов переместилась в захваченный ими «Миср»-Египет.
История Ислама буквально нашпигована бесчисленными экзотически звучащими (для нашего уха) именами правящих домов — Омейядов и Аббасидов, Фатимидов и Буидов, Идрисидов и Тулунидов, Саманидов и Альморавидов, Аглабитов и Зиадитов, Тахаридов и Сафаридов, Гуридов и Газневидов, не говоря о прочих — «имя им легион». Большинство этих исламских «партий», «толков», «сект» или династий вписали свои имена как в историю «дар-аль-ислама», так и во всемирную историю. Однако две из них — каждая по-своему — оставили в ней особо важный и памятный след. Речь идет о Сельджук (ид)ах и «хашишинах».
3.«Хашишины» — террористы-«сеноеды»
Сельджукиды, или просто Сельджуки, вели свое происхождение от центральноазиатских номадов — тюрок-огузов — обитавшей в Западном Туркестане кочевой народности, которая в период между 1030 и 1050 годом, под началом своего предводителя Сельджука (прожившего на белом свете якобы сто восемь лет), покорила Иран и, овладев около 1055 года Багдадом, «взяла под свое покровительство» (а попросту говоря — превратила в свою послушную марионетку) тамошнего аббасидского арабского халифа. Таким образом, Сельджуки (ды), давшие свое название и тюркскому племенному союзу, которым правили, стали самым могущественной и самой влиятельной правящей династией Передней Азии. Хотя их огромная, объединенная исключительно силой оружия, держава, после победы над ромеями-«византийцами» при Манцикерте, завоевания Сирии и Аль-Кудса-Иерусалима в 1076 году, распалась на враждующие между собой «удельные княжества», сельджуки, как свидетельствует хроника Первого Крестового похода, по-прежнему оставались важнейшей вооруженной силой на всем Ближнем и Среднем Востоке, не в последнюю очередь — благодаря присущей туркам-тюркам свирепой воинственности, по заслугам принесшей им почетное прозвище «Меча Ислама».
А вот печально знаменитые «хашишины», были явлением совсем иного рода. Происходившие от шиитской секты измаилитов, они были членами тайного религиозного «ордена», требовавшего от своих членов строжайшей дисциплины и жизни по уставу. Долгое время считалось, что арабское название «хашишинов» — «хашишиюн», «хашишим» или «хашишия» — означает «потребители гашиша», поскольку члены «ордена» якобы регулярно потребляли это наркотическое средство на основе конопли, уже тогда пользовавшееся на всем Востоке заслуженной славой «подателя радости».
Об основателе «ордена» иранских измаилитов-хашишинов, именовавшихся «низаритами», поскольку они считали истинным имамом потомка «хазрата» Али по имени Низар (в отличие от египетских измаилитов-«мусталитов», почитавших истинным имамом брата Низара — Мустали), или «батинитами», то есть «эзотериками», поскольку они искали в Священном Коране эзотерический (скрытый) смысл («батин») — персе Хасане ибн (ас-) Саббахе ходили легенды, что он якобы систематически приучал своих молодых приверженцев-«фидаинов» («жертвующих собой») к регулярному потреблению этой травы, дающей райское наслаждение. Впрочем, не обязательно травы. По сообщению венецианского «земли разведчика» и путешественника Марко Поло (жившего, впрочем, двумя столетиями позже, что заставляет усомниться в правдивости его повествования), Хасан, если у него возникало желание убрать с дороги какого-либо враждебного ему знатного господина, посредством неких напитков (возможно, настойки опиатов, хотя это лишь предположение) погружал своих адептов в сон, продолжавшийся три дня и три ночи. После чего их, продолжавших спать беспробудным сном, относили (не всех вместе, а каждого по отдельности) в устроенный Хасаном в уединенном месте «земной рай» — роскошный сад. Проснувшись в «раю», среди ручьев, полных молока и вина (по идее, запретного для правоверных мусульман и особенно — для низаритов в земном, посюстороннем мире), счастливый избранник Хасана весь день наслаждался его прелестями в обществе прекрасных девушек и женщин, развлекавших его пением и плясками, потчевавших его самыми что ни на есть изысканными кушаньями и напитками и вообще удовлетворявших все его потребности, желания и похоти. После этой соблазнительной «прелюдии» коварный «Горный старец» (как называет Марко Поло главу батинитского «ордена») снова погружал избранника через своих прислужников в глубокий сон, от которого тот пробуждался через три дня во дворце своего господина. Тот объявлял ему, что своими молитвами временно перенес своего избранника в рай, который тот, в соответствии с учением пророка, сможет вновь обрести, лишь сражаясь за истинную (низаритскую) веру. Вот так Старец якобы учил своих адептов желать поскорей умереть. Если он приказывал своим террористам идти на верную смерть, они были счастливы предоставляемой им Старцем возможности заслужить своей мученической гибелью райское блаженство.
Такова одна из самых распространенных легенд о «хашишинах» (якобы умевших даже становиться невидимыми, раздваиваться и растраиваться, летать по воздуху и так далее в том же духе) донесенная до нас не только венецианцем Марко Поло. В действительности все обстояло гораздо проще и прозаичнее. «Хашишины» вовсе не одурманивали себя регулярно гашишем, ибо хронический наркоман — никудышный террорист. «Хашишины» — всего лишь уничижительное прозвище, изобретенное врагами батинитов-низаритов и означающее буквально «сеноеды» или «травоеды» (само слово «гашиш» в переводе с арабского языка означает всего лишь «сено», «сухая трава»), в значении «маргиналы», «отщепенцы», «отбросы общества», «вынужденные питаться сеном или сухой травой (подножным кормом)». Похоже, не существовало и никакого низаритского «земного рая». Да и «Горным Старцем» называли не Хасана ибн Саббаха, а одного из руководителей сирийского филиала низаритского «ордена» — Рашид ад-Дина Синана.
И не был Хасан ибн Саббах ни царедворцем сельджукского султана, ни однокашником и другом астронома и поэта Омара Хайяма (что также порой приписывают основателю тайного «орденского» братства низаритов).
Что же остается в «сухом остатке», если отбросить все фантазии, легенды и сказания? Родившийся около 1040 года перс Хасан ибн Саббах не удовольствовался усовершенствованием измаилитского учения в духе эзотерической мистики, но дал простор своим мирским амбициям, используя, между прочим, антитюркские настроения своей преимущественно иранской по происхождению аудитории и «паствы». Около 1090 года искусный «даис» -проповедник измаилитской доктрины — хитростью овладел североперсидской крепостью Аламут («Орлиное гнездо»), обустроил ее округу, разбив среди гор роскошные сады с журчащими фонтанами и проложив многоводные каналы, после чего создал в этом рукотворном «земном подобии рая» центр могущественной террористической организации, не дававшей своими убийствами и покушениями покоя ни одному средне- и ближневосточному правителю, включая духовных и светских владык арабско-египетского фатимидского халифата и арабско-турецкой аббасидско-сельджукской державы. Об эффективности деятельности Хасана ибн Саббаха свидетельствует хотя бы тот факт, что к концу 1092 года основанный им «орден» низаритов владел более чем пятью десятками крепостей, имевших ключевое значение, контролировавших торговые пути и разбросанных по территории между иранским Тебризом и сирийским Дамаском.
Хасан умер в 1124 году. Однако основанная и гениально руководимая им тайная «орденская» организация «пожирателей сена» продолжала внушать страх и ужас соседям и после смерти его основателя. Под руководством преемников Хасана, носивших титулы «даис» и «худжа», «орден» батинитов, как и прежде, осуществлял свою террористическую деятельность, убирая своих недругов кинжалом или ядом — во имя лучшего, светлого будущего, как утверждали «сеноеды»-«хашишины», выступавшие за общность жен («свободную любовь»), совместное владение землей и вообще имуществом, за непризнание никакой духовной и светской власти, кроме власти глав их собственного «ордена». Последователей Хасана ибн Саббаха принято называть также «восточными измаилитами» (в отличие от «западных измаилитов» — подданных фатимидских халифов Египта, конфликтовавших с низаритами).
На крестоносцев безупречно функционирующая тайная террористическая организация «сеноедов» — настоящий «синдикат убийств» — произвела такое впечатление, что ввели слово «хашишин» (переиначенное ими в «ассасин») во французский, испанский, итальянский английский и некоторые другие «франкские» языки в значении «(наемный) убийца».
4.Огромное пузырящееся болото
Раскол мира Ислама на два «папства» (по выражению Рене Груссе) — шиитское и суннитское -, соперничество между собой множества мелких исламских династий и активность мусульманских религиозных террористов (из которых низариты были главными, но не единственными), весьма способствовали успешному продвижению участников Первого Крестового похода от Константинополя до Иерусалима. Так, например, правившие своим халифатом из африканского Каира — Аль-Кахиры — измаилиты-мусталиты Фатимиды — заклятые враги азиатских суннитов-Сельджук (ид)ов — были отнюдь не прочь поддержать войну христианских рыцарей-«многобожников» с ненавистными турками. И потому во время осады «троебожниками» Антиохии в штаб-квартиру явившихся в Святую Землю с Христианского Запада «франкских» баронов прибыла делегация в составе пятнадцати египетских вельмож во главе с фатимидским «премьер-министром» — Великим визирем — Аль-Афдалем, предложившая крестоносцам план полюбовного раздела Земли Воплощения, по которому Палестина-«Филастын» должна была отойти к египтянам, а Сирия-«Шам» — к «латинянам». Заинтригованные столь неожиданным визитом, «франкские» государи оказали посланцам «царя Вавилонского» (как назвал фатимидского халифа «Мисра»-Египта «латинский» хронист Альберт Ахенский) благожелательный прием, почтили мусталитов-египтян преподнесением им в дар трехсот отрубленных «франками» голов турок-суннитов, однако не согласились с неприемлемым для «воинов Христа» египетским предложением, по которому главная цель Крестового похода — Святой Град Иерусалим — осталась бы в руках «неверных».
Тем не менее, измаилиты-египтяне воспользовались благоприятной возможностью выбить из Иерусалима владевших им на тот момент суннитов-сельджуков, и, по сообщениям хронистов, в августе 1098 года, за одиннадцать месяцев до крестоносцев, Святой Град был занят фатимидскими войсками.
Подобной скрытой и открытой помощью одних «неверных» против других пришедшие с Христианского Запада «Божьи паломники» пользовались и непосредственно в ходе осады ими Антиохии. Комендант осажденной «многобожниками» столицы Сирии — туркмен Яги-Сиян — вступил с суннитскими властителями султаном Дукаком Дамасским и атабеком Кербогой Мосульским в тайный сговор против своего номинального «сюзерена» Ридвана (Рудвана) Халебского (чьим ленником Яги-Сиян являлся). Эмир же Кербога, в свою очередь, не мог положиться на подчиненных ему военачальников. Племенные вожди, игнорировавшие, его приказы, охотно воспользовались возможностью вероломно бросить своего формального главу на произвол судьбы, когда «франки» в последнем, отчаянном порыве боевого бешенства атаковали турецкую армию, пытавшуюся снять «латинскую» осаду с Антиохии. Всего через несколько месяцев пассивность владык многих мусульманских эмиратов, расположенных на палестинско-сирийском побережье Средиземного моря, продемонстрировала крестоносцам всю слабость связей между мелкими ближневосточными властителями и их сельджукскими либо же фатимидскими верховными владыками, явное нежелание «неверных» прибрежных «князьков» и «царьков» оказать действенную помощь и поддержку этим своим верховным владыкам (независимо от конфессиональной принадлежности и вассально-сеньориальных отношений).
Поначалу эта ситуация оставалась неизменной даже после «кровавой бани», устроенной в 1099 году в Иерусалиме «неверным» западнохристианскими «освободителями Святого Града от агарянского ига». «Магометанские» эмиры осознали, что военная удача — во всяком случае, на некоторое время — склонилась на сторону баронов «франкских варваров» (как сказали бы ромеи-«византийцы»), и сделали на основании этой неутешительной для них констатации вполне логичный вывод о необходимости и полезности для них, эмиров, установить по возможности добрые отношения со свалившимися им буквально на голову свирепыми «находниками из-за моря» (выражаясь языком летописцев Древней Руси). Увязнувшие «по уши» в своих семейных распрях и сектантских расколах, единобожники-«сарацины» беззастенчиво интриговали с «многобожниками»-крестоносцами против своих собратьев по вере в Единого Бога — Аллаха. Что давало немалые преимущества благочестивым «паломникам»-меченосцам из «Франкистана».
Так, например, арабский кади (й), то есть судья, Тарабулуса-Триполи — заклятый враг султана Дукака Дамасского — заблаговременно предупредил шедшего походом на Иерусалим графа Балдуина Эдесского о засаде, устроенной тому турецким войском на Собачьей реке — Нахр аль-Кальб. В 1110 году смерть атабека Кербоги Мосульского вызвала ожесточенную гражданскую войну. Год спустя разгорелась кровопролитная распря между сельджукским султаном Баркьяруком и его братом Мухаммедом, приведшая в 1104 году к разделу иракско-иранского региона Сельджукского султаната. Примерно в то же время данишмендидский эмир Малик Гази решительно отказался разделить предложенный ему василевсом ромеев Алексеем I Комнином за Боэмунда Антиохийского выкуп в размере двухсот тысяч «византинов» с сельджукским султаном Килич-Арсланом — и надежда «греческого» императора заполучить в свои руки опасного врага-норманна оказалась тщетной.
Около 1100 года, когда могущество короля Балдуина I Иерусалимского достигло апогея, ситуация в мусульманском лагере была столь запутанной, что с сегодняшней точки зрения представляется крайне трудным понять и уяснить себе причины этой запутанности, означавшей войну «каждого за себя» и «всех против всех». Аббасидский багдадский халиф-суннит боролся против пытавшихся «опекать» его Сельджук (ид)ов (тоже суннитов, только турок, а не арабов, как «опекаемый» сельджуками халиф Багдада). Сельджуки (ды) — против восточных измаилитов-«хашишинов» (преимущественно иранцев). Восточные измаилиты-«хашишины» и сунниты Сельджуки (ды) — против каирских западных измаилитов Фатимидов. При осаде «троебожниками» Триполи из осажденного города в стан осаждающих перебежали знатные «неверные», сообщившие предводителю «франков» Гийому-Жордану о тайных тропах, по которым прибрежная крепость все еще снабжалась с материка продовольствием. Естественно, Гийом-Жордан поспешил перерезать эти каналы снабжения гарнизона и жителей «сарацинской» твердыни. «Хашишины», чье тайное террористическое братство распространило свою зону влияния из области своего возникновения — Ирана — на Сирию незадолго до появления там пришедших с Христианского Запада «латинян», «римской Церковью мобилизованных и призванных», к описываемому времени имели на своем счету внушительный список убитых их смертниками-«фидаинами» на территории «Шама» мусульманских эмиров. Меж тем аббасидский халиф Багдада аль-Мустансир, или Мустазхир — безвольный, тучный и ленивый сластолюбец — безмятежно переваривая регулярно поглощаемые им изделия изысканной восточной кулинарии, преспокойно и невозмутимо сочинял любовные стихи, как если бы происходящее нисколько его не касалось…
Короче говоря, Ислам не просто был «не в форме» (как морально, так и материально), но достиг своего перигея — глубочайшей точки своего падения. Огромное пузырящееся «болото», переливающееся всеми религиозно-политическими оттенками, простиралось между Багдадом и Каиром, между Халебом-Алеппо и Мосулом. Измены, козни и интриги, покушения, коварные удары исподтишка были неотъемлемой частью политической жизни «дар-аль-ислама». Яд и кинжал — «органичным» элементом повседневной жизни правящих мусульманских клик. Как и на восточном базаре, в этом диковинном Исламском мире, так не похожем и в то же время так похожем на мир Христианский, можно было купить все, что душе угодно — воинов, убийц, информацию, оружие, коней и продовольствие…
Бывало так, что и крестоносцы пользовались «товарами» с этого «рынка». Правда, не без колебаний, ибо были несколько обескуражены и ошарашены широтой открывающихся при этом возможностей. И, естественно, вопреки воле сопровождавшего «ратников Христовых» в боях и походах римско-католического духовенства, для которого все мусульмане, независимо от своего происхождения и вероисповедного толка, были и оставались «дьяволами во плоти» (или «видимыми бесами», по выражению Отца Церкви блаженного Августина).
5. «Германцы» Ислама
Тем не менее, пришлые «франкские» рыцари уже в ходе своего первого «вооруженного паломничества» в Землю Воплощения, да и в ходе, последовавших за его успешным для крестоносцев завершением, походов и сражений, неоднократно убеждались на своем горьком опыте в том, что имеют дело с боеспособным, выносливым и щедрым на всяческие хитрости противником, с не меньшими упоением и страстью, чем и они сами, предающимся войнам и совершенствованию своих воинских навыков.
Самыми боеспособными, свирепыми и фанатичными врагами «многобожников» оказались турки, или тюрки (кстати, слово «тюрк» означает «мощь», или «сила»). Пришедшие со своей далекой прародины в предгорьях Алтая, турки, на протяжении Х века, несколькими «партиями» заполонили собой Малую Азию, где восприняли веру в Единого Бога Аллаха и учение Его пророка Мухаммеда. Исламизация тюрок-турок имела для Востока примерно такое же значение, как для Запада — христианизация германцев. Ибо с принятием турками Ислама последний вновь обрел свою военную динамику, присущую ему изначально и постепенно утраченную по мере ослабления, распада, раздробления Арабского халифата…
Всюду, где появлялись эти упорные, подвижные, жестокие конные воины из степей и с пастбищ Западной Азии, они брали на себя функции носителей исполнительной власти. Турки становились телохранителями и военачальниками восточных исламских властителей. Скоро турки стали играть при дворе арабского багдадского халифа роль, сходную по важности с ролью франкских «домоправителей»-«майордомов» при слабеющих франкских царях из дома Меровингов. Подобно франкской (без кавычек) знати, турецкие вожди отличались не только своей отчаянной лихостью, готовностью без колебаний ставить на кон свою жизнь, и холодной жестокостью, но и нерушимой верностью государям, которым служили.
В общем, в лице турок крестоносцы-«франки» (в кавычках, ибо давшие им свое имя настоящие древние и раннесредневековые германцы-франки давно уже, смешавшись с галлоримлянами, превратились в романоязычных французов) столкнулись с врагами, чьи боевой дух и воинская мораль были весьма схожи с их собственными — воинами-разбойниками с архаичным моральным кодексом, уважавшими в своих противниках, кроме отваги, мужества, способности «держать удар» и удали, лишь силу, превосходящую их собственную.
Впрочем, в одном пункте между «франками» и турками существовало одно, притом весьма существенное, различие. Сила сельджукских войск была основана, прежде всего, на их феноменальной подвижности, на их ошеломляющей врага стремительности, неразрывно связанной, как это ни странно, со способностью дождаться наиболее благоприятного момента, хладнокровием, терпением и выдержкой. Эта подвижность была характерной для их тактики, морали, для их способа ведения войны. Турецкий воин не считал зазорным или же позорным отступить перед лицом превосходящих сил противника, не давая ему затем покоя издали, с безопасного для себя расстояния. Притворное бегство турки считали законной и оправданной военной хитростью и вернейшим средством к успеху. Да и вообще удачные военные уловки прославлялись «неверными» в своих военных песнях не в меньшей степени, чем блестящие, сокрушительные атаки на врага лицом к лицу.
«Франкские» хронисты не уставали удивляться всему этому. Так, например, в латинском продолжении истории Крестовых походов Гийома Тирского подчеркивается, что у «неверных» бежать от противника считается не менее славным делом, чем обращать его в бегство.
6.«Кентавры»-лучники — «чудо-оружие» Аллаха
Сильнейшее моральное и материальное воздействие на «франков»-«латинян оказывали конные лучники — исконное и главное оружие народов Внутренней Азии, которые еще библейский пророк Иеремия описывал в Библии как жестокие и немилосердные, накатывающиеся на врага подобно неукротимому бушующему морю. Сокрушающих все и вся конных лучников, буквально сросшихся со своими конями и потому казавшихся подобием мифических кентавров, с успехом применяли еще древние скифы, персы, парфяне и аланы, а после них — гунны, хазары, булгары, авары, мадьяры. Этой же искусно владеющей луком и стрелами высокомобильной легкой коннице были, не в последнюю очередь, обязаны своими ошеломительными успехами и турки-сельджуки. Крестоносцам, ненавидевшим этих „кентавров“ и боявшимся их, как черт — ладана, потребовалось немало времени, чтобы приспособиться к их непривычной для Христианского Запада тактике.
Конные лучники турок предпочитали внезапные атаки. Эти будто сросшиеся со своими лошадьми «всадники ниоткуда» появлялись тогда и там, когда и где неприятель их не ждал, приближались, с захватывающей дух скоростью, к противнику и выпускали в него из своих роговых и костяных луков град не знающих промаха быстролетных стрел, но избегали вступать в ближний бой и обращали бег своих скакунов вспять, как только сталкивались с упорным и массовым сопротивлением.
Выражаясь фигурально, тюркские конные стрелки из лука были, подобно шершням, агрессивными и злыми, коварными и ядовитыми, и тем более опасными оттого, что не давали себя схватить…
«Франкский» хронист-архиепископ Гийом Тирский очень точно описал в высшей степени гибкую, прямо-таки эластичную сельджукскую тактику в своей фундаментальной «Истории деяний, свершенных в заморских землях» (или, по-латыни, «Historia Rerum in Partibus Transmarinis Gestarum»), сообщая, что в одной из «битв за Веру» турки при своей первой атаке на «франков» накрыли их настолько густой тучей стрел, что больший сумрак не смогли бы вызвать ни ливень, ни град. При этом великое множество крестоносцев было пронзено турецкими стрелами. Когда первая «партия» турецких конных лучников опустошила свои колчаны, ей на смену пришла вторая «партия», выпущенная которой в «троебожников» туча стрел оказалась еще гуще. Этот способ ведения боя был совершенно незнаком «франкским» воителям, и потому они не могли выносить его спокойно и невозмутимо, тем более, что каждое мгновение видели, как падают под стрелами их боевые кони, не имевшие защитного вооружения. Хотя «латинские» ратники, поражаемые случайными стрелами и достаточно часто смертельно ранимые ими, попытались отогнать врагов, бросившись на них и поражая их мечами и копьями, «неверные», не будучи в состоянии отразить нападение крестоносцев, стремившихся сблизиться с «измаильтянами» на дистанцию рукопашного боя, сразу же отдалились, дабы избежать столкновения. Поскольку христианские ратники, разочарованные в своих ожиданиях, больше никого не видели перед собой, они были вынуждены начать отход, так и не войдя в соприкосновения с увертливым противником.
Пока же нанесшие как бы удар в пустоту «франки» отходили, не добившись успеха в ходе своей атаки, рассеянные ими, казалось бы, турки снова собрались и опять начали пускать в «многобожников» свои стрелы, падавшие на «франкские» ряды подобно дождю, так что в итоге почти все крестоносцы были ранены. Под защитой своих шлемов и брони, «ратники Творца» оказывали «нехристям» сопротивление, пока это было возможно…
Естественно, стремительным нападениям турецкой конницы нередко подвергались колонны рати «вооруженных паломников» на марше, да и лагеря «пилигримов». Однако особое внимание «конных дьяволов», чьи методы нередко напоминали тактику современных партизанских отрядов, привлекали отдельные немногочисленные группы и разъезды крестоносцев. Немалое число благочестивых рыцарей удостоились в ту пору вечного блаженства, легкомысленно в одиночку (или почти в одиночку) разъезжая, на свой страх и риск, по Земле Воплощения. Неслышно подлетающие «сарацинские» стрелы с завидным постоянством отправляли их в потусторонний мир…
7.Конные «видимые бесы»
Сама внешность сельджукских «вершников» (как называли конных воинов у нас на Святой Руси) усиливала страх, и без того внушаемый ими «троебожникам». Информаторы хрониста Альберта Ахенского ужасались, прежде всего, голым, гладко выбритым черепам этих «видимых бесов» (как именовал «нехристей» блаженный Августин Гиппонский), увенчанным, подобно гребню бойцового петуха, щеткой косматых волос, и длинным, свисавшим на грудь, грязным, клочковатым бородам этих конных «дьяволов во плоти». В самых резких выражениях сообщает Альберт также о страшных по своему воздействию железных боевых бичах, или по-нашему, по-русски — кистенях, входивших в комплект вооружения многих тюркских «кентавров», которыми сельджукские «гази» — «воители за Веру» — молотили по шлемам, броням и щитам «франкских» рыцарей, а также по головам их боевых товарищей-коней. Да и адский шум, производимый гулко грохочущими турецкими барабанами и пронзительными звуками турецких труб, вкупе с дикими, непонятными «франкам» боевыми кличами мусульманских воинов, похоже, сильно действовал на нервы «вооруженным паломникам» с Христианского Запада, не привычным к столь массированным акустическим атакам.
Боевые доспехи турецких ратоборцев также повергали крестоносцев в страх и ужас. На современных эпохе Первого «вооруженного паломничества» в Землю Воплощения картинах и миниатюрах головы «неверных сарацин» почти всегда венчает яйцевидный шлем (являвшийся, по мнению многих специалистов, не только предметом защитного вооружения, но и статусным символом, в связи с чем шлем часто был позолочен и/или украшен изречениями из священной книги мусульман — Корана), тела же покрывает доходящая почти до щиколоток «зардия», то есть кольчужная рубаха, кольчатая броня или, попросту говоря — кольчуга, чаще всего представлявшая собой весьма дорогостоящий предмет защитного вооружения, переходивший в семье по наследству, от отца — к старшему сыну, от не имевшего сыновей дяди — к племяннику, или от старшего брата — к младшему. Кроме кольчуги (имевшей и укороченную, или «мини»-, разновидность, доходившую лишь до верхней половины бедер), среди «неверных» были распространены два вида брони — декоративная чешуйчатая (предназначенная скорее для торжественных случаев и военных парадов, чем для боевых будней) и пластинчатая, более тяжелая, чем укороченная кольчуга, и потому больше сковывавшая в бою движения своего обладателя.
Эффект защиты «агарянского» покрытого броней «конного дьявола» от воздействия вражеского оружия усиливался железными наручами и поножами, а также знаменитым круглым небольшим щитом тюркских воителей, также составляющим неотъемлемую часть их вооружения, если судить по современным эпохе Крестовых походов иллюстрациям.
Для наступательных военных действий в арсенале полностью вооруженного мусульманского «видимого беса» имелись два мощных лука и тридцать стрел с остро заточенными наконечниками и железным оперением, хранившихся в кожаном колчане. А также ударное копье, или пика, метательное копье — «джидд» или «джерид» (иначе говоря, дротик) — и легкий меч, чаще всего — с прямым клинком (вопреки широко распространенным, но от того не менее ложным представлениям о непременной «кривизне» восточных мечей) и с двумя лезвиями (нередко изготовленный в индийской или же в китайской оружейной мастерской — вопреки «всемирной славе», которой пользовались арабские дамасские мечи). Боевой топор, железная или стальная булава с круглым навершием (смертельно-опасное оружие, сокрушавшее вражеские шлемы и щиты и ломавшее вражеские черепа и кости), кинжал и два мешка с камнями для метания, свисавшие справа и слева от седла, дополняли арсенал сельджукского «конного дьявола», всегда готового «превратности боя изведать» (как писал римский поэт Публий Вергилий Марон в своей эпической поэме «Энеида»).
Крайне внушительный арсенал, и притом гораздо более легкий, чем комплект вооружения тогдашнего «франкского» рыцаря. Следовательно, своей завидной и прославившей их подвижностью тогдашние турецкие войска-«аскары» были обязаны не только стремительности своих быстроногих и казавшихся бесчисленными (из-за постоянного прироста в табунах молодняка) коней, но и высокой технике и технологии тогдашних мусульманских (и вообще восточных) оружейников.
8.«Франкский» железный ураган
Доспехи тогдашнего «франкского» рыцаря (представлявшие собой отнюдь не «сплошные» латы из цельнокованых металлических пластин, появившиеся гораздо позже) имели немало черт сходства с доспехами сельджукского конного воина. «Латинские» бароны также носили в бою (поверх стеганной суконной или кожаной туники) доходящую до колен или до щиколоток кольчужную рубаху, часто — также железные наколенники и железные кольчужные штаны; тяжелый конический шлем (нередко с носовой стрелкой), со временем принявший форму горшка, ведра или бочонка; а также обтянутый кожей деревянный щит, иногда — с металлической шишкой-умбоном по центру, металлическим ободом, а порою — обитый железом. «Франкский» щит в ту пору был, большой, почти в рост человека, и, в отличие от небольшого круглого «сарацинского» щита, миндалевидной, или каплевидный, заостренной книзу, так называемой «норманнской», формы (каплевидные щиты встречались порой и у «агарян», но они были меньшего размера). Хотя на «франкских» щитах порой были изображены растения, цветы, деревья, птицы или же животные, их еще нельзя было назвать «гербовыми», поскольку эти нащитные изображения имели сугубо индивидуальный характер, выбирались рыцарем по собственному усмотрению и не указывали на его принадлежность к определенному роду. Судя по средневековым иллюстрациям, изображение Креста, как отличительного знака принадлежности к крестоносцам, на щитах появилось позднее (отдельные исключения только подтверждают правило). В комплект необходимого наступательного вооружения конного «франка» входили длинное тяжелое ударное копье, или пика (с древком, изготовленным обычно из ясеня), меч и кинжал, дополнявшиеся иногда боевым топором или булавой.
Однако в своей совокупности «франкский» комплект вооружения был тяжелей, бесформенней и неудобней в обращении, чем «сарацинский». Поэтому пришедшим в Землю Воплощения «латинским» рыцарям требовалось не только больше обслуживающего персонала — оруженосцев и слуг -, но и более сильные и выносливые лошади. Поскольку же эти «франкские» лошади, несмотря на свою силу и выносливость, легче уставали, рыцарь в военном походе, кроме своего боевого коня (на которого садился непосредственно перед схваткой), нуждался еще в походном коне (на котором ехал к полю сражения) и во вьючной лошади с дорожной поклажей. Все это делало «франка» более медлительным, неповоротливым, беспомощным, тяжеловесным и массивным (хотя последнее свойство придавало ему и большую ударную мощь в конном копейном бою).
Если массивным «франкским» рыцарям удавалось, сплотившись в единую массу, действовать сплоченно, сливаясь в едином наступательном порыве, они значительно превосходили своих аналогично, но легче вооруженных турецких противников. Эти покрытые кольчатой или чешуйчатой броней пришельцы с Христианского Запада, восседавшие на сильных конях (порой также покрытых броней), обладали чудовищной пробивной силой, подобные железному тарану или валу, Ибо еще со времен Меровингов «альфой и омегой» франкского способа ведения войны была способность, тесно сплотившись, атаковать, сметать со своего пути, топтать копытами коней, пронзать копьями, разить, рубить мечами и прочим ударным оружием ближнего боя, словом — убивать, убивать, убивать…
«Латинский» хронист Альберт Ахенский наглядно описал этот присущий «франкам» издревле первобытный, примитивный, незамысловатый способ ведения военных действий, отрешенный от моральных и тактических соображений, в форме вымышленного разговора между сельджукским султаном Килич Арсланом и его полководцем, атабеком Мосула Кербогой. Знай же, говорит султан (по воле Альберта), что все они (крестоносцы) — храбрые мужи, великолепно обученные конному бою; воины, не страшащиеся в битве ни смерти, ни какого-либо вида оружия. Они облачены в железные одежды и прикрываются ярко расписанными щитами, украшенными золотом, усыпанными драгоценными камнями. В руках они держат копья с древками из ясеневого дерева, увенчанные острыми железными наконечниками, размером с длинные оглобли… Их кони также сильны и приучены к шуму сражений… Знай также, что отвага этих рыцарей столь велика, что тысяча их не боится напасть на двадцать тысяч наших, подобно львам или вепрям… Эти мужи обладают баснословной отвагой и храбростью. День за днем ищут врагов, которые осмелились бы преградить им путь. А обнаружив таковых, сражаются с ними, пока не ввергнут в погибель».
Таким образом, главную боевую силу и ядро «франкского» войска, в отличие от сельджукского «аскара», составляла тяжелая конница (хотя таковая имелась и у «сарацин»). Данное обстоятельство ставило перед турецкими полководцами новые, во многом непривычные и необычные для них, задачи. Несмотря на неоднократные попытки «сарацин» сдерживать неистовые конные атаки «франкских» рыцарей в ближнем бою, эти попытки неизменно срывались железным смерчем налетавших на них «многобожников». Неудержимый натиск крестоносцев попросту сметал, как пыль, пытавшихся сразиться с ними в рукопашную «измаильтян». Так было в сражениях при Дорилее, Антиохии и Рамле, короче говоря — повсюду, где «агаряне» рисковали сойтись с «троебожниками» в копейной схватке в чистом поле.
Впрочем, «неверные» быстро учились на своих ошибках и умели извлекать уроки из своих поражений. Очень скоро они заметили, что эти потрясавшие их на первых порах атаки «франкских» рыцарей, напоминавшие позднейшие удары танковых «клиньев», нередко превращались во всеобщее побоище, без фронта и без флангов, распадаясь на множество отдельных поединков. Ведь рати «пилигримов» пытались добиться победы не на манер римских легионов — путем тесного сплочения своих рядов, искусных, слаженных передвижений и осуществления общего давления дисциплинированных и обученных тактических подразделений, но путем проявления личной, индивидуальной храбрости, удали и лихости каждого отдельно взятого бойца. Ибо индивидуальная слава была для «латинских» баронов куда важнее общей победы. Упоение в бою, упоение боем — важнее, чем безупречное функционирование всей военной машины. Славу же «франки» могли заслужить, прежде всего, на деле доказав свои силу веры и отвагу, благочестие и презрение к смерти, религиозный пыл и бесстрашие — каждый на своем на индивидуальном уровне.
Эта мистическая подоплека действий «вооруженных паломников» делала в эпоху Крестовых походов совершенно невозможным проведение в жизнь мало-мальски рациональной стратегии. Рыцарям Христианского Запада были глубоко чужды военное мышление в смысле расчете сил, тщательного, разумного планирования и постоянного взвешивания шансов. Беззаботно и безыскусно, не пытаясь угадать грядущее и нерасчетливо, как неодобрительно замечал еще блаженной памяти василевс ромеев — «византийский» император — Лев VI в своей написанной около 900 года «Тактике», шли «франки» на войну, почти не способные к обдуманной тактике.
Правда, «латиняне» любили (как, например, под Антиохией) строиться в роскошный и внушительный с виду, пышный и многокрасочный боевой порядок. Однако дисциплина, лежавшая в основе этого порядка, была настолько хрупкой, что самого малейшего усилия со стороны противника было достаточно для его нарушения и разрушения. И тогда сражение, как уже говорилось выше, легко превращалось в множество отдельных поединков, своего рода рыцарских «петушиных боев». Казавшаяся единой и сплоченной окольчуженная рать «вооруженных пилигримов» при боевом соприкосновении с противником в мгновение ока распадалась на группы воинов, действующие отдельно и независимо друг от друга, да к тому же склонные поддаться страсти к мародерству, забывая о необходимости продолжать драться с неприятелем до победного конца.
После первых понесенных мусульманами тяжелых поражений, «сарацины» сделали из наблюдений за перечисленными выше недостатками военного искусства «латинян» необходимые выводы. Наученные горьким опытом, способные учиться на своих ошибках «агаряне» стали избегать боевых соприкосновений с крестоносцами на открытой равнинной местности, там, где едва ли были способны сдержать напор тяжелых броненосных «франкских» всадников. Теперь «муслимы» уклонялись от сражения в таких невыгодных для себя условиях, и, если позволяла ситуация, отступали на пересеченную, холмистую местность, где со свойственными им невозмутимостью и хладнокровием (парадоксальным образом сочетавшимися в них с пылким, горячим темпераментом) терпеливо ждали момента, в который им предоставится шанс, возможность поразить своими стрелами рыцарских лошадей в места, не защищенные кольчужною броней (если эти лошади были, как и их всадники, окольчужены), и таким образом навязать спешенным христианским «броненосцам» необходимость продолжать бой пешими (что тем мало улыбалось, ибо, как утверждала «византийская» кесарисса Анна Комнина, кельт, лишившийся коня, становится беспомощным). Из числа «франков» наиболее приспособленными к пешему бою на поверку оказались немцы-«алеманны» (в то же время уступавшие французам в конном бою).
9.Новые задачи для копейщиков и лучников
Тактическая гибкость, подвижность и увертливость «муслимов» вынуждала христианских рыцарей, со своей стороны, приспосабливаться к новым для них вариантам и способам ведения войны. При этом особенно ярко проявились два процесса. «Паломники» в Святую Землю во все большей степени переходили к массовому использованию пехоты в качестве коллективной военной силы. Кроме того, «пилигримы», по мусульманскому образцу, завели, наряду с тяжелой конницей, еще и конницу легкую. И вообще, «латиняне» явно старались придать своим ратям более гибкую организацию и возможно большую подвижность.
До начала эпохи Крестовых походов пешие копейщики — не имевшие собственных лошадей средневековые ратники «подлого» (простонародного, незнатного) происхождения, — пребывали в составе рыцарских ратей Христианского Запада на положении скорее слуг, чем воинов. В круг их задач входили уход за лошадьми, охрана обозов и военных лагерей, помощь рыцарям при облачении в доспехи, езда на запасных лошадях своих хозяев-рыцарей вслед за теми на поле боя, и масса других «малопочтенных», «не достойных благородного человека» обязанностей того же рода. Да и после начала эпохи «вооруженных паломничеств» в Землю Воплощения, при первых боевых соприкосновениях с «неверными», эти «пешцы» почти не проявляли себя в качестве полноценной военной силы. Однако чем чаще знатные бароны оказывались в сложном положении, тем больше возрастало значение их «безлошадной прислуги».
Уже в сражении с сельджуками при Дорилее среди крестоносцев обозначилось своеобразное «разделение труда». Рыцари атаковали «агарян», а пехотинцы, выстроившись вокруг «франкского» стана, образовали прикрытие для тяжелой конницы. Вскоре «пешцы» также научились образовывать «железного ежа», то есть, стоя в полный рост или опустившись на одно колено, создавать из своих щитов и выставленных копий колючую живую стену для отражения атак мусульманских всадников. А в сражении под Антиохией «франкские» пехотинцы (среди которых, впрочем, было и немало баронов, оказавшихся по тем или иным причинам, «безлошадными»), обнажив оружие, образовали передовую боевую линию (хотя исход сражения решили не они, а внезапно ударившие на сельджуков «франкские» конники). Нередко копейщики выстраивались и за спинами христианских всадников, чтобы прикрывать их и в то же время быть прикрытыми ими. Следовательно, уже во время Первого «вооруженного паломничества» — частично в силу возникшей и не прекращавшейся в христианских ратях нехватки лошадей — возникла новая форма комбинированного построения конницы и пехоты, ставшая столь характерной для военного искусства позднейших кампаний эпохи Крестовых походов.
На протяжении первых двадцати лет борьбы между «сарацинами» и «пилигримами» за Землю Воплощения расширилась и сфера действий «латинских» лучников. Нельзя сказать, чтобы лучники были в описываемое время совсем неизвестны на Христианском Западе. Герцог Вильгельм Нормандский, завоевавший Англию, хотя и христианскую, под папским Крестным знаменем святого Петра (и в этом смысле могущий считаться как бы «протокрестоносцем»), выиграл в 1066 году сражение с англосаксами при Гастингсе, судя по изображениям на посвященном этому эпохальному событию — «нулевому Крестовому походу» — известном «гобелене» (или, если быть точней, ковре) из Байе, не в последнюю очередь (если не главным образом) благодаря искусному использованию им своих пеших лучников (один из которых поразил меткой стрелой в глаз короля Англии Гарольда Годвинсона и тем фактически решил исход сражения).
«Смирил он за соленым морем англов,
Петру святому дань платить заставил»
(«Песнь о Роланде»)
Да и в составе норманнских и провансальских контингентов Великой армии «вооруженных пилигримов», пришедшей в Землю Воплощения, имелись, хоть и небольшие, отряды стрелков из лука. Так, например, в сражении с турками под Антиохией, единым фронтом, сообща, сражались «франкские» пешие копьеносцы и лучники. В дальнейшем контингенты христианских пеших лучников, не в последнюю очередь, под впечатлением эффективного боевого применения конных лучников сельджуками, стали гораздо более многочисленными, активно используясь при осаде неприятельских городов и для прикрытия маршевых колонн крестоносцев.
Но еще более важным представляется то обстоятельство, что «пилигримы» с Христианского Запада создали, по сельджукскому образцу, свою собственную легкую конницу, вооруженную луком и стрелами. С этой целью осевшие в Леванте «франки» охотно нанимали местных воинов. Сначала христиан — сирийцев и армян, впоследствии — и мусульман. Уже в 1115 году в хрониках борьбы за Святую Землю появляется первое упоминание о туркопулах (что означает по-гречески «сыновья турок»). Эти туркопулы, или туркополы — туземные наемники –, хорошо знакомые с местностью и реалиями Ближнего Востока — «Леванта» (по «франкскому» выражению), успешно выполняли становившийся со временем все шире круг задач (подобно тюркосам, спагиям и зуавам позднейших французских колониальных войск).
Переодетые бедуинами, свободно владевшие арабским языком, туркополы оказывали «латинянам» неоценимые услуги в качестве лазутчиков и проводников. Им поручалось осуществление разного рода «спецопераций». Во время военных походов туркопулы, по примеру мусульман, своими частыми нападениями беспокоили врага, держа его в постоянном напряжении. Им было ведомо искусство заманивания, путем притворного бегства, вражеских наездников в опасные места. Туркопулы были совершенно незаменимы и абсолютно необходимы «франкским» ратям благодаря своей легкости на подъем, повышенной мобильности, хорошему знанию местности, туземного населения, его языка (или, точнее, языков). На скалистом, изобилующем ущельями, Галилейском нагорье туркопулы осмеливались проникать в места, в которых тяжеловооруженные конники были бы обречены на неминуемую гибель.
Вообще же следует заметить, что крестоносцы оказались прилежными учениками, постоянно старавшимися перенять у арабов, турок (да и у ромеев-«византийцев») их технические и тактические преимущества в сфере военного дела. Так, например, рыцари с Христианского Запада уже в ходе первого «вооруженного паломничества» научились очень многому в области техники и методики «полиоркетики», то есть осадного искусства.
10.Колесные тараны и «летучие драконы»
В ту пору знатные сеньоры, воевавшие на Христианском Западе, ограничивались в области «полиоркетики» — осадного дела — тем, что окружив кольцом осады неприятельские замки или укрепленные города, брали их измором, дожидаясь сдачи гарнизонов, оказавшихся под угрозой голодной смерти. Однако для успешного применения подобной примитивной тактики крепости Леванта были слишком крупными и мощными. Имевшимися в наличии у крестоносцев силами было почти невозможно герметически отрезать от внешнего мира города Востока, окруженные многокилометровыми стенами. Во многих из этих средне- и ближневосточных крепостей имелись обильные запасы продовольствия, делавшие их способными выдержать многолетнюю осаду. Подземные цистерны и недосягаемые для осаждающих колодцы и источники обеспечивали их бесперебойное и постоянное водоснабжение.
Поэтому средне- и ближневосточным армиям, не имевшим шансов взять эти укрепленные города измором, приходилось брать их «на щит», или « на копье», то есть штурмом, или приступом. Для этого восточные «аскары» обладали внушительным арсеналом осадных орудий, осадных машин, или осадной техники, корни которой уходили еще в пору Античности, которая, однако, была значительно развита и усовершенствована как ромейскими, так и арабскими военными инженерами (арабы-«сарацины», еще в доисламскую эпоху столетиями служившие в качестве наемников и союзников-«федератов» в римской, а затем — ромейской армии, многому научились и многое переняли у «румийцев», в том числе в области осадного и вообще военного дела).
Важнейшим инструментом проводимой «по учебнику», образцовой осады, была, как и в пору Античности, «осадная машина», представлявшая собой, как правило, исполинскую башню высотой от двадцати до двадцати пяти метров, подводимую на катках к стене неприятельского города (которую осадная башня, разумеется, должна была превышать по высоте). Башня, состоявшая из обитого досками деревянного каркаса, имела несколько ярусов, или этажей, на которых башенный гарнизон, включавший, кроме тяжеловооруженного «штурмового отряда», копье- (или, точнее, дрото-)метателей, лучников и пращников-камнеметателей, мог забаррикадироваться, словно в каземате. Верхняя площадка, или платформа, башни была оснащена механическими метательными орудиями и, чаще всего, также перекидным мостом.
Главным недостатком таких осадных башен была их легкая возгораемость. И потому осажденные постоянно стремились поджечь их силами своих «спецподразделений». Осаждающие пытались защитить свои дорогостоящие постройки от возгорания, обивая их снаружи железными пластинами или обтягивая свежими сырыми шкурами только что забитого скота либо мокрым войлоком. Еще одним недостатком этих громоздких и дорогостоящих осадных машин была необходимость строить их в каждом конкретном случае и в каждом конкретном месте, при совершенной невозможности их транспортировки от города к городу в целом или в разобранном виде. Третий недостаток осадных башен заключался в том, что для конструирования и постройки столь сложных сооружений требовались высококлассные специалисты-инженеры и обладающие соответствующими навыками плотники, каковых у крестоносцев на первых порах не имелось.
К тому же, прежде чем подкатить осадное чудовище к стенам осажденного города, требовалось засыпать в нужном месте достигавший порой двадцати метров в ширину и двенадцати метров в глубину крепостной ров. Эта задача выполнялась силами неквалифицированной войсковой «прислуги», несшей, при ее выполнении, ощутимые потери от метательных снарядов, а порой — еще и от вылазок препятствовавших ее работе осажденных.
В ромейских и арабских ратях продолжали свое существование и унаследованные от «покорителей городов» — «полиоркетов» — Античности стенобитные орудия — тараны, или «бараны». Чаще всего эти тараны представляли собой корабельные мачты, окованные на стенобитном конце железом, подвешенные на цепях, раскачиваемые своей «орудийной прислугой» и методично долбящие вражескую стену. По сообщению одного из арабских современников событий, спереди на подобной осадной машине находилась огромная фигура с бараньими рогами (от чего и происходит название «баран»), длиной с два копья и толщиной с колонну. Сверху все это было прикрыто защитным навесом, обитым железом. Голова стенобитного «барана» также была залита металлом, чтобы придать ей огнеупорность и неуязвимость для других средств разрушения. Внутри постройки, скрывавшей в себе рукотворного «барана», располагались стрелки. Эти чудовища, подобно осадным башням, также были снабжены колесами, на которых их подкатывали к стенам неприятельского города. Все вокруг, охваченные страхом, думали, что бороться с ними бесполезно…
Кроме того греки-«византийцы» и арабы-«сарацины» имели в своем осадном арсенале богатый ассортимент механических орудий, а именно — небольшие или средние по размеру метательные машины, выпускавшие во врага камни, копья (или дротики) и стрелы. «Тактика» василевса ромеев Льва VI даже рекомендовала забрасывать посредством этих «катапульт» (от греческого «катапельта», то есть «сокрушающая щиты») в неприятельский лагерь горшки, полные ядовитых змей, скорпионов, саламандр и тому подобную нечисть, дабы эти вредоносные гады жалили и кусали до смерти вражеских воинов. Посредством применения котлов, наполненных зловонным и густым едким дымом этот ранний способ ведения биологической войны мог быть превращен в своего рода «газовую войну».
Из баллистических орудий в неприятеля метали и печально знаменитый, ужасающий «греческий (живой) огонь». Существовало несколько видов, или вариантов, орудий для метания «греческого огня». Их самой простой формой была «ручная граната», наполненная «земляным маслом» (то есть нефтью) — некое подобие позднейшего «коктейля Молотова», сиречь бутылки с зажигательной смесью. Обычно «греческий огонь» представлял собой смесь из серы, смолы, селитры, пакли, сосновой лучины и других легковоспламеняющихся материалов. Эту «микстуру», изобретенную наверняка еще за несколько веков до Рождества Христова, но усовершенствованную и доведенную до уровня неотразимого по своему действию «чудо-оружия» только «византийскими» флотскими инженерами, метали во врага в бочках, котлах или глиняных сосудах. При соприкосновении с воздухом, эта «дьявольская смесь» воспламенялась и уподоблялась по своему разрушительному эффекту современной напалмовой бомбе, не говоря уже об эффекте устрашения.
Согласно описанию зажигательного снаряда, наполненного этим «искусственным огнем», оставленному хронистом позднего периода «вооруженных паломничеств» в Землю Воплощения, Жаном де Жуанвилем (годы жизни: 1224-1317), он на подлете казался наблюдавшим за его приближением размером с уксусную бочку, а тянувшийся за ним огненный хвост был длиной с копье. В полете снаряд производил такой невероятный грохот, что можно было принять его за молнию или летящего по воздуху дракона. При этом снаряд распространял столь ослепительный свет, что в лагере «вооруженных пилигримов» стало светло, как днем.
«Греческий огонь», на протяжении столетий остававшийся монополией ромеев-«византийцев», хранивших в величайшей тайне точный состав этой легко воспламеняющейся «гремучей смеси», к началу эпохи Крестовых походов давно уже был известен арабским военным специалистам, активней и чаще всего применявших его в осадном деле.
Выступая в роли осаждавших, «сарацины» охотно использовали саперов. Саперная техника была достаточно проста, но требовала тщательности и познаний в области статики. Специальные саперные команды подводили под стены неприятельских укреплений узкие подкопы. Затем они расширяли их до размеров пещер, подпирали их бревнами, или балками, наполняли хворостом, соломой, досками, сухим тростником и рубленым кустарником. Затем эту смесь поджигали. Разгоравшееся пламя не только воспламеняло деревянные опоры, но и разрушало основание каменной стены, которая в итоге рушилась в месте подкопа.
«Муслимы» не просто в совершенстве, но прямо-таки виртуозно владели техникой этой «подкопной», или «минной», войны — к величайшему изумлению христианских рыцарей, способных, на момент начала первого «вооруженного паломничества» в «Заморье», в лучшем случае на взятие неприятельской твердыни с помощью штурмовых лестниц, под прикрытием крыши из щитов (именуемой римлянами «черепахой», по-латыни — «testudo»).
11.Щедрый гонорар за осадную машину
Однако, будучи не только прирожденными «воинами по жизни», но и любознательными, открытыми всему новому и готовыми учиться людьми, «франки» за короткое время переняли у ромеев сложную технику сокрушения крепостных стен (хотя, естественно, им пришлось заплатить за обучение немалую цену).
При осаде участниками Первого «вооруженного паломничества» Никеи-Изника сооруженная «пилигримами» с Христианского Запада под руководством двух одаренных южных немцев-швабов — графа Гартмана и барона Генриха фон Аша (или Ашского) — осадная башня, снабженная тараном, развалилась вскоре после сборки, безо всякого воздействия на нее обороняющих Никею воинов гарнизона осажденного крестоносцами турецкого города. Другую «франкскую» башню, сооруженную провансальцами графа Тулузского, турки подожгли с помощью жира, растительного масла и смолы. Поэтому «рыцари Креста» были несказанно рады, когда некий ломбардец (потомок осевших в Северной Италии германцев-лангобардов) — по утверждению Альберта Ахенского, большой мастер и изобретатель всевозможных устройств и приспособлений, предложил им — отнюдь не из бескорыстной любви к Господу Богу, а за гонорар в пятнадцать фунтов монет, сконструировать новую, огнеупорную осадную машину. Построенная осаждающими по его указаниям машина и в самом деле устояла перед всеми турецкими нападениями и попытками ее уничтожить, дав скрытому в ней гарнизону шанс, в полной безопасности от стрел, метательных копий и камней «неверных», подвести подкоп под один из бастионов городской стены и, по прошедшему испытания и проверку временем, описанному нами выше, рецепту, добиться его обрушения посредством огня, разожженного в яме, вырытой под его фундаментом.
Однако то, что «паломникам» удалось, с двух попыток, при осаде Никеи, они не сумели в полной мере повторить при осаде столицы Сирии — Антиохии. Сооруженная ими осадная машина из крепко сбитых деревянных брусьев, переплетенных прочными прутьями, покрытая конскими, бычьими и верблюжьими шкурами, подверглась внезапному нападению турок и была целиком обращена последними в пепел. И вообще, крестоносцам не слишком-то везло под Антиохией. Хотя за время, прошедшее с начала своего похода, они сумели приобрести кое-какие знания в осадном деле, способные теоретически помочь им осложнить жизнь гарнизону и жителям осажденной ими «Невесты Сирии (или же, если верить „византийскому“ историку Никите Хониату, Келесирии)», в повседневной практике все их попытки сделать это ни к чему не приводили.
Данное, весьма досадное для «рати Творца», обстоятельство было одной из причин, по которым осада «воинством Христа» келесирийского мегаполиса на реке Оронт так затянулась, время от времени фактически прерываясь, пока прекрасно знакомому со всеми хитростями и особенностями такого «тонкого дела», как Восток, южноитальянскому норманну Боэмунду Тарентскому не удалось, по примеру античного царя Филиппа Македонского, овладеть городом с помощью «осла, нагруженного золотом» — подкупа одного из антиохийцев.
Однако при последующей осаде «пилигримами» мусульманского города Мааррата ан-Нуумана выяснилось, что «латинские» бароны перестали быть совсем уж неопытными новичками в осадном деле. Если верить анонимному автору латинской хроники «Gesta Francorum» — «Деяния франков» -, сооруженный крестоносцами «четырехколесный деревянный замок» (по-древнерусски — «гуляй-город»), или «деревянная крепость на четырех колесах», оказалось неуязвимой не только для тяжелых, угловатых каменных глыб, которыми это осадное сооружение «троебожников» бомбардировали мусульмане, но даже для примененного теми «греческого огня» (хотя в последнее не так просто поверить; впрочем, возможно мусульманский «живой» огонь был лишь неким отдаленным и слабым подобием, но не эквивалентом «греческого»). В итоге размещенные на верхней площадке осадной машины провансальские рыцари, вступив в многочасовой ближний бой с защитниками города (которых «франки», между прочим, пытались зацепить посредством пик-багров с железными наконечниками, загнутыми наподобие абордажных крючьев) и отвлекая их, пока отряд христианских «саперов», размещенных на нижнем этаже машины, подводил подкоп под городскую стену. Причем вполне успешно — перепуганные удачей, сопутствовавшей вражеским «саперам», воины мусульманского гарнизона отказались от продолжения борьбы, покинули свои посты на угрожаемом участке стены и сбежали в город — вероятно, за подмогой.
12. Искусство нападения против искусства обороны
И, наконец, дошедшие до цели своего паломничества — Иерусалима — «вооруженные пилигримы» — уже могли по праву считаться заслуженными мастерами в обращении с арсеналом ромейских и арабских осадных машин и искусств. После безуспешной попытки захватить Святой Град с налета, «меченосные паломники» перешли к добросовестной подготовке «механизированной» осады Аль-Кудса, как священный город трех религий назывался по-арабски. Согласно хронике «Деяния франков», «франкские» благородные сеньоры задумались над средством овладеть городом с помощью устройств, позволивших бы им вторгнуться в нее, дабы воздать должный почет Гробу Спасителя.
Кроме осадной башни Готфрида Бульонского и Раймунда Тулузского, крестоносцы соорудили целый ряд механических метательных орудий, очень скоро взявших Аль-Кудс под обстрел громадными каменными глыбами. Причем, весьма успешно. Городской стене в Иосафатовой долине «франкскими» камнеметами были нанесены столь серьезные повреждения, что в ней скоро образовались зияющие проломы и трещины. Когда защитники города попытались обложить стены мешками, набитыми соломой и сеном, принимающими на себя удары «латинских» метательных снарядов и ослабляющими силу их воздействия, чтобы таким образом защитить стены и валы от слишком больших разрушений, герцог Готфрид Бульонский приказал пускать в эти мешки горящие стрелы, сделав их добычей пламени.
После чего герцог установил свое осадное орудие — стенобитную машину ужасающего вида и веса -, направленными ударами разрушившую передовой вал и внешнюю линию городских укреплений. Впрочем, когда Готфрид вслед за тем приказал долбить стальным (или, наверно, все-таки железным) «бараньим черепом» тарана внутреннюю стену, египетскому гарнизону Иерусалима удалось поджечь осадное чудовище и вывести его из строя.
Пока одни «франки» тушили свое выведенное «агарянами» из строя стенобитное орудие, другие «латиняне», по сообщению Альберта Ахенского, пустили в ход свои метательные машины, прогнав выпускаемыми из них снарядами со стен защитников Аль-Кудса. Чем дали лотарингцам герцога Готфрида возможность установить, хотя и с огромным трудом, сооруженную ими за четыре недели напряженной работы осадную башню. С субботы по четверг, целых шесть дней подряд, «франки», проливая потоки соленого пота, подводили страшную машину к городской стене. Между тем, провансальские ратники графа Раймунда Тулузского и Сен-Жильского засыпали камнями ров между иерусалимской стеной и приближающейся к нему подвижной осадной башней. Поскольку провансальцы были явно не в восторге от необходимости выполнять эту многотрудную работу, граф Тулузский решил заинтересовать их в ней материально, назначив плату в один динарий за каждые три камня, доставленные до городского рва и сброшенные в него. Тем не менее, прошло три дня и три ночи, прежде чем ров был засыпан на нужном участке.
Когда наконец была установлена надлежащим образом и башня Раймунда Сен-Жильского, она была подвергнута обороняющими Аль-Кудс от крестоносцев «агарянами» (направившими девять из имевшихся у них в общей сложности четырнадцати метательных орудий на «деревянный замок» осаждающих) столь интенсивному обстрелу, что внешняя обшивка «франкской» осадной башни треснула от метких попаданий и полопалась, а ее гарнизон решил вновь откатить свое осадное сооружение от городской стены — как говорится, от греха подальше… И с тех пор не нашлось среди крестоносцев никого, кто бы осмелился снова взойти на осадную башню, дабы напасть на осажденных горожан…
Башня Готфрида Бульонского также подверглась яростным ударам мусульман. «Измаильтяне», как обычно, пытались всеми силами поджечь ее. Однако лотарингцы снабдили свой «передвижной замок» фасадом из гладких, скользких шкур, от которого, не причиняя ему никакого вреда, отскакивали и по которому соскальзывали вниз «огненные горшки» противника. Впрочем, находчивые «сарацины» не сдавались. Затащив на стену тяжелые бревна, они скрепили их железными скобами и крючьями и заполнили промежутки между ними смолой, воском, жиром и растительным маслом. После чего привязали к этой огромной «заготовке для костра» длинную железную цепь (чтобы «пилигримы-меченосцы» не могли оттащить «кострище» в сторону от башни своими железными баграми), подожгли и сбросили с городской стены — прямо под колеса передвижной «франкской» башни, тотчас же загоревшейся.
Но осаждающие оказались готовы и к подобному повороту событий. Заранее предупрежденные местными христианами, они заблаговременно заготовили в большом количестве бурдюки, наполненные уксусом, которым теперь принялись тушить пылающую ярким огнем осадную башню. До тех пор, пока им не удалось залить потоками уксуса все пламя, до последнего язычка…
Так продемонстрированное «франками» искусство нападения превзошло проявленное «сарацинами» искусство обороны. По крайней мере, в данном конкретном случае. Однако из сообщений хронистов явствует, что в общем и целом оборонительное вооружение защитников Иерусалима было как минимум равно по эффективности наступательному вооружению крестоносцев. Ибо «латинянам» редко когда удавалось с боем проникнуть в неприятельский город с передвижной осадной башни. При осаде Иерусалима им это удалось лишь вследствие своего численного превосходства над слабым египетским гарнизоном Аль-Кудса. Ну, и, конечно, помощи Божьей.
Опытные защитники города, сведущие в искусстве обороны, могли месяцами успешно сопротивляться даже превосходящим силам осаждающих. Последующая история «вооруженных паломничеств» в Землю Воплощения показала, что рати «пилигримов», заплатившие в свое время высокую цену своим мусульманским «учителям» за обучение осадному искусству в сравнительно скором времени вынудили этих «учителей», в свою очередь, изрядно «раскошелиться».
13. Литавры, барабаны, трубы
Под опытным руководством «византийцев» крестоносцы с Христианского Запада еще во время прохождения анатолийского — малоазиатского — отрезка своего маршрута в Землю Воплощения приобрели навыки самоуверенно и высокомерно презираемого ими до тех пор искусства совершать марши и строить походный порядок по всем правилам военного искусства. «Пилигримы» научились выделять авангард и арьергард и прикрывать кавалерийскими завесами свои маршевые колонны. Они приучили себя выстраиваться на ровной местности тремя параллельными походными колоннами, чтобы таким образом сокращать на две трети длину своего общего походного строя.
Однако недостатком способа ведения военных действий «франками» в Святой Земле по-прежнему оставалось незнание местности. Даже впоследствии крестоносцы проиграли немало боев и сражений с «неверными», будучи знакомы с «левантийским» театром военных действий не так хорошо, как враждебные им туземцы. Самые большие неприятности доставляла «латинянам» непривычная жара. Многие историки считают, что именно для предохранения себя от губительного воздействия жгучих лучей восточного солнца пришедшими в «Заморье» крестоносцами был изобретен (или заимствован у «агарян») так называемый «гамелон», или налатник — белая (обычно) безрукавка, которую «пилигримы» надевали поверх своих железных кольчужных или чешуйчатых рубах. С течением времени «франки» также пошли по пути облегчения веса своих тяжелых доспехов.
Чем больше «франки» страдали от жажды и голода, тем тщательнее и ответственнее они подходили к вопросу решения проблемы продовольственного снабжения. О том, насколько тяжелые формы порой принимала эта проблема, свидетельствует сообщение хроники «Деяния франков» о том, что под Антиохией голодающие «паломники» были вынуждены распахивать землю, засевать и обрабатывать ее в непосредственной близости от городской стены, с которой в них летели всякого рода метательные снаряды. Впрочем, под Антиохией «франкам» вдруг невероятно повезло — от неминуемой голодной смерти их неожиданно спасли направленные к берегам Святой Земли папой римским Урбаном II итальянские корабли, нагруженные продовольствием.
Пережитый «пилигримами» негативный опыт вынудил крестоносцев уже в период Первого Крестового похода научиться тактике использования морского флота и вообще взаимодействия между сухопутными и морскими силами. Ради обеспечения подобного взаимодействия «паломники» не проявляли особой разборчивости и, по мере необходимости, безо всяких угрызений совести сотрудничали даже с самыми отъявленными морскими разбойниками. Так, брат герцога Готфрида Бульонского — Балдуин Булонский, будущий граф Эдесский и первый коронованный король Иерусалимский, уже в период своей «армянской операции» по овладению Эдессой — древней Осроеной -, вступил в контакт со своим земляком Гинемером — профессиональным пиратом — разбойничавшим в левантийских водах со своей хищной сворой датских, фризских и фламандских корсаров (и, возможно, даже назначил его наместником киликийского города Тарса).
Балдуин был в числе первых предводителей «паломников», уяснивших себе жизненную важность поддержания беспрепятственных и бесперебойных связей по морю с родным Христианским Западом. Осознанием им этой важности объясняется как постоянная борьба Балдуина за приморские города Святой Земли, так и его интенсивное сотрудничество с флотами морских городов-республик Венеции и Генуи (невзирая на необходимость расплачиваться с ними за это сотрудничество и оказываемую «Заморью» помощь торговыми и политическими привилегиями).
Вообще же «благочестивые паломники», так или иначе, жили и воевали не на море, а на суше. Беззаботно и невозмутимо забирали себе «франки» все, что им сулили и давали плодородные равнины и благословенные Богом горные склоны Леванта. Но, поскольку, Святая Земля на деле «текла млеком и медом» в куда меньшей степени, чем обещал своим «Божьим ратникам» папа римский Урбан II в памятном 1095 году в своем Клермонском призыве к «вооруженному паломничеству» с целью «исторгнуть Землю Воплощения из плена нечестивых агарян», пришедшим в нее «латинским оккупантам» поневоле приходилось, уподобившись полчищам ненасытной саранчи, как это было принято у воинов в ту (да и не только в ту) эпоху, заниматься реквизициями, самоснабжением, опустошая скотные дворы и зернохранилища по обе стороны дороги, по которой проходили их войска. Но, поскольку чаще всего эти хлевы и амбары уже были заблаговременно опустошены «сарацинами», приходилось пополнять нехватку продовольствия в ходе боестолкновений за счет неприятельских военных станов и обозов. Поэтому отличавшая «франков» в «Заморье» неудержимая, безграничная жажда добычи объяснялась не только свойственными им необузданными грабительскими инстинктами, но — достаточно часто — также и военной необходимостью.
Ревностные «латинские» хронисты, уделявшие немалое внимание усердному и тщательному, перечислению — без угрызений совести и прочих сантиментов — добычи, награбленной западнохристианскими «паломниками-меченосцами» — не скрывали, что эта добыча состояла не только из драгоценного пурпура, золота и серебряных сосудов, но также из мулов, лошаков, одногорбых и двугорбых верблюдов, выносливых ослов, буйволов, овец, баранов, коз, козлов, быков, коров. Во всяком случае, если верить Альберту Ахенскому, для которого, похоже, не было ничего, не достойного упоминания.
Из источников не ясно, использовали ли крестоносцы, подобно «сарацинам», почтовых голубей для передачи важных сообщений. Тем не менее, можно не сомневаться в том, что в Святой Земле «франки» познакомились с голубиной почтой. Во время празднования Троицы в конце мая 1099 года под Кесарией Палестинской, в стан «франкских» баронов упал с неба мертвым преследуемый соколом (или ястребом) голубь, несший послание «сарацинского» наместника Акры-Акко, в котором, по сообщению хронистов Раймунда и Фульхерия, содержался адресованный мусульманам Палестины призыв оказывать сопротивление захватчикам-«троебожникам».
У турок-сельджуков, не уступавших в воинственном фанатизме «пилигримам», последние также научились обеспечивать своим атакам надлежащее акустическое сопровождение, или, если угодно, придавать им соответствующее звуковое оформление. Хронист Альберт Ахенский и его литературные «соратники» не уставали описывать пение фанфар, рогов и труб, глухой рокот литавр и зловещее стаккато барабанов — одним словом, ужасающую какофонию, оглашавшую бранное поле своим оглушительным шумом еще до начала сражения. Впрочем, их сообщения также создают впечатление, что музыкальный репертуар «муслимов» — по крайней мере, на начальном этапе эпохи Крестовых походов в Землю Воплощения — был значительно разнообразнее, чем репертуар «латинян». А вот по громкости своих боевых кличей, которыми они старались приободрить себя и своих, запугав в то же время чужих, пришедшие в «Заморье» с Христианского Запада рубаки-«паломники» навряд ли уступали своим ближневосточным противникам.
Уже во время первого «вооруженного паломничества» в «Утремер» западнохристианские и мусульманские воители научились уважать друг друга. «Франкским» баронам, пренебрежительно считавшим ромейские методы ведения войны «трусливыми» и «недостойными настоящих мужчин», больше всех импонировали лихие турецкие наездники, чьих предводителей «франки» согласны были признать рыцарями, подобными им самим. Тем более, что с чисто военной точки зрения арабские и сельджукские конные воины — «фарисы» и «джигиты» — фактически и были рыцарями.
Уже после победоносного для «латинян» сражения с турками-сельджуками при Дорилее анонимный автор хроники «Деяния франков» со свойственным ему природным прямодушием воздал искреннюю похвалу воинской доблести «неверных» турок. По его утверждению, турки были бы храбрейшим и благороднейшим в мире народом, …будь они христианами. Мало того, хронист даже воздает дань традиции, утверждающей, что франки и турки — сородичи или по крайней мере — соплеменники, ибо и те, и другие происходят от…троянцев (как и римляне, чьими законными преемниками и наследниками считали себя «латиняне»). В свою очередь, «неверные» мусульмане также со знанием дела и с большой похвалой отзывались о воинских доблестях «троебожников»-христиан. Мало того! В арабском эпосе были восторженно воспеты, к примеру, подвиги, совершенные Раймундом Тулузским в сражении «франков» с «муслимами» при Аскалоне.
Однако в схватке один на один противники, казалось, напрочь забывали о столь ценимых ими друг в друге доблести и благородстве. В сражениях обе стороны как бы наперегонки не уставали состязаться между собой в коварстве, жестокости и алчности. «Вооруженные паломничества» (как, впрочем, и все войны, ведомые во имя веры и идеологии) сопровождались постоянными проявлениями крайнего фанатизма, вызывающего у «нас, нынешних», людей просвещенного XXI столетия, чувство страха, ужаса и омерзения…
Глава третья.
СРАЖЕНИЕ КАК ЛИТУРГИЧЕСКОЕ ДЕЙСТВО
Когда гнев охватывал их сердца… — Крестоносная рать: взгляд изнутри.
Королевская хитрость — Война как обман и кровавые тактические уловки — Протоколирование добычи — «Данегельд» на ближневосточный манер — – Ужас, страх и трепет — Соратник в боях и в походах — Схватки бойцовых петухов как демонстрация личной доблести — Клирики — примирители, посредники между мирами и провозвестники воли Провидения — Амазонки в кольчугах — Корабль с грузом блудниц на борту — Детская игра в войну под Иерусалимом
1.Королевская хитрость
Троглодиты-азопарты, обитавшие в пустыне Негев, ютились в земляных норах и сумрачных пещерах. Альберт Ахенский не скрывает глубочайшего презрения, испытываемого им к этим жалким, голым червям в образе, лишь отдаленно напоминающем человеческий, влачившим первобытное подземное существование в своих труднодоступных конурах. Однако даже из его крайне пренебрежительных свидетельств явствует, что это были безобидные, несчастные горемыки, недоверчивые и запуганные донельзя, думающие лишь о каждодневном выживании.
Христианнейший король Святого Града Балдуин I, вскоре после своего восшествия на иерусалимский престол, в ходе одного из своих грабительских набегов, наткнулся на обиталища бедолаг-азопартов. Королевским рыцарям удалось поймать нескольких из этих жалких дикарей и представить их своему монарху как образец отбросов природы. Дрожа от страха, стояли голые, черные от грязи и загара, тощие пустынножители перед заморским королем, ожидая неминуемой гибели. Однако король Балдуин вознамерился не только уничтожить горстку пленников, но искоренить все их богомерзкое племя и с этой целью разработал весьма зловещий и коварный план. Он приказал облачить плененных его рыцарями низкорослых голышей в роскошные одежды, накормить их досыта и напоить допьяна, после чего отправить восвояси, с поручением уверить своих пугливых соплеменников, что тем от «франков» ничего не угрожает.
Поверив королевскому слову, азопарты выползли из своих кротовых нор на свет Божий и, как были, невероятно грязные и непохожие на «нормальных» людей, без страха приблизились к облаченным в кольчужную или чешуйчатую броню рыцарям и воинам властителя «Заморья». Те же только того и ждали. Напав на жалких безобидных дикарей, их тощих, как скелеты, жен и маленьких детей, безжалостные «франки» принялись рубить и колоть их ряд за рядом, пока всех не перебили.
Происходило ли все именно так, как описывает Альберт Ахенский, нам доподлинно не известно. Однако хронист повествует об истреблении первобытного племени азопартов, с привычной для его рассказа обстоятельностью, и при этом совершенно равнодушно, без тени сострадания к несчастным. Хотя Альберт не одобряет совершенную над азопартами кровавую расправу прямо, из самого тона его повествования явствует, что он не видит причины возмущаться королевской «хитростью», а точнее говоря — вероломством первого венчанного короля Святой Земли, коварством и жестокостью его окольчуженных лотарингских баронов.
2.Война как обман и кровавые тактические уловки
«Передают со слов Абу Хурайры, да будет доволен им Аллах, что (однажды) Пророк сказал: Погибнет хосрой (персидский „царь царей“ из дома Сасанидов — В.А.), и не будет другого хосроя после него, и обязательно погибнет император (василевс ромеев — В.А.), и не будет императора после него, а их сокровища непременно будут поделены на пути Аллаха! И он назвал войну обманом».
Хитрость и коварство составляли неотъемлемую часть средневекового способа ведения войны. Пророк Мухаммед называл войну обманом, или хитростью. В более точном переводе его изречение-хадис (звучащее по-арабски «аль-харбу худатун») гласит: «Война — сбивание противника с толку, запутывание, дезориентация». В хадисе о Битве у рва времен борьбы пророка Мухаммеда за исламизацию Аравии с одобрением повествуется о бывшем иудее Нуайм бин Масуд бин Амре, который пользуясь тем, что ни его недавние единоверцы-иудеи, ни мекканцы-язычники не знали о его переходе в Ислам, явился в лагерь местного иудейского племени, а затем и в лагерь язычников-мекканцев, дезинформировав и тех и других, посеяв между ними взаимное недоверие и тем самым добившись раскола самого союза врагов мусульман.
В силу всего этого «муслимы» и в борьбе с «франками», пришедшими в Левант, считали допустимыми любые средства, вплоть до самых низких и даже гнусных. И потому как христиане, так и мусульмане, не стесняясь соображениями высокой морали, постоянно блефуя, наперегонки стремились ввести в заблуждение, обдурить, перехитрить и обмануть друг друга.
Выше уже упоминалась тактика притворного бегства с целью заманивания преследователей в ловушку, которой в совершенстве владели мусульмане. Особенно часто она применялась сельджукскими наездниками. Легко и быстро приходившие в раж «воины Христовы» столь же часто попадались на тюркскую удочку, хотя дальше все почти всегда происходило по одному и тому же сценарию. Небольшой тюркский конный отряд на полном скаку приближался к боголюбивой «франкской» рати, причем вел себя при этом «нагло и бесстыдно» (во всяком случае, на взгляд хрониста Альберта Ахенского) и, расстреляв весь свой боезапас, с опустошенными колчанами, отступал перед контратакующей «латинской» конницей, заманивая ее в тщательно подготовленную тюрками «многобожникам» западню, подводя «франков» (становившихся совершенно безрассудными, когда гнев охватывал их сердца) под удар сельджукского «засадного полка». Подобных уловок и ловушек было не счесть. Как «франкские», так и арабские хронисты с явным удовольствием сообщали о каждой из них (во всяком случае, когда подобная военная хитрость — или, по-ромейски, «стратагема» — вела к уничтожению «неверного» противника).
При этом крестоносцы почти не уступали в изобретательности своим хитрым, столь опытным в искусстве тактических уловок врагам-«магометанам». «Троебожники» научились у «муслимов» гнать перед собой большие стада скота, чтобы посредством поднятых животными облаков пыли создавать у неприятеля впечатление, что их войско более многочисленно, чем на самом деле (в ходе военных действий на территории Северной Африки в период Второй мировой войны германский генерал-фельдмаршал Эрвин Роммель, прозванный за свое хитроумие «Лисом пустыни», использовал модернизированную вариацию этой тактической хитрости, привязывая к армейским легковушкам и бронеавтомобилям, в качестве «сухопутных баржей» или «буксирных возов», связки срубленных деревьев и кустарников, поднимавшие при продвижении по пустыне огромные облака пыли, имитируя приближение целой танковой армии, вселяя панику и внося дезорганизацию в ряды противника).
Той же цели — введению врага в заблуждение — служили и многочисленные костры, разведенные графом Раймундом Сен-Жильским под стенами Тортосы и обеспечившие ему быстрое достижение успеха. Ибо мусульманский наместник Тортосы был настолько ослеплен многочисленностью вражеских костров, что в первую же ночь очистил город и уплыл по воде вместе со всем своим гарнизоном. Да и столица Сирии (а по утверждению ромейского историка Никиты Хониата — Келесирии) — богатая Антиохия — была взята «латинянами», после безуспешной многомесячной осады, только хитростью (а если быть точнее — подкупом).
Однако, судя по всему, «сарацины» были более изобретательны в выборе и применении тактических хитростей и уловок, чем «латиняне». Излюбленным приемом мусульман было переодеться «франками» и вести в христианском обличье партизанскую войну с христианами же (за что христианские хронисты сурово порицали «вероломных коварных язычников»). Сельджукский султан Сукман с помощью своих переодетых «латинянами» воинов овладел несколькими занятыми крестоносцами пограничными крепостями графства Эдесса. Через несколько десятилетий, во время осады «франками» портового города Акры, мусульмане «христианизировали» арабский торговый корабль из Бейрута, украсив его парус Крестом, сбрив всей корабельной команде бороды (к тому времени среди «франков» вошло в моду брадобритие) и выставив напоказ на верхней палубе судна деревянные клетки со свиньями — нечистыми для мусульман животными. И эта военная хитрость сработала! Выдававшим себя за христиан «муслимам» и впрямь удалось ввести в заблуждение морские дозоры «латинян» и благополучно встать на якорь в порту Акры — благодарение Аллаху, в целости и сохранности…
К особенно подлому и недостойному — с точки зрения безмерно возмущенных христианских хронистов — обману прибегли египтяне в 1102 году после второй битвы при Рамле. Взяв в плен «франкского» графа Гербода Винтье, как две капли воды, похожего ни короля Иерусалима Балдуина I, «сарацины» отсекли своему знатному пленнику голову, насадили ее на копье и выставили на всеобщее обозрение под стенами Яффы, как зримое свидетельство своей победы. Пребывавшая в городе королева Иерусалима Арда и ее рыцари поверили в гибель своего короля от рук «неверных». Если бы вскоре с городских стен не был замечен на море корабль Балдуина с королевским знаменем, христианский гарнизон Яффы, в страхе за свою жизнь, скорее всего, сдал бы город египтянам.
Хроники тех кровавых времен так и пестрят подобными сообщениями. Из чего можно сделать вывод, что в ходе военного противостояния между крестоносцами и «агарянами» все средства были хороши — и нарушение данного слова, и лжесвидетельства, и обман, и вероломство. Еще задолго до появления римско-католического ордена иезуитов — «Общества Иисуса» — в «Заморье» в ходу были его печально знаменитые лозунги «Цель оправдывает средства» и «К вящей славе Божьей». Конечный успех обеспечивал даже самому низкому деянию благословение Аллаха или Бога. Обе противоборствующие стороны состязались в непрерывном, подогреваемом разгулом и кипением диких, необузданных страстей, проникнутым глубочайшим презрением ко всякой морали, противоборстве, в борьбе не на жизнь, а на смерть…
3. Протоколирование добычи
При этом преимущество было на стороне мусульман, поскольку «сарацинам» было легче, разжигая в «латинских» рыцарях жажду добычи, заставлять их забывать военные резоны. Турки и арабы в совершенстве владели умением пробуждать во «франкских» баронах алчность, «приманивая» их овечьими стадами — ходячими запасами свежего мяса -, нагруженными провиантом караванами или бутафорскими «военными станами», полными нарядных, комфортабельных шатров, а затем внезапно обрушиваясь на «франков», в слепом упоении взятой богатой добычей предающихся грабежу. Об эффективности этой обманной тактики свидетельствует тот факт, что «франкские» государи первого Крестового похода были вынуждены ввести за самовольный, неорганизованный грабеж и преждевременный захват добычи во время сражения наказание в форме отрезания носа и ушей.
Именно эта ненасытная и необузданная алчность западнохристианских «освободителей Святой Земли от ига агарян», один из главных феноменов двухсотлетней «марафонской войны» с мусульманами, питала представление, будто рати «вооруженных паломников» состояли сплошь из воров, разбойников, грабителей, насильников, для которых «паломничество» в Святой Град Иерусалим было якобы всего лишь удобным поводом побыстрей и без труда разбогатеть.
«О, на что только ты не толкаешь / Алчные души людские, проклятая золота жажда!»
(Вергилий. «Энеида»)…
Было бы нетрудно подтвердить правильность данного представления многочисленными историческими примерами. Ибо «войсковые писари» ратей «вооруженных паломников» не только повествовали о бесчисленных лишениях и тяготах их «Крестного пути», но и вели точные протоколы захваченной «пилигримами» добычи. При этом хронисты не стеснялись сообщать о нерадостных, прямо-таки постыдных и позорных происшествиях — например, о том неприглядном факте, что крестоносцы-мародеры под Антиохией выкопали из могил трупы девяти «сарацинских» эмиров, павших накануне и похороненных своими единоверцами поблизости от города, чтобы обобрать их, содрав с мертвых тел золотые и серебряные украшения.
Даже проживавшие в «Леванте» восточнохристианские народности — пусть не католики, но все-таки христиане! — не были застрахованы от посягательств жадных до добычи пришельцев с Христианского Запада. В хронике Матевоса (Матвея, Матфея) Эдесского, утверждается, что только алчность к сокровищам армянских князей влекла «франкских» рыцарей в Армению. Дорога «франков» туда, по его утверждению, была вымощена злодеяниями, ложью, обманом и всеми прочими грехами, последствия их прихода были просто ужасными. «Франки», продолжает армянский священнослужитель, разрушили и обезлюдили страну, сады и виноградники засохли, источники и колодцы иссякли, измена и ненависть царили повсюду, больше не было ни дружбы, ни любви. Хотя этот горестный плач был составлен в соответствии со стереотипными, стандартными, устоявшимися на протяжении столетий, риторическими формами, достоверность его содержания подтверждается тем, что армянские христиане, после первоначальной эйфории, связанной с приходом освободителей-единоверцев с Христианского Запада, поневоле вспомнив о своих прежних, сельджукских, иноверных угнетателях, были вынуждены призвать тех на помощь в борьбе с ненасытными единоверными эксплуататорами из «Франкистана».
Уже на раннем этапе крестоносного движения в среде «вооруженных паломников» утвердилось нечто вроде «права на добычу», что достаточно красноречиво свидетельствует о присущем «франкам» архаичном отношении к собственности. Это отношение было крайне простым и сводилось к представлению о том, что все, захваченное, реквизированное или награбленное «ратниками Христовыми», автоматически и на все времена превращалось в неприкасаемую собственность их самх и их наследников. Данный принцип распространялся не только на бывшую мусульманскую (или иудейскую) собственность, но и на собственность христианскую, включая даже «франкскую».
Когда английские и французские «воины-пилигримы» в 1191 году отвоевали у «сарацин» портовый город Акру — «морские врата Святой Земли» -, они, как нечто само собой разумеющееся, присвоили себе дома и сады «франков», живших ранее в городе и бежавших из Акры после ее захвата египтянами. Потребовалось энергичное вмешательство короля Французского Филиппа II Августа, чтобы прежним «франкским» владельцам захваченной «освободителями» Акры недвижимости была возвращена их собственность.
4.«Данегельд» на ближневосточный манер
«Франкское» право на добычу распространялось и на людей. Всякий «латинянин», взявший в плен «неверного», был вправе впредь включать его в состав своего имущества и, по собственному произволу, убить, продать в рабство или же отпустить на свободу за соответствующий выкуп (обычно немалый). С учетом этих материальных соображений, пленников обычно не убивали. Во всяком случае, знатным полоняникам — независимо от национальности и вероисповедания — почти всегда предоставлялся шанс быть отпущенными на волю. Данный шанс увеличивался благодаря наличию у военачальников обеих противоборствующих сторон ярко выраженного сословного, «классового», духа и самосознания. Правда, порой проходило довольно долгое время, прежде чем стороны, договаривавшиеся о размере выкупа, приходили ко взаимному соглашению. На протяжении этого времени знатному пленнику — как, например, плененному сельджуками Боэмунду Тарентскому и Антиохийскому — были обеспечены заботливый уход и вполне приличные условия содержания (поскольку ценность пленника оправдывала в глазах его тюремщиков связанные с его содержанием расходы).
Впрочем, «франкам», угодившим в «сарацинский» плен, приходилось запасаться терпением. Ибо их друзья и родичи были, как правило, не слишком склонны «тряхнуть мошной и позвенеть деньгой», когда речь шла о выкупе кого-либо из «своих». Так, например, южноитальянский норманн Танкред не проявил ни малейшего желания участвовать в сборе средств на выкуп своего попавшегося «сарацинам» в плен дядюшки Боэмунда, поскольку, будучи его наместником в Антиохии и пользуясь в отсутствие дяди всеми причитавшимися тому доходами, был очень рад тому прискорбному (формально) обстоятельству, что его любимый дядюшка томится где-то далеко от Антиохии в турецком заключении. Оба они, Танкред и Боэмунд, получили от турок пятнадцать тысяч «византийских» золотых в качестве выкупа за сельджукскую принцессу и тем удовольствовались, хотя могли добиться за возврат сельджукам этой юной знатной дамы еще и освобождения из турецкого плена графа Балдуина II Эдесского.
По всему тогдашнему арабскому, да и вообще мусульманскому миру — «дар-аль-исламу» тогда гуляла нелицеприятная для крестоносцев поговорка, что за деньги от «франков» можно получить все, что угодно, вплоть до женщин и вооруженной помощи. Данная констатация была отнюдь не голословной, существует немало подтверждений ее достоверности. «Франкские» хранители Гроба Господня были всегда готовы, за соответствующую мзду, предоставить оказавшимся в бедственном положении гарнизонам «сарацинских» крепостей и замков — «рибатов» — право свободного выхода. Впрочем, в некоторых случаях «латиняне» забирали себе как деньги, так и жизни доверившихся им «неверных» мусульман.
Предметом торговли были также война и мир. Изобретенный когда-то датскими викингами «данегельд» — «датские деньги» или «датская дань» (внесением которой жители побережья Северного моря ограждали свои жизни и имущество от скандинавских морских разбойников) пережил в Святой Земле свой «левантийский Ренессанс». Так, свирепые крестоносцы в 1110 году отвели свой карающий меч от султана-суннита Ридвана Халебского за тридцать две тысячи золотых динаров, двадцать лошаков и сорок штук шелковой атласной материи. Примерно в то же время «сарацинским» правителям Аскалона и Хамы приходилось не раз глубоко запускать руку в городские казнохранилища, чтобы отвести от себя карающую длань рыцарей Креста.
«Агаряне» поступали совершенно правильно, ибо в противном случае им пришлось бы неминуемо испытать на себе всю силу жестокого закона средневековой войны.
5.Ужас, страх и трепет
Да, к строптивым неплательщикам проявлялась невероятная жестокость. Щадить в таких случаях противника не полагалось. Хорошим врагом считался только мертвый враг (или, по крайней мере, враг, которого можно было продать). Если уж собственная жизнь была ничем (или земной «промежуточной остановкой» на пути в Царство Небесное), то уж тем более — жизнь какого-то «неверного пса», «язычника», не признающего и отрицающего истинного Бога, исчадия ада (список нелицеприятных эпитетов, которыми «правоверные» обеих противоборствующих сторон награждали иноверцев, можно было бы, при желании, продолжать до бесконечности, да только такого желания у автора настоящего правдивого повествования нет). Эта прирожденная, вошедшая в плоть и кровь, наследственная, слепая ненависть к другому, к чужаку, инаковерующему, инакомыслящему, порою возрастала до степени потустороннего, метафизического кровавого опьянения, вырывающегося наружу из темной глубины разгоряченных, накаленных до предела чувств. Этот экстатичный, религиозно мотивированный и замаскированный, пыл не раз вызывал форменную горячку, или массовую эпидемию, убийств, наглядными примерами которой служат ужасающие бойни, учиненные «франками» в Аль-Кудсе-Иерусалиме и Мааррате ан-Нуумане.
Впрочем, и эта неукротимая воля к уничтожению также не была вполне свободна от некоторых рациональных соображений. Тогдашняя идеология и логика войны прямо-таки обязывала воителя, воина, ратника, ратоборца убивать, подчиняя его необходимости распространять страх и ужас, вселять в неприятеля трепет. Основной закон средневековой войны сводился к тому, чтобы путем целенаправленного террора парализовать волю противника к сопротивлению.
Этот закон войны был само собой разумеющейся заповедью и для ратей крестоносцев, тем более, что их предводители постоянно ощущали давление «снизу», исходящее от «широких масс» (выражаясь современным языком), побуждавшее их сеять повсюду страх и ужас. Так, например, как только Балдуин Булонский был увенчан короной первого короля Иерусалима и помазан священным елеем на царство, рыцари свежеиспеченного монарха Земли Воплощения властно потребовали от него предпринять нечто необычное и значительное, что бы заставило язычников этой земли оцепенеть от страха. И король совершил то, что «массы» требовали от него, а именно — целую серию жестокостей, включая вышеупомянутый позорный грабительский набег, завершившийся вероломным истреблением ничтожных и несчастных азопартов — нагих пещерных жителей пустыни Негев.
Хронисты сообщают о множестве всякого рода злодеяний, и в том числе — разнообразных способах пыток, которым подвергались иноверцы. Мусульман, бежавших в масличную рощу и пытавшихся укрыться в ветвях и листьях оливковых деревьев, христианские пехотинцы сбивали стрелами, так что умирающие «нехристи», словно подстреленные птицы, падали с древесных сучьев, покрывая землю, как опавшая листва. Под Аскалоном крестоносцы подожгли смоковничную плантацию, заживо поджарив укрывшихся в ней египтян. При осаде Иерусалима «латиняне», разрубив пленного «сарацинского» воина на куски, переправили его «по частям» внутрь осажденного Аль-Кудса посредством метательного орудия.
В качестве метательных снарядов охотно использовались и отрубленные неприятельские головы. Отрубать головы и использовать их, в качестве победных трофеев, для запугивания противника, было широко распространенным обычаем. Хронист Альберт Ахенский, описывая позорную акцию короля Балдуина I по уничтожению азопартов, подчеркнул, что «франки», срубив головы перебитым троглодитам, возвратились в Иерусалим, увенчанные славой, преисполненные радости и чувства благодарности Всевышнему. В аналогичных выражениях неизменно описывают победы «правоверных» над «неверными» и другие хронисты интересующей нас эпохи. Было также принято насаживать головы, отделенные от своих грешных тел, на копья и демонстрировать их с безопасного расстояния противнику, скрежещущему зубами от ярости и жажды мести.
Даже епископ Адемар из Пюи — папский легат, продолжавший и в военном стане вести привычный ему, представителю титулованной знати, утонченный и культурный образ жизни — принимал участие в подобных позорных «потехах». Дабы максимально пробудить в «неверных» турках чувство бешенства, легат, по сообщению хрониста Гвиберта Ножанского, издал указ, доведенный до сведения всего «воинства Христова», согласно которому каждому «вооруженному паломнику», принесшему ему голову убитого им турка, полагалась награда в размере двенадцати динариев. Получив несколько таких голов, епископ приказал выставить их на весьма длинных шестах перед стенами города, прямо на глазах у неприятеля. Что вызвало у «неверных» несказанную скорбь и заставило их оцепенеть от ужаса.
Однако норманн Боэмунд Тарентский вселял в недругов куда больший страх и ужас, чем епископ Адемар. Согласно хронике Гийома Тирского, норманнский герцог, также при осаде «франками» Антиохии, приказывал не только казнить пленных турок, но и рассекать их на части. Разделанные таким образом турецкие «туши» он по частям передавал своему повару, дабы тот солил, перчил и жарил их при всем честном народе. Одновременно Боэмунд распространял (дез)информацию, будто военачальники рати «вооруженных паломников» употребляют «приготовленные» таким образом тела своих недругов в пищу. Слухи о том, что полководцы «троебожников»-крестоносцев набивают свои утробы плотью своих врагов и жиреют от съеденного ими тука (то есть жира) своих противников, вселяло страх и ужас в «нехристей» (как-то и было задумано хитроумным Боэмундом — мастером психологической войны). С тех пор, по утверждению епископа Гийома Тирского, турки (да и ромеи, добавим мы от себя) были твердо убеждены в том, что жестокость людоедов-«франков» превосходит жестокость диких зверей.
Однако «латиняне» были жестоки не только по отношению к иноверцам-«сарацинам», но и по отношению к единоверцам-«грекам», ненавидимым ими за их богатство, презираемым за их «торгашеский дух», «низкие помыслы», «подлость», «двуличие» и «вероломство», и не признаваемым полноправными, правоверными, истинными христианами. И, в довершение ко всему, «франки» были жестоки и по отношению к «своим», к собственным единоверцам и единоплеменникам.
Когда жители Арсуфа в 1100 году вывесили на зубцах городской стены переданного им в качестве заложника «франкского» рыцаря Жерара де Авена, выразив тем самым свой протест против осады своего города Готфридом Бульонским, в нарушение объявленного перемирия, Заступник Гроба Господня, совершенно равнодушный к этому зрелищу, приказал продолжать военные действия. Несчастному, висевшему на стене, рыцарю Жерару, Готфрид велел передать через своего глашатая-герольда, что ради достижения победы в «священной войне» с «неверными» пожертвовал бы даже своим родным братом. И вскоре сеньор де Авен, пронзенный двенадцатью стрелами, стал, продолжая висеть на веревках, истекать кровью из своих глубоких ран. На его счастье, «неверные» защитники Арсуфа оказались более человеколюбивыми, чем державший их в осаде «железный» герцог Нижней Лотарингии. «Агаряне» втащили израненного заложника на веревках обратно в город, где арабские врачи-хакимы зашили ему раны. И, решив, что с него довольно, отослали его обратно в стан непреклонного Готфрида. Последний на этот раз тоже не ударил в грязь лицом, вознаградив доблестного юношу — второго мученика Севастиана — за страдания обширными земельными пожалованиями и передачей ему во владение замка Хеврон.
Аналогичной была реакция брата и преемника Готфрида Бульонского — короля Иерусалима Балдуина I — на предложение дамасских «сарацин» обменять плененного ими «латинского» рыцаря Гервасия, или Жерве, де Базоша на «франкские» крепости Акру, или Аккон, и Тиверию, или Тивериаду. Балдуин велел передать дамасским «агарянам», что готов им заплатить сколько угодно денег, но не отдаст им даже самого маленького из своих городов даже в обмен на всю свою семью и за всех «франкских» сеньоров вместе взятых, если бы они вдруг оказались во власти «магометан». Проявив такое равнодушие к судьбе своего злополучного христианского рыцаря, первый король Иерусалима допустил, чтобы дамасские «неверные» поразили его насмерть своими не знающими промаха стрелами.
6.Соратник в боях и в походах
Однако же эти дикие, грубые, немилосердные «франки» одновременно были благочестивыми и отважными рыцарями. Это парадоксальное противоречие чрезвычайно затрудняет, если не делает вообще невозможным понимание феномена «вооруженных паломничеств», Крестовых походов, современными людьми, людьми просвещенного XXI века.
При всех многочисленных ужасных злодеяниях, творимых «франками» в Святой Земле и по пути в нее, при всей их грубости, жестокости и неотесанности, «латиняне» были, вне всякого сомнения, твердо убеждены в своей миссии борцов и бойцов за правое дело, осуществляющих мечты о грядущем Царстве Божьем, словом — «ратников Христовых», в отличие от противостоявших им «неверных», которых «франки» называли и считали «исчадиями ада», «нечистыми порождениями преисподней». Это отношение к своим противникам не могло не сказаться и на методах ведения с ними «священной» войны, «войны за Веру».
В мире представлений простого, незнатного, Неизвестного Крестоносца величайшим полководцем был Сам Господь Саваоф, Бог Воинств, дарующий победу в бою борцам за правое дело. ОН призвал крестоносцев к оружию, ОН вел их воинство в Землю Своего Воплощения, ОН был их соратником в боях и походах. И потому «вооруженное паломничество» было ЕГО войной. Вести эту « священную» войну означало для простого крестоносца, не обремененного грузом лишних знаний (как известно, умножающих печаль), участвовать в своего рода светском, или мирском, Богослужении.
«Бог — наш генерал!», как писал фельдмаршал Александр Васильевич Суворов в своей «Науке побеждать»…
Сказанное означает, что Бог христианских рыцарей все еще оставался в их сознании близким (если не ближайшим!) родственником, казалось бы, давным-давно забытого, древнего, одноглазого бога битв и воинственных ратей, «Всеотца» В (у)отана, или Одина, председательствующего на совете и царящего в «пантеоне» нордических богов-асов в их чертоге Асгарде — «Олимпе» древних германцев -, управляющего судьбами мира, от которого зависели исход войны, победа или поражение.
В полном соответствии с этой диковинной интерпретацией, еще за несколько столетий до начала Первого Крестового похода наполнившей (или, во всяком случае, дополнившей) Христианскую форму верований западного военного сословия древнегерманскими образами и понятиями, Господь Иисус Христос стал для крестоносцев вооруженной рукой Триединого Бога, победоносным, сильным в брани, Царем Небесным и Верховным Сюзереном западнохристианской «аристократии меча». Однако рыцари Христианского Запада ощущали себя не только ленниками-вассалами-дружинниками своего Предвечного Сеньора — Сына Божьего -, но и «мстителями» за Него, обязанными, в качестве таковых, отвоевать у «неверных» все, что те незаконно себе присвоили. Таким образом, Крестовые походы доказывают, что Христианской Церкви Запада, в соответствии с разработанными ею планами, не только в теории, но и на практике удалось исполнить сердца, умы и души представителей осененной знаком Святого Креста «франкской» знати непоколебимой верой в то, что она выполняет вневременную, трансцендентальную задачу, возложенную на нее самим Создателем (через Его земного наместника — римского папу).
Если верить сообщениям хронистов, несомненно, при всей своей предвзятости, «партийности» и склонности изображать все происходящее «по-манихейски», исключительно в черных и белых красках, достоверно отображающих внутреннее содержание эпохи «вооруженных паломничеств» и мир переживаний рыцарей-«пилигримов», Христос неоднократно вмешивался в схватки «верных» с «неверными» — если не Сам, то через Святого Духа или действующих по Его поручению святых (например, святых Георгия, Димитрия или Иакова), выступающих в этой диковинной германско-христианской «военной религии», или «религии войны», в качестве предводителей Воинства Небесного. Эти «хилиархи» (греч. «тысяченачальники») были прямо-таки приданы «рати Творца», причислены к ней, если не включены в ее состав. И потому отдельные крестоносцы, а нередко — целые армии «пилигримов» твердо верили в то, что видят этих ангелов или слышат их послания. Явления ангелов вообще были нередким феноменом во времена Средневековья. Однако в эпоху Крестовых походов они выступают в достаточно редко присущей им в принципе функции соратников в борьбе за Божье дело. Что позволяет говорить о наличии у крестоносцев особенно характерной именно для них веры в воинствующих ангелов.
Верховным Главнокомандующим (греч. Архистратигом) этого Воинства Небесного традиционно считался святой Архангел Михаил (чей образ издавна украшал военный стяг Священной Римской империи). Нередко крестоносцы призывали на помощь и другого Архангела — Гавриила. Однако наибольшим распространением пользовались в среде меченосных «пилигримов» почитание и культ святого Георгия — Победоносца и Змееборца, изображаемого в образе конного воина — рыцаря –, часто с белым стягом, украшенным красным крестом «вооруженного паломника», и почитаемого в качестве небесного покровителя всех воинов, но особенно — конных.
Крестоносцев не раз посещали видения «ангельских» ратей во главе с их высшим небесным «генералитетом», являвшихся чаще всего в облике рыцарей в сверкающей серебром броне. Хронисты прямо-таки состязаются в описании такого рода видений (или, выражаясь языком современной психологии — «инсайтов»). Гийом Тирский, к примеру, сообщает о что конные ангелы привели страдающее от жажды «воинство Христово» к источнику свежей воды. Раймунд Ажильский, или Агилерский, повествует о святых, шедших перед ратью «пилигримов» в качестве знаменосцев, передовых бойцов и скорых помощников. Согласно Жаку де Витри, святой Георгий — небесный покровитель Христианского Воинства — в белых ризах, на белом коне, подобно древнему нордическому берсерку, косил без всякой жалости ряды «неверных» турок. А если верить Эккехарду из Ауры, кометы — «хвостатые звезды» -, метеоры, кроваво-красные тучи и другие небесные знамения свидетельствовали об участии Небесного Воинства в сражении «франков» с «сарацинами», разыгравшемся на грешной земле. Целые страницы хроники Альберта Ахенского посвящены описанию тщательно регистрируемых им видений и снов «латинских» рыцарей, чаще всего снабженных им «инструкциями к пользованию» под заголовками типа «Раскрытие смысла сна» или «Истолкование видений».
Когда крестоносцы под Антиохией выступили на бой с войском мосульского атабека Кербоги, они, согласно всецело и полностью совпадающим утверждениям анонимной латинской хроники «Деяния франков», а также хроник Бальдерика и Роберта, узрели целую ангельскую рать, столь яростно обрушившуюся на турецкий «аскар», что турецкие «кентавры» в страхе обратились в бегство, не помышляя более ни о каком сопротивлении. «Победа с тем, над кем десница Божья» («Песнь о Роланде»).
Что это было? Заведомо ложные измышления, бредоумствования, вызванные голодом и жаждою фантазии, миражи, обман зрения? Пропагандистские мифы, «промывка» мозгов доверчивых, падких на вского рода выдумки, «простецов», «нищих духом» (коих, как известно, есть Царствие Небесное)? Или просто грубые враки? А может быть — чистая правда? Или — всего понемногу? Во всяком случае, история с обретением крестоносцами в осажденной «неверными» Антиохии Святого Копья наглядно продемонстрировала не только готовность «странников в Землю Воплощения» верить в чудеса, но и потребность «вооруженных пилигримов» в мистерии, как средстве преодоления лишений и тягот своего паломничества с Христианского Запада в Святой Град Иерусалим.
С другой стороны, при отсутствии чуда, «паломники» могли и взбунтоваться против Бога, своего Верховного Главнокомандующего, отказав Ему в повиновении. Когда норманнский контингент получил в Анатолии ложное известие о том, что «Большой полк» крестоносцев якобы уничтожен под Антиохией «агарянами», предводитель этого отряда крестоносцев — Видо (н), брат Боэмунда Тарентского -, не побоялся заявить во всеуслышание, что отречется от Бога и не будет более произносить Его Имени, если известие о гибели Великой армии «франков» от рук «неверных» окажется правдой. Казалось бы, налицо факт неслыханного богохульства, святотатства и кощунства… И что же? До того дня, когда выяснилось наконец, что весть о разгроме была ложной, не только кощунник, вкупе со всеми своими норманнскими ратниками, но и духовно окормлявшие их клирики, отказывались читать молитвы (включая «Отче наш»). Фактически они, согласно древнегерманскому дружинному праву на сопротивление, освободили себя от уз верности Богу — своему небесному Господину, как не выполнившему то, чего были вправе ожидать от Него Его верные дружинники в обмен на свою верность.
7.Схватки бойцовых петухов как демонстрация личной доблести
Литература эпохи Крестовых походов непреложно свидетельствует о том, что в мире представлений «вооруженных паломников» о непосредственном участии в их предприятии потусторонних сил с ожиданием от этих сил военной помощи была тесно, неразрывно связана надежда на небесное воздаяние в форме вечной жизни. Таким образом, расчеты духовных отцов крестоносной идеи — римских пап Григория VII и Урбана II — оправдались и в этом отношении. Их душеспасительный призыв, возведенный прямо-таки в ранг «юридической претензии на наследственное достояние Христа», передавался от поколения к поколению, методически обновляясь в устах проповедников, певцов, сказителей и под усердным пером летописцев. Для крестоносца в нем содержалось указание на его святой долг и обязанность в любой момент не просто умереть за дело Христово, но даже претерпеть за него мученическую кончину.
Хронисты не скупились на соответствующие примеры. Этьен (Стефан) Бурбонский, например, сообщает, что отсеченная турками голова крестоносца, ради издевки брошенная «неверными» под Антиохией «пилигримам», улыбалась небесной улыбкой, отрешенной от всего земного. Фульхерий Шартрский пишет о выброшенных волнами на берег под Яффой телах утонувших в море христианских ратников, таинственным образом отмеченных на теле знаком Святого Креста.
А Гвиберт Ножанский чрезвычайно серьезным тоном описывает мужественную смерть верного Христу рыцаря Матье, или Матфея, который, взятый в плен «неверными сынами дьявола» и поставленный ими перед выбором — отречься от своей веры или умереть, попросил шестидневной отсрочки. «Язычники» предоставили ему эту отсрочку, ибо не сомневались в том, что пленный «многобожник» отречется от Христа. Но по истечении назначенного срока рыцарь сообщил «неверным сарацинам», что просил их об отсрочке с единственной целью — дождаться наступления дня, в который был распят Господь Иисус Христос, чтобы умереть в один день со своим Спасителем. После чего рыцарь бестрепетно подставил свою шею под острое железо, которым ему угрожали «неверные». «Агаряне» отсекли ему голову и так отправили его к Господу, которому он желал уподобиться своей смертью.
«Критический реалист» Альберт Ахенский, менее склонный к «программным» легендам и «пропагандистским» мифам, чем к достоверному отображению суровой действительности, тем не менее, по-своему подтверждает описанную выше «установку» крестоносцев, постоянно подчеркивая, по ходу своего повествования, что «вооруженные паломники в Святую Землю» воспринимали битву, брань, или рать, как Богослужение, а поединок с «язычником» — как «литургическое действо». Если верить его повествованию, в сражении с турецкими «кентаврами» при Дорилее «франкские» бароны шли на бой с «неверными» как на изысканный и радостный пир. Да и в сражении под Аскалоном «паломники» шли на кровавую сечу преисполненными радости, с ликованием, веселыми и сладостными песнопениями, под звуки цитр и флейт, как на праздник или на званое пиршество.
Вероятно, истоки экстатически-мечтательной религиозности крестоносцев следует искать в том юношески-свежем мировосприятии и мироощущении, с которым германские и кельтские народы вступили в мир Христианства. После того, как усвоенное ими Христианство стало, внутренне, их, так сказать, личной собственностью, из него выросло их новое самосознание как Божьих ратников и, тем самым, новая самооценка, способствовавшая ощущению радости жизни и тесно связанному с ним глубокому благочестию этих рыцарей Христовых. Если же это не так, то нам, людям XXI столетия, остается лишь признать, что носящая вулканически-взрывной характер религиозность крестоносцев — исторический феномен, который необходимо принять, не пытаясь его проанализировать, поскольку современному человеку это все равно не удастся…
Однако же не подлежит сомнению тот факт, что именно эта метафизическая сила переживания происходящего не в последнюю очередь придавала «вооруженным паломникам» способность справляться со всеми выпадавшими на их долю тяготами, лишениями и страданиями. Их твердость и храбрость суть многократно засвидетельствованные хронистами и историками факты, не подлежащие сомнению, факты, опровергнуть которые не в силах даже самые пристрастные критики, ненавистники и недоброжелатели «псов-рыцарей». Даже ромейская кесарисса Анна Комнина, своим пером фактически обвиняющая «франков», или «кельтов», в отсутствии дисциплины и навыков военного искусства, ставит «латинянам» в заслугу то, что, если их сердца воспламенялись гневом, если было необходимо сражаться и вести войну, они становились неодолимыми.
Впрочем, у этой медали (как и у всякой другой) была и своя оборотная сторона. У «франков» была ярко выражена склонность к демонстрации своей доблести и отваги как самоцели. Даже сообщения «латинских» хронистов многократно подтверждают факт того, как часто «франки» на полях сражений были движимы не трезвым расчетом, а нарциссизмом, тщеславием, гордыней, чванливостью и жаждой славы любой ценой. Всем их молниеносным и всесокрушающим конным атакам было свойственно нечто вроде «синдрома бойцового петуха» — неистребимое и имманентное всякому истинному «франку» желание самопрезентации, жажда продемонстрировать всем и каждому свою личную доблесть, неудержимое стремление, подобно петуху, взойти на тело побежденного противника, захлопать крыльями, взъерошить перья и самозабвенно, в некоем блаженном самоупоении, неистово закукарекать, воспевая собственные подвиги. Эта воистину «петушиная» радость от демонстрации собственной доблести, накладывала на военное искусство крестоносцев опасный, в общем и целом, для успешного решения взятой ими на себя нелегкой задачи, и какой-то несерьезный оттенок «шоу-бизнеса».
Крестоносцы вели себя гораздо импульсивнее, чем допускалось правилами элементарной воинской дисциплины; гораздо беспечнее, чем дозволялось серьезностью суровых военных будней. Они реагировали на происходящее с чрезмерной горячностью и спонтанностью, чересчур поддаваясь соблазнам текущего момента. Решительные, суровые и храбрые воители, способные стойко переносить лишения и в любой момент проявить неподдельный, искренний религиозный пыл, открыть в себе огромные физические и психические резервы, они не были обременены тактическими и стратегическими познаниями и соображениями. И потому военачальникам было очень нелегко держать их в узде и командовать ими.
8.Клирики — примирители, посредники между мирами и провозвестники воли Провидения
Высокий процент нонкомбатантов среди крестоносцев усиливал данный недостаток «Христова воинства».Как клирики, так и женщины с детьми, сопровождавшие «вооруженных паломников», были постоянным очагом беспокойства и волнений. Ибо большинство из них жили сами по себе, «не по уставу», были глухи к приказам и проявляли весьма малую склонность подчиняться требованиям и приспосабливаться к условиям военной жизни.
Исключением из этого правила были священнослужители высокого ранга, церковные иерархи, и прежде всего — папский легат епископ Адемар из Пюи, Этот постоянный участник совещаний предводителей Крестового похода, считался их мудрым советником и консультантом и пользовался высоким авторитетом среди большинства рядовых крестоносцев. «Франкским» баронам в этом посланце первоиерарха Церкви Запада импонировало, прежде всего, то немаловажное в их глазах обстоятельство, что епископ при случае был не прочь сам взяться за оружие, причем не только за типично «епископское» — палицу или булаву, но и за рыцарское — меч (забывая на время, «к вящей славе Божьей», про евангельскую максиму «взявший меч мечом и погибнет») и сражаться (а не только молиться) за победу «Воинства Христова» (как архиепископ Реймса Турпин-Турпен в «Песни о Роланде»). Однако епископ Адемар заслужил славу, почет и уважение среди «латинян» не только как храбрый воин и дельный военачальник, но и как мудрый арбитр, третейский судья, которому постоянно удавалось примирять неустанно враждующих между собой светских государей и сеньоров либо же пресекать в зародыше возникавшие между ними конфликты. Кроме того, этому просвещенному и рыцарственному князю Церкви можно поставить в заслугу его нелюбовь к разного рода спектаклям со сверхъестественной подоплекой. Он лишь скрепя сердце и крайне нехотя принял участие в обманных маневрах предводителей «вооруженных паломников» с целью поднять упавший дух крестоносного воинства, последовавших за обретением в подполе антиохийской базилики святого апостола Петра Святого Копья, которым было якобы пронзено ребро Спасителя на Голгофском Кресте,
Однако мудрый легат Адемар, судя по всему, был исключением, лишь подтверждавшим правило. Большинство духовных лиц, сопровождавших крестоносцев, составляли люди иного, более примитивного, рода, напоминавших скорее разъезжавшего на осле (или муле) предводителя предшествовавшего первому «вооруженному паломничеству» рыцарства Христианского Запада в Святую Землю «Крестового похода бедноты» Петра Пустынника, чем епископа Пюи. Столь же фанатичные и легко возбудимые, сколь и малообразованные, эти усердные молитвенники пребывали в постоянной готовности подбросить очередную «охапку дров» или «вязанку хвороста» в костер благородной ярости и праведной ненависти к «неверным псам». Беззаботно и без угрызений совести они управляли «видениями» визионеров, толковали их неконтролируемые сновидения и «инсайты», усматривали во всем руку Христа, перст Господень, волю Божью. Перед сражениями они призывали «пилигримов» к коллективной исповеди и к массовому покаянию, босоногим шествиям или очистительным Богослужениям. Во время сражений они следили за тем, чтобы нонкомбатанты постоянно творили молитвы, распевали псалмы и предавались литургическим упражнениям.
Но, хотя постоянное морализаторство этих душепастырей, достаточно часто принимавшее форму психологического (или психического) террора, наверняка, встречало среди «паломников» не только одобрение, но и сопротивление, их влияние, особенно на массы простолюдинов и на многочисленное «мелкое» рыцарство было, несомненно, значительным. В своей роли посредников между мирами земным и небесным, а также толкователей воли Провидения они представляли собой внушительную силу, что не всегда нравилось элите крестоносного движения, князьям, знатным сеньорам. Но, вне всякого сомнения, клирики пользовались сильным моральным влиянием, помогавшим им укреплять не только волю «паломников» к победе и их веру в эту победу, но и готовность «пилигримов» если не соблюдать дисциплину в современном смысле этого слова, то, по крайней мере, сохранять хотя бы кое-какой порядок. Что было совершенно необходимо, уже по причине присутствия в «рати Господней» великого множества женщин-«попутчиц».
9.Амазонки в кольчугах
При ближайшем рассмотрении, среди этих «попутчиц» можно выделить несколько групп, достаточно отличных друг от друга. Первую из этих групп составляли дамы светских князей-государей и богатых магнатов-вельмож, сопровождавшие своих гордо восседавших на боевых конях грозных броненосных и меченосных супругов в носилках благочестивых паломниц. Вторую — представительницы «убогой черни», или, по-латыни — «misera plebs», мобилизованные нищенствующими монахами — проповедниками Крестового похода — монахини и бедные, но благочестивые босые женщины в лохмотьях. Третью — «жрицы любви», служительницы плотской похоти, презренные, но необходимые блудницы, для большинства которых паломничество к Святому Живоносному Гробу Господню было, надо полагать, в первую очередь, поводом, способом и возможностью подзаработать.
К числу знатных дам, шедших плечом к плечу со своими благоверными в поход на «агарян», относились законные супруги графов Раймунда Сен-Жильского и Балдуина Булонского. Норманна Боэмунда Тарентского сопровождала не жена, а одна из его сестер. Графа Роберта Нормандского — целый «эскорт» пригожих молодых прислужниц. В свите Свена — сына датского короля, павшего от рук турок под стенами Антиохии — присутствовала принцесса Флорина, предполагаемая дочь герцога Бургундии. А горевший пламенной верой герцог Вельф Баварский по вечерам молился в трогательном душевном единении с маркграфиней Идой Австрийской, в тяжких страданьях расставшейся с жизнью под Ираклией-Эреглиси.
Не только ей, но и большинству других знатных дам тяготы и лишения «вооруженного паломничества» на пользу не пошли, хотя им, в силу занимаемого ими положения и «спецобслуживания» по «высшему разряду», переносить их было, по всей видимости, легче, чем другим, не имевшим счастья принадлежать к крестоносной «номенклатуре». Супруги Раймунда Тулузского и Балдуина Булонского скончались, не перенеся тягот похода, освободив своим уходом в мир иной, место в сердце и на супружеском ложе своих супругов и господ для новых претенденток. Другие знатные дамы стали жертвами «неверных псов». Так, например, некая оставшаяся неназванной хронистом женщина наиблагороднейшего происхождения, развлекавшаяся в лесу под осажденной «франками» Антиохией игрой в кости с неким архидиаконом из города Меца, была вместе со своим партнером по игре схвачена сельджукскими «конными дьяволами», которые насиловали ее всю ночь напролет, пока, наконец, не обезглавили и не выстрелили отсеченной головой «франкской» красавицы из метательного орудия в «латинский» стан (судьба архидиакона осталась неизвестной).
Легче отделалась супруга Фульхерия, или Фульшера, Бульонского, о судьбе которой мы также узнаем из повествования монаха-хрониста Альберта Ахенского. Попав под Эдессой в руки турок, она была вынуждена наблюдать за усекновением главы ее супруга «нехристями». Самой ей, впрочем, сохранили жизнь, поскольку сельджукский военный предводитель воспылал к прекрасной «латинянке» непреодолимой и безмерной любовной страстью. Включенная в состав его гарема, «франкская» полонянка провела остаток своей земной жизни в качестве «энной» по счету жены пылкого мусульманина, который, хотя, возможно, унижал ее, но, похоже, не обижал.
Скажем теперь несколько слов о многочисленных безымянных западнохристианских женщинах-простолюдинках, открывших свои сердца потоку красноречия монахов-проповедников и отправившихся вслед за ними в Крестовый поход, ставший для них и Крестным путем. Порядочные или непорядочные, многие из них приносили «пилигримам» несомненную пользу, нанимаясь к графам и баронам служанками или стряпухами. В обязанности этих непривилегированных дщерей праматери Евы входило также стирать крестоносцам (включая и своих суженых-ряженых «подлого» звания) рубахи, мыть им головы, обирать с них вшей и блох. Впрочем, порой они выполняли немаловажные функции и в ходе боевых действий. Так, в круг их задач входил сбор хвороста, кустарника и сухой травы для разведенья лагерных костров или обивки осадных орудий. В ходе сражений эти дщери Евины по мере своих слабых сил помогали поборающим на «неверных» ратникам Христовым, поднося им воду, пищу или даже врачуя их раны, подобно неким «добрым самарянкам» (хотя их медицинских знаний было явно недостаточно для полноценного лечения — хорошо, если они могли кое-как перевязывать раненых).
Тот факт, что некоторые из этих «попутчиц» воинов Креста порой и сами бросались в бой, покрытые броней и шлемами, одетые, словно мужчины, описывается, во всяком случае, арабскими хронистами, одобрительно отзывающимися об их высокой боеспособности и стойкости в сражениях, невзирая на хрупкость и слабость их женского телосложения. Так, например, согласно курдскому (или арабскому) историку Ибн аль-Асиру, под Акрой мусульмане взяли в плен трех «франкских» женщин, храбро сражавшихся верхом на конях, поначалу сочтя их мужчинами. И лишь когда с них были сняты «сарацинами» кольчуги, правоверные узрели скрытые дотоле броней округлые выпуклости, выдавшие их истинный пол. Однако, судя по всему, таких «окольчуженных амазонок» в рядах «Христовой рати» было не слишком много. «Латинские» бароны не слишком ценили в женщинах бойцовские качества. До нас дошли письменные документы, в которых представители крестоносного командования открытым текстом просят, при всем уважении, не присылать им готовых помочь «пилигримам» воительниц.
10.Корабль с грузом блудниц на борту
И, наконец, коснемся третьей группы «попутчиц» крестоносцев. Уже за легионами «паломников» Первого Крестового похода следовали целые когорты дорогостоящих куртизанок и более доступных блудниц. Хотя и упоминаемые хронистами лишь между прочим, от случая к случаю, эпизодически, обе категории «женщин с низким порогом социальной ответственности» очевидно не страдали от отсутствия спроса на их услуги, ибо рать «паломников», хотя и полагала себя ведомой в бой святыми, сама отнюдь не была «войском святых». Несомненно, у хронистов имелись веские основания возмущаться крайней половой распущенностью (если не сказать — беспутством) и безнравственностью весьма неравнодушных к плотским утехам крестоносных паладинов.
Так, например, при осаде «франками» Антиохии знатные сеньоры были вынуждены приговорить к телесному наказанию неких мужчину и женщину, продолжавших, несмотря на неоднократные предупреждения, пребывать в греховном сожительстве. Блудника и блудницу (или прелюбодея и прелюбодейку) высекли розгами и выгнали, покрытых кровью и позором, за пределы «паломнического» лагеря. Однако и сами знатные сеньоры были не без греха. Больше всего критических стрел ревнители благочестия и блюстители нравственности пускали в воспевавшего на все лады возвышенную, куртуазную любовь знатного трубадура Гийома Аквитанского, который, поклонившись Святому Гробу Господню и благополучно возвратившись восвояси, по сообщению хрониста Уильяма Мальмсберийского, не только носил на своем щите изображение своей наложницы, но и весело проводил время в окружении целого роя женщин легкого поведения, «купаясь в своих пороках, как свинья — в грязи».
Хотя «латинские» хронисты постоянно горестно сетовали на пребывание в «стане святых» дурных женщин, порою сравнивая их с женскими персонажами «Апокалипсиса» — еретичкой-лжепророчицей Иезавелью и блудницей вавилонской, восседающей на багряном звере и поящей маловеров вином своего блуда -, они гнушались или же остерегались сообщать своим читателям о формах, практике и успешности деятельности этих «видимых бесовок». Тем не менее, их сообщения наталкивают на мысль, что Акра — важнейший порт и морские ворота Иерусалимского королевства — одновременно был главным вертепом разврата и центром индустрии развлечений «Утремера», откуда плотский грех расползался по всей Земле Воплощения. Данный факт подтверждается и арабскими историками. Имад ад-Дин аль Катиб аль-Исфагани, секретарь, письмоводитель и глава тайной канцелярии Нур эд-Дина Махмуда ибн Зенги, а впоследствии — великого султана Шама-Сирии и Мисра-Египта, рыцарственного Салах ад-Дина (или же, по-«франкски» — Саладина) из курдского по происхождению дома Эйюбидов или Айюбидов, в главном труде своей жизни — безмерно изобилующим риторическими красотами и причудливыми формулировками, но крайне содержательном описании повторного отвоевания «муслимами» у «многобожников» Святого Града Иерусалима, запротоколировал даже прибытие во «франкскую» Акру целого корабля с «грузом» блудниц на борту — сообщение, названное издателем итальянского перевода Имад ад-Дина, Франческо Габриэли «примером искусства благочестивой порнографии в стиле барокко».
Согласно уверениям Имад ад-Дина с одного-единственного корабля сошли на берег в Акре триста красивых франкских женщин, собравшихся по ту сторону моря и покинувших свое отечество, чтобы сделать счастливыми несчастных, пребывавших на чужбине. Судя по всему, вид этих заморских красавиц весьма впечатлил столь же любопытного, сколь и красноречивого «сарацинского» канцеляриста. По его «экспертной оценке» прибывшие в Акру «жрицы Венеры» обладали крепкой и упругой плотью (похоже, он их даже щупал!), полным и стройным телосложением, голубыми или серыми глазами, подкрашенными веками и насурьмленными бровями и ресницами. В то же время они показались секретарю Нур эд-Дина высокомерными и глупыми, греховными и кокетливыми, язвительными и насмешливыми. Далее он замечает, что за подолами их платьев волочились по земле длинные шлейфы. Они носили на груди знак Креста и вообще вели себя так, как если бы творили дела благочестия. Они верили, что их непыльное ремесло — лучшая жертва на алтарь их Бога, которому они не могли бы служить лучшим образом.
Имад ад-Дин описывает и мгновенное разбитые палатки и шатры, после чего переходит к многостраничному описанию подробностей ремесла, в котором неустанно упражнялись «франкские» блудницы, представлявшегося «сарацину», несмотря на свой предельно «мирской» характер, чем-то вроде ритуальной, культовой или священной проституции. Да и по мнению Франческо Габриэли, итальянского публикатора текста Имад ад-Дина, эти «шатровые» или «палаточные», «баядерки» под стенами Акры были поздними преемницами древневосточных или же античных «священных рабынь» — (г)иеродул — из храмов богинь любви и красоты Астарты или Афродиты (вроде незабвенной Эрис из романа Ивана Антоновича Ефремова «Таис Афинская»).
Как бы то ни было, эти (г)иеродулы или просто блудницы тоже были неотъемлемым элементом эпохи «вооруженных паломничеств» западнохристианских «пилигримов» в Землю Воплощения. Как и тот печальный факт, что были и женщины-христианки, вынужденные, ради спасения своей жизни, отдаваться даже иноверцам. Мало того — имели место и достойные сожаления случаи сожительства христианок с «неверными псами», обусловленные исключительно позорной плотской похотью. Так, Альберт Ахенский сообщает о прискорбном случае, когда даже монахиня трирского женского монастыря святой Марии не постыдилась, нарушив свой обет, вступить в позорную кровосмесительную связь с неким проживавшим в городе Никее турком-мусульманином.
11. Детская игра в войну под Иерусалимом
Историки до сих пор спорят о реальности или вымышленности такого печального эпизода истории «вооруженных паломничеств» в Святую Землю, как «детские крестовые походы». Между тем, еще в Первом, преимущественно «взрослом», Крестовом походе засвидетельствовано участие не только взрослых, но и детей — по большей части отпрысков бедных «ратников Христовых». По сообщению Гвиберта Ножанского, многие отцы взяли с собой в странствие в Иерусалим своих сыновей, еще не вышедших из детского возраста. Многие из этих сыновей в пути осиротели и, оставленные наедине со своим голодом и своей нищетой, были вынуждены влачить свое существование, как побитые собаки, гложущие обгрызенные другими кости, чтобы выжить. Эти дети сформировали целый отряд и избрали себе предводителей, которых назвали в честь предводителей «взрослых» крестоносцев. Среди этих детских «военачальников» имелся свой «Гуго Великий», свой «Боэмунд», свой «граф Фландрский» и свой «граф Нормандский». Однако это наделение детей именами взрослых служило не только для самовозвеличения или самоободрения, но и для продовольственного обеспечения. Ибо, если дети, изображавшие взрослых государей крестоносцев, видели, что их малолетние подданные страдают от нехватки провианта или же чего-либо иного, они приходили к своим взрослым «тезкам» и вымаливали у тех продовольствие, на которое те не скупились, нисходя к их слабости и нужде.
Однако под Иерусалимом этот «детский отряд» расплатился за полученный от щедрот государей провиант, разыгрывая перед взрослыми «пилигримами» военизированные представления с целью поднятия боевого духа «Божьей рати».
Поскольку нередко осаждающие смешивались с осажденными (например, во время вылазок или же довольно частых перемирий), то порой сыновья осажденных в Иерусалиме мусульман выходили из Аль-Кудса, выстраивались под стенами города на равнине и, подражая взрослым, вызывали «молодую поросль» крестоносцев на бой. «Франкская» молодежь охотно поддавалась на провокацию и тоже выходила на бой, вооружившись плетеными щитами из ивовых прутьев, длинными палками и маленькими луками со стрелами. Это подобие взрослого «бугурта» — массового турнира — всегда привлекало множество зрителей. Защитники Аль-Кудса поднимались на городские стены, но и «латинские» рыцари выходили из своих палаток и шатров понаблюдать за шумной схваткою драчливой молодежи.
И они наблюдали за тем, как юные представители обоих лагерей сначала поносили друг друга на чем свет стоит, а потом сходились и дрались до ссадин, синяков, кровавых ран. После чего взрослые зрители, захваченные и впечатленные воинственным зрелищем — типичным образцом тогдашней «индустрии развлечений» -, сами брались за оружие и тоже строились для боя.
Эти сцены также являются наглядным подтверждением того, что вряд ли было в мировой истории более странное, необычное и диковинное войско, чем это войско крестоносцев. И что совершенно точно не было в истории человечества другой армии, которой приходилось бы страдать от присутствия столь многочисленных нонкомбатантов, как эта «армия паломников».
Как много увязалось за «ратью Творца» всякого рода безоружных «попутчиков»! Представители духовенства, организовывавшие в военном стане церковные процессии (а в случае необходимости — видения-«инсайты»), проповедовали слово Божье, разжигая фанатизм «паломников», играя роль своего рода «военных комиссаров», «замполитов» или же «политруков»; высокопоставленные дамы, сопровождавшие своих князей и рыцарей на брань, как в свадебное путешествие; простые женщины, смиренно и безропотно разделявшие со своими повелителями все лишения и тяготы похода, несшие всякого рода службу и прилюдно производившие на свет детей на дорожной обочине, если верить Альберту Ахенскому; блудницы любой ценовой категории, невзирая на гневные обличения их «грязного» и «постыдного» ремесла, звучавшие из уст речистых проповедников, продолжавшие заниматься своим доходным и, как им, очевидно, казалось, вполне богоугодным бизнесом: дети, в том числе — сироты, игравшие в войну, дававшие себе звучные имена и, вместо хлеба, насыщавшиеся смертью и страхом. А также ведомое за собой фламандцем (или, согласно другим источникам — норманном) Тафуром (или Тофуром), избравшим делом своей жизни служение идеалу полного отсутствия собственности — полчище бродяг и нищих. Не говоря уже о всякого рода самостоятельных бандах, следовавших за ратью «вооруженных паломников», словно стервятники-падальщики. Короче, некий призрачный «обоз», полностью лишенный военного опыта, разнузданные, дикие, бешеные шайки, задававшие военачальникам Первого Крестового похода немало трудных, тяжелых, почти неразрешимых и невыполнимых задач…
Какими же «чудо-богатырями, кованными из чистой стали с головы до ног» (по меткому выражению Александра Ивановича Герцена) должны были быть эти предводители первого «вооруженного паломничества» западных христиан в Святую Землю, которым, несмотря на все эти препоны, удалось привести эту состоявшую лишь в самом своем ядре из обученных воинов рать «пилигримов» по бесконечно долгому, многотысячекилометровому, пути, через несказанные жертвы, лишения и трудности, в Святую Землю Воплощения Господа Иисуса Христа! «Гвозди бы делать из этих людей»! Как нам не снять перед ними шляпу! Вы — как хотите, но я свою шляпу снимаю…
Глава четвертая.
ГЕРОИ ВОЕННОЙ МИСТЕРИИ
Полубоги и профессионалы, искатели поживы и пуритане — полководцы «вооруженных паломников» раннего периода эпохи Крестовых походов
Боэмунд: холодная жестокость под покровом обходительности — Практики военных будней — Раймунд — богатый, культурный, ранимый -. Змееборец с приятными манерами — Миф о «лотарингском Лоэнгрине» — Готфрид: заурядный «франкский» граф — Балдуин — брат-антипод — Пышность и пурпур, празднества и женщины — Твердый, как адамант, «homo politicus» — Римские папы могли быть довольны — Песок без строительного раствора — Мы мешали кровь с текущими слезами
1.Боэмунд: холодная жестокость под покровом обходительности
Историки сходятся во мнении, что после первого «вооруженного паломничества» западных христиан в Святую Землю не было ни одного Крестового похода, чей командный состав, или руководящий штаб, мог бы соперничать своим блеском с таковым времен первого акта великой трагедии. Как ни старались взявшие Крест государи Христианского Запада вредить, по мере своих сил, друг другу, они, тем не менее, оставались выдающимися военачальниками. Каждый из них был истинным воплощением силы, выдающейся личностью и воином до мозга костей. Это признают все историки. Однако же они расходятся в своих оценках отдельных личностей, несомненно, принадлежавших, в своей совокупности, к военной элите Христианского Запада.
В наибольшей степени сходятся оценки личности южноитальянского норманна герцога Боэмунда Тарентского, ставшего впоследствии, благодаря своим коварству, хитрости и ловкости, князем Антиохийским. Этот удалой норманн, как минимум, вплоть до захвата «пилигримами» Антиохии, оставался центральной фигурой, главным действующим лицом первого «вооруженного паломничества» в Землю Воплощения. Правда, воинская слава Боэмунда в немалой степени «подпитывалась» воспоминаниями о подвигах его грозного отца Роберта Гвискара, то есть «Хитреца» — наемника папского престола, завоевавшего почти всю Южную Италию, но не удовлетворенного достигнутым и до конца своей жизни стремившегося овладеть константинопольским императорским престолом. Однако из сообщений хронистов Первого Крестового похода со всей очевидностью явствует, что и сам герцог Тарентский пользовался заслуженной репутацией грозного воина, внушающего страх и ужас всем своим врагам. И притом обладал несомненной харизмой, внешним очарованием, склонявшим к нему даже сердца недоброжелателей.
Этот эффект лишь отчасти был продуктом присущей Боэмунду мужественной красоты и свойственной отважному воителю сексуальной привлекательности («сексапильности», выражаясь «по-новорусски»). Боэмунд был выше ростом своего окружения по меньшей мере на голову, обладал (если верить описанию ромейской кесариссы Анны Комнины) белой кожей и светло-русыми волосами, доходившими ему (в отличие от других «варваров») не до плеч, а лишь до ушей и был, невзирая на свои широкие, как у лесоруба, плечи, стройным и гибким в бедрах. Наряду с привлекательной внешностью, природа (или Бог, как кому больше нравится) одарила его твердой волей, блестящим красноречием и ярко выраженным чувством юмора.
Впрочем, кесарисса Анна Комнина (которой было всего тринадцать, когда Боэмунд «на голубом глазу» с готовностью принес ее венценосному родителю василевсу ромеев Алексею I Комнину клятву верности, которую не собирался соблюдать), ощутила и исходившую от столь послушного, приветливого и учтивого норманна скрытую угрозу и холодную жестокость, скрытую под его внешним очарованием. Да и тексты, составленные и оставленные в назидание грядущим поколениям (включая и нас, грешных) латинскими монахами-хронистами дают почувствовать смешанные чувства, смущение и смутную тревогу, испытываемые ими в присутствии этого воинственного харизматика. И в самом деле, Боэмунд в своей жизни руководствовался принципом быть грозным, но слыть еще более грозным, чем в действительности.
В военном плане герцог Тарентский был самым опытным, хладнокровным и предприимчивым из всех князей крестоносцев. Его рать была наиболее дисциплинированным и наилучшим образом вооруженным контингентом многонациональной «рати Творца». Впрочем, порой горделивое сознание собственного превосходства и высокомерная уверенность в своей способности в любой момент сломить даже самое упорное сопротивление «неверных сарацин» заставляли Боэмунда забывать про осторожность, вследствие чего он действовал слишком отважно, слишком неосмотрительно и прямо-таки неразумно. И потому он, несмотря на все свои военные дарования, не раз оказывался в крайне опасном положении. Да и в турецкий плен лихой норманн попал не только вследствие военной хитрости сельджуков, но и вследствие своего собственного легкомыслия.
Вообще, Боэмунду, похоже было свойственно, если можно так выразиться, несколько недоразвитое чувство реальности. Во всяком случае, он слишком охотно предавался мечтам и порою не мог четко провести границу между мечтой и действительностью. Альберт Ахенский, к примеру, утверждает в своей хронике, что Боэмунд был готов вместе с другими князьями «паломников» напасть на «греческую» империю. Данное утверждение наводит на мысль, что герцог Тарентский, по примеру своего отца Роберта Гвискара, снедаемый безмерным честолюбием, вознамерился, сменив «греческую» монархию норманнским господством, самому стать императором «Византии». Во всяком случае, Боэмунд совершенно точно не намеревался удовольствоваться только доставшимся ему в удел Антиохийским княжеством.
Но именно в данном вопросе контуры его в общем достаточно четко очерченной и обрисованной фигуры становятся менее четкими и даже расплывчатыми. Чего этот острый на язык и смелый в спорах Боэмунд хотел, к чему он стремился в действительности? Кого в нем было больше — внешне импозантного, харизматичного авантюриста или военачальника? Был ли Боэмунд Тарентский некой помесью, гибридом «пастуха народов» Агамемнона, доблестного Ахиллл (ес)а и хитроумного Одиссея? Действительно ли все его планы диктовались лишь неугасимой ненавистью к Ромейской василии, «коварной Византии»? Неужели он и впрямь был неспособен осознать необходимость «Греческой» империи для дела и успеха крестоносцев? Похоже, все эти вопросы так и останутся без ответа, сколько бы ни было сломлено словесных копий ради их прояснения…
2.Практики военных будней
Характер воинственного племянника Боэмунда — Танкреда — был таков, что подобных вопросов в отношении него даже не возникает. Хотя в некоторых отношениях Танкред был прямо-таки копией своего дядюшки. Он был столь же коварен, жесток и бессовестен, столь же отважен и лих, столь же одарен полководческим искусством. А вот дядиной харизмы Танкреду — увы! — явно не хватало. Танкред не был ни богом войны, ни даже ее полубогом. Он был практиком военного противоборства — не мечтателем-визионером, а крайне приземленным профессионалом — и в силу именно перечисленных свойств, весьма успешным в своих начинаниях. Наряду с Балдуином Булонским, Танкред был единственным представителем безземельной «франкской» знати, которому удалось добиться в результате крестоносного предприятия не только славы и почета, но также богатств и обширных земельных владений в «Заморье». Фактически утраченное Боэмундом княжество Антиохия, благодаря стойкости и упорству управлявшего им, в отсутствие плененного турками дядюшки, Танкреда, превратилось в норманнское государство, хотя и вассальное по отношению к Иерусалимскому королевству, но отличавшееся завидной внутренней прочностью и упорядоченностью.
Третий, северный, норманн-крестоносец, выглядел довольно бледно на фоне этих двух норманнских «сверхгероев» из Южной Италии, Граф Роберт Нормандский, родом из Северной Франции, отличался медлительностью, безучастностью, достойным сожаления отсутствием воодушевления и внутренней импатии. Впрочем, этот упрек можно было по справедливости адресовать не только ему одному, но и другому вождю крестоносцев по имени Роберт — графу Фландрии, а в равной степени — графам Стефану, или Этьену, Блуас©скому и Гуго Вермандуа, прозванному Великим, неизвестно почему (ну, разве что за то, что он приходился родным братом королю французскому). Похоже, все они присоединились в первому «вооруженному паломничеству» лишь под давлением «общественного мнения», скрепя сердце и безо всякого энтузиазма. Никаких более-менее заметных импульсов от них не исходило. Да и в качестве полководцев все они особой славы не стяжали. За исключением, разве что трезвомыслящего и рассудительного Роберта Фландрского, в заслугу которому можно поставить недопущение им вооруженного столкновения между ратями Готфрида Бульонского и Раймунда Сен-Жильского под Хайфой. Во всяком случае, заслуга вышеперечисленных «теплохладных» вождей крестоносцев в достижении и освобождении «вооруженными паломниками» Святого Града Иерусалима была минимальной…
Куда большую услугу «пилигримам» в этом плане оказал безносый «византийский» полководец Татикий — ромейский «проводник Первого Крестового похода» -, со знанием дела и местности проведший армию «паломников» в Святую Землю через знойную Анатолию и приведший доверившихся ему «франков» под стены Антиохии. Татикий, оставаясь всегда как бы на втором плане, в тени происходящего, не снискал себе особой популярности у «латинян», несмотря на свои все превозмогающее усердие, опыт, добросовестность и компетентность в военных и интендантских вопросах. Возможно, его непопулярности способствовало отсутствие носа (вероятно, все-таки не полное, но частичное — скорее всего, ромейские палачи вырезали или вырвали раскаленными клещами Татикию ноздри), явно не вписывавшееся в образ идеального и безупречного воителя, столь притягательный для «франкских» баронов (ведь герои рыцарского эпоса были все как на подбор — красавцы писаные).
Однако и ромейский патрикий Татикий предстает незначительной маргинальной фигурой в сравнении с великими полководцами и «архетипами крестоносцев», исполнителями главных ролей в разыгранном «пассионариями» Запада и Востока грандиозном военизированном представлении — с постоянно упоминаемыми главными героями сцены театра военных действий (или, если угодно, военной мистерии), к числу которых, кроме южноитальянских норманнов Боэмунда и Танкреда относились также Раймунд Тулузский, Готфрид Бульонский и Балдуин Булонский.
3.Раймунд — богатый, культурный, ранимый.
Из них причинял немало неудобств своим соратникам и вызывал немалое неудовольствие уже у многих своих современников-хронистов, прежде всего, граф Раймунд Тулузский. Они его явно не любили и его отображенный ими образ был, несомненно, в немалой степенью продиктован этим недовольством и антипатией. Мало того! До сих пор историки толком не знают, как им оценивать этого, несомненно, незаурядного исторического деятеля.
Повинен в этом, не в последнюю очередь, сам граф Раймунд де Сен-Жиль. Граф Тулузский был полон противоречий. Он обладал недюжинным военным опытом, был выносливым, упорным и мужественным воином, хотя и не отчаянно-безоглядным рубакой и не приверженцем тактики «молниеносной войны». Он планировал и осуществлял свои военные операции осмотрительно и осторожно, склонялся к тактике непрямых действий и стремился на поле брани к достижению не душевной разрядки, или психической разгрузки, а пусть скромного, но реального, ощутимого и измеримого успеха. Поэтому многие лихие «франкские» вояки корили Раймунда за чрезмерную расчетливость и даже порой осмеливались бросить ветерану испанской Реконкисты обвинение в трусости. Так, например, «латинские» хронисты горько упрекали графа за его бегство в Синоп, хотя оно было всецело обоснованным с военной точки зрения.
Поэтому высокая репутация графа Тулузского основывалась скорее на его сказочном богатстве, чем на его полководческих качествах. Впрочем, и происхождение его богатства кое-кому представлялось довольно сомнительным. Так, о Раймунде сплетничали, что граф во время своих военных операций против испанских «мавров» якобы присваивал папские средства, предназначенные для финансирования «священной войны». Вдобавок Раймунд не отличался физической красотой, не был «сверхчеловеком», «барсом», «львом» или «леопардом» вроде Боэмунда, Готфрида или Балдуина. Раймунд Сен-Жиль был крив на один глаз (лишившись другого глаза, вероятно, в поединке), и потому получил от участников «вооруженного паломничества» в Землю Воплощения (во всяком случае, образованных, знавших латынь) прозвище «Одноглазый муж» (лат. «vir monoculus»). Данный физический недостаток графу также ставили в вину, как не позволявший ему вполне соответствовать образу «идеального воина», «безупречного рыцаря» своей эпохи. Похоже, что весьма ранимый граф Сен-Жиль особенно переживал по этому поводу.
Да и его явно «перехлестывавшее через край» чрезмерно экзальтированное благочестие не нравилось ни другим князьям и знатным сеньорам «Божьей рати», ни большинству подчиненных им воинственных рыцарей. Представлявшаяся многим «франкам» сомнительной история с обретением в Антиохии Святого Копья, чью подлинность упорный даже в своих явных заблуждениях Раймунд отстаивал и после того, как в ней разуверилось большинство «латинян», способствовала особой непопулярности графа среди скептически настроенных норманнов. Однако главная беда Сен-Жиля была в том, что он сам делал все для того, чтобы постоянно возбуждать к себе враждебные чувства.
«Монокль» был недоверчивым, подозрительным, сварливым, высокопарным, высокомерным, своенравным, поддающимся частой смене своих настроений, и постоянно давал своему окружению почувствовать, что именно он, граф Раймунд, первым присягнув на верность и последовав призыву папы римского Урбана II, по сути дела вправе претендовать на звание Главнокомандующего всеми вооруженными силами Крестового похода и должен всеми почитаться таковым, хотя и не был назначен папой на этот пост. Очевидно, Раймунд так и не смог смириться со своим неназначением и с испытываемым им в связи с этим глубочайшим разочарованием. Снедавшее сиятельного графа чувство горечи, его мрачность и подавленность, его постоянное фрондерство находили питательную почву в уязвленной гордости неудачника, не получившего желаемого (или, говоря «по-новорусски» — «лузера»), превращая его во все большей степени в стареющего нытика и скандалиста, жившего в постоянном разладе как с самим собой, так и с другими «франкскими» государями.
С другой стороны, Раймунд Тулузский несомненно был самым культурным в «верховном совете» князей крестоносцев, и, возможно, самым благородным из них — не по происхождению, но по натуре, характеру и поведению. Во всяком случае, граф де Сен-Жиль был единственным среди них обладателем четкой и ясной, основанной на чувстве чести и дальновидности истинного государственного деятеля, концепции. Ибо его цель заключалась во включении «заморских» государств крестоносцев, в качестве ленов, полученных ими от «византийского» императора, в «Греческую» империю и в ведении «франками» войны с «неверными» во имя обеспечения дальнейшего существования не только владений «франкских» вассалов константинопольского самодержца, но и самой Ромейской василии. Поэтому не случайно весьма симпатизировавший «византийцам» британский историк периода Крестовых походов сэр Стивен Рансимен старался всеми силами спасти честь Раймунда Тулузского от поношения и всякого рода нападок — в отличие от современных тому хронистов, распространяемого враждебными Раймунду норманнами «черного пиара» и позднейших любителей всячески принижать роль и значение одной из самых выдающихся фигур эпохи «вооруженных паломничеств» в Землю Воплощения.
Тем не менее, как полководец и военачальник граф Раймунд явно уступал другим «франкским» государям. И, видимо, осознавая данное нелестное для себя обстоятельство, он оказался достаточно осмотрительным и трезвомыслящим человеком, чтобы отклонить предложенный ему на первых порах «латинянами» венец короля Иерусалима.
4.Змееборец с приятными манерами
А вот «пиар», обеспеченный Готфриду Бульонскому, был с самого начала исключительно положительным. Еще современники герцога Нижней Лотарингии в своих сообщениях не могли им нахвалиться. Монахи-хронисты сплетали ему — доброму, милосердному и благочестивому, смиренному и разумному, любезному, обаятельному, обходительному и дружелюбному, человеколюбивому, красноречивому и храброму герцогу — не просто венки, но целые гирлянды из самых лестных эпитетов и похвал.
Да и хронист Альберт Ахенский, его лотарингский земляк, безмерно прославлял его, подобно архиепископу Гийому Тирскому, в чьем знаменитом труде о Крестовых походах, датируемом второй половиной XII столетия, Готфрид предстает идеальным рыцарем, обладателем всех человеческих добродетелей. Гийом восхваляет его, постоянно пребывающего в молитве, неустанно упражняющегося в служении добродетели и делах благочестия, безмерно щедрого, добросердечного, сострадательного и милосердного. Архиепископ описывает Готфрида как обладателя высокорослой фигуры, беспримерного по красоте и соразмерности телосложения, с сильными членами, мужественной грудью, приятным и прекрасным лицом, почти белокурыми волосами и бородой, не знавшего себе равных во владении оружием и в воинских упражнениях.
Приведем для полноты картины еще несколько оценок.
«Человек впечатляющего роста, мускулистый, со светлыми рыжевато-русыми волосами и лицом, выражающим мягкость и уверенность в себе».
«Высокий, хорошо сложенный, рыцарский, с лицом более ангельским, чем жестоким».
«Высокий человек, крепкий, выносливый и бесстрашный, но набожный и умеренный».
Одним словом, «архетип» христианского рыцаря без страха и упрека, сочетающий в себе боевое мастерство с приятными манерами (что особо подчеркивает архиепископ Тирский), этакий благовоспитанный Зигфрид Змееборец, или Драконоубийца, с чертами искателя и/или хранителя Святого Грааля.
Этот прямо-таки лучезарный образ идеального героя был дополнительно «подсвечен» хронистами-современниками. По их сообщениям Готфрид Бульонский, охваченный благочестивой ревностью о Господе, первым снарядился в Крестовый поход. Он был настолько уверен в дисциплинированности своей рати, что, не колеблясь, передал своего брата Балдуина Булонского королю Венгрии в качестве заложника и гаранта безупречного поведения лотарингских войск при прохождении венгерской территории. Готфрид в совершенстве владел искусством собственным примером воодушевлять на подвиги и увлекать за собой в бой своих ратоборцев (что впервые проявилось — довольно некстати, при безуспешной попытке лотарингцев взять приступом столицу христианской «Византии» в ответ на прекращение подвоза продовольствия ромеями, недовольными поведением «франков» и их безупречного предводителя).
Немало хвалебных венков было сплетено и храбрости Готфрида. Согласно Уильяму Мальмсберийскому, в сражениях никто не мог сравниться и сравняться с герцогом по доблести. Его лотарингский меч, впоследствии затмивший в легендах и рыцарском эпосе Бальмунг — меч героя «Песни о Нибелунгах» Зигфрида -, Жуайез — меч франкского «императора Запада» Карла Великого -, Дюрандаль — меч его вернейшего паладина графа Роланда –, Тисону — меч героя Реконкисты Сида и Экскалибур — меч легендарного короля Артура Пендрагона -, творил на поле брани подлинные чудеса, хотя его владелец выступил на «священную войну» больным и во время Крестового похода не раз жестоко страдал от валившей его с ног некой «ползучей лихорадки» — вероятно, малярии, которой Готфрид заразился во время своего пребывания в Первом, Ветхом, Риме, на Тибре, с визитом у «князя апостолов» — римского папы. Однако каждое боевое соприкосновение с «неверными» ставило благочестивого и доблестного герцога на ноги и придавало силы его ослабевшим бранным мышцам.
Эта присущая Готфриду способность мобилизовать в экстремальных ситуациях все внутренние резервы своего организма облегчалась его натурой и телосложением. Бог одарил герцога атлетической грудной клеткой и могучими бицепсами. Он был способен одним ударом меча снести голову взрослому верблюду. Как-то Готфрид одним молниеносным поперечным ударом разрубил вступившего с ним в схватку турка надвое, да так, что верхняя часть тела «неверного» от головы до груди упала наземь, в то время как ноги перерубленного поперек тела «нехристя» еще охватывали бока коня, уносящегося прочь. Этот мастерский удар даже обладавший буйной фантазией и нередко увлекающийся Альберт Ахенский назвал совершенно чудесным и поразительным.
Не в меньшей степени хронисты восхваляли присущие Готфриду скромность и поистине спартанскую простоту и неприхотливость. Посланцев обитавшего в Самарийской пустыне горного племени Заступник Гроба Господня принимал в своем шатре, сидя на простом мешке с соломой, гордо пренебрегая коврами, шелками и королевской роскошью. Он также обходился без вооруженной охраны, чтобы не возбуждать ни в ком понапрасну страха. Когда бедуинские шейхи выразили свое удивление по поводу такой непритязательности, Готфрид спокойно ответил им, что всякий человек должен всегда думать о том, что сотворен из праха и снова обратится в прах…
Ибо, как не устают напоминать хронисты, Готфрид Бульонский, Нижне-Лотарингский и Иерусалимский был праведен, благочестив и богобоязнен как никто из государей. Он был благочестивее даже своих церковных телохранителей, своих духовников и душеспасителей, которых Готфрид часто слишком долго заставлял дожидаться момента вкушения телесной пищи, ибо чрезмерно увлекался пищей духовной — богослужением, молитвой или иными религиозными упражнениями.
5.Миф о «лотарингском Лоэнгрине»
В силу всех вышеперечисленных причин, не было ничего удивительного в том, что «франкские» бароны, после отказа Раймунда Тулузского стать первым христианским правителем Святого Града и Святой Земли (отказа, которого они втайне ожидали и на который втайне надеялись), избрали государем Иерусалима и Заступником Святого Живоносного Гроба Господня герцога Нижней Лотарингии Готфрида Бульонского.
Хотя Готфриду было отпущено свыше лишь около двенадцати месяцев на исполнение этой ответственной должности, он оказался в многочисленных легендах и поучительных историях преображен и в своей новой функции. Всего через несколько лет он стал центральной фигурой, главным героем и важнейшим действующим лицом склонной к широким обобщениям и мало заботящейся о верности исторической правде крестоносной литературы. А уже следующее поколение верило не только в приписанное Готфриду сказителями и мифотворцами происхождение как от вполне реального и многократно засвидетельствованного исторически Карла Великого, так и от однозначно вымышленного Рыцаря Лебедя Лоэнгрина — посланца Святого Грааля -, но и в руководящую роль, сыгранную Готфридом в ходе Первого Крестового похода, безмерно прославляя Готфрида как непобедимого предводителя «вооруженных паломников», хотя его реальный вклад в успех Крестового похода вплоть до освобождения Иерусалима от власти «сарацин» был относительно скромным.
Так, по одной из позднейших легенд в день генерального штурма Иерусалима Готфрид узрел на вершине Елеонской горы некоего рыцаря, указывавшего осаждавшим, куда направить решающий приступ. Отряду герцога, последовавшему указанию неведомого рыцаря (позднее говорили, что-то был сам святой Великомученик и Победоносец Георгий!), удалось, подведя к указанному месту осадную башню, взойти на крепостную стену и отогнать с этого места защитников города. По другой легенде Готфрид Бульонский при осаде Иерусалима взглянул в небеса и увидел летящего лебедя. Белоснежная птица четыре раза облетела вокруг головы Готфрида, после чего направилась к Иерусалиму и опустилась на одну из башен городской стены. Именно через эту башню герцог Готфрид, штурмуя город, и вошел в Иерусалим со своим крестоносным войском. По третьей легенде, именно он первым украсил свой белый плащ спереди ниже левого плеча изображением кроваво-красного «иерусалимского» костыльного Креста с четырьмя маленькими красными крестиками по краям, в память о Крестных муках Спасителя (четыре Креста меньших размеров символизируют стигматы — раны на руках и ногах распятого на Голгофе Христа, оставшиеся от гвоздей, а большой центральный Крест — рану от копья римского сотника Лонгина, пронзившего ребро Распятого, чтобы убедиться в его смерти). Во всяком случае, позднейшие рыцари ордена Святого Гроба Господня, избрав этот крест цвета искупительной Крови Спасителя своей эмблемой, по сей день именуют его «Крестом Готфрида Бульонского».
Сложившийся окончательно в XII столетии миф о Готфриде Бульонском пережил всю эпоху Средневековья и сохранил свое воздействие на души и умы вплоть до Нового времени. Одно только сочинение брабантской (бельгийской) версии французской песни о Крестовом походе, датируемой XIV веком, повлекло за собой появление целой лавины рыцарских романов о Готфриде (которых насчитывается не менее восемнадцати). Великий поэт итальянского Возрождения Торквато Тассо до небес превознес герцога Готфрида в своем завершенном в 1575 году стихотворном эпосе «Освобожденный Иерусалим» (хотя не забыл прославить в нем и норманна Танкреда, сделав его романтическим возлюбленным вымышленной красавицы-волшебницы Эрминии). Мало того! Еще около 1800 года Гердер в Германии и Шатобриан во Франции воздавали рыцарю без страха и упрека из Бульона хвалу как одной из величайших героических фигур средневекового Христианства…
Да и историки долгое время не могли отделаться от влияния этой романтизирующей и идеализирующей Готфрида традиции. Так, например, в Германии Бернгард Куглер проецировал всю славу, которую стяжали крестоносцы, исключительно на герцога Готфрида, изображая его неукротимым, страстным, пылким, внушающим ужас недругам воителем, бросавшимся на ненавистников Христовых с яростью раненого стрелою вепря, но в то же время в высшей степени порядочным благоразумным человеком, обладавшим лишь одним единственным (хотя и чрезвычайно симпатичным в глазах тогдашних немцев) недостатком — он предпочитал военный лагерь залу для приемов и совершение подвигов на поле брани ведению долгих и утомительных дипломатических переговоров. Достойной всяческого уважения считались и законодательная (или, как говорят у нас сейчас, законотворческая) деятельность первого Заступника Святого Гроба, его пуританская сдержанность и умеренность во всем, мужественная стойкость и самодисциплина Готфрида, в своих многочисленных походах противостоявшего столь же многочисленным соблазнам воинской жизни, ни разу даже не прикоснувшись к особе женского пола…
В этом преображенном образе доблестный, благочестивый, храбрый, успешно прошедший множество испытаний и совершивший множество подвигов Готфрид (в географическом плане, с современной точки зрения — бельгиец, в языковом — француз), как это ни странно, вошел в качестве любимого героя не только в историческую, но и в школьную и даже дошкольную НЕМЕЦКУЮ литературу (впрочем, он был ведь и князем Священной Римской империи, а лотарингская часть его владений со временем вошла и в состав империи Германской — правда, ненадолго). Как уже упоминалось выше, он был посмертно причтен к так называемым «Девяти мужам славы» («Девяти храбрым», «Девяти принцам», «Девяти достойным», «Девяти героям»), на которых веками равнялось все западнохристианское рыцарство и в число которых, с легкой руки фламандца Жака де Лонгийона, впервые упомянувшего «великолепную девятку» в своей поэме «Обеты павлина», входили «трое праведных язычников» (троянец Гектор, римлянин Цезарь и Александр Македонский), «трое достойных иудеев» (пророк Иисус Навин, царь Давид Израильский и воитель Иуда Маккавей) и «трое великих христиан» (король Артур Британский, «римский император Запада» франк Карл Великий и его потомок Готфрид Бульонский, освободитель Иерусалима от «агарянского» ига). Как говорится, дальше — некуда…
И лишь немецкий историк Генрих фон Зибель, старейший ученик Леопольда фон Ранке, низвел фигуру крестоносного рыцаря Лебедя из замка Бульон с возвышенного романтического пьедестала, на который его возвели предшествующие поколения, до уровня прозаической реальности. Хотя этот антиклерикально настроенный, скептический либерал, увлекшись демифологизацией, если не развенчанием, образа Готфрида, несколько перегнул палку, именуя его достаточно ограниченным увальнем и чрезмерно упрекая его за безоговорочное послушание римско-католическому духовенству, все же его несомненной заслугой представляется возвращение дискуссии на исторически оправданные «круги своя», позволяющие дать (или хотя бы попытаться дать) реальную оценку роли, сыгранной нижнелотарингским герцогом в истории.
Насколько это было необходимо, подтверждается тем фактом, что диспут и поныне далеко не завершен и что представления о Готфриде, сильно искаженные партийностью, симпатиями и антипатиями, по сей день подвержены достаточно сильным колебаниям.
6.Готфрид — заурядный «франкский» граф
Правда, в настоящее время звучат по преимуществу голоса критиков герцога Бульонского. Да и сэр Стивен Рансимен полагал, что имеет все основания к предположению, что Готфрид, граф Антверпенский и сеньор Бульонский, уже будучи герцогом Нижней Лотарингии (и тем самым — ленником римско-германского императора) оставлял желать много лучшего в плане деловитости и усердия. Он называл Готфрида вполне заурядным воином «среднего уровня», обвинял в недоверчивости и упрямстве слабого, интеллектуально неразвитого человека, упрекая герцога (подобно Зибелю и зибелианцам) в унизительной податливости и угодливости по отношению к папе римскому и патриарху Иерусалимскому. В общем и целом приговор Рансимена, вынесенный Готфриду, сводится к тому, что тот был ограниченным и неумным правителем, пользовавшимся уважением лишь за присущие ему мужество, скромность и пламенную веру.
Немецкий историк Фридрих Геер также придерживался мнения, что Готфрид как политик и как воин был деятелем не выше среднего уровня. В то же время Геер полагал, что герцогу были присуще холодное коварство и лицемерие — в первую очередь, по отношению к богатым иудеям (которых он сперва грозился перебить, как «ненавистников Христовых» и «богоубийц», но затем взял под свое покровительство в обмен на солидный куш). Да и по мнению Ганса-Эбергарда Мейера Готфрид в действительности наверняка не был столь чистосердечным и прямодушным, каким его изображали средневековые авторы.
Однако, наряду с критическими голосами, звучали (и по-прежнему звучат) и противоположные голоса. Так, француз Рене Груссе предпочел хранить верность точке зрения на Готфрида, сложившейся в XIX столетии. Адольф Ваас дает герцогу значительно более высокую оценку, чем Рансимен. А Гереон Гагшпиль, или Хагшпиль, представляет потомка Карла Великого, как в добрые старые времена, безупречным мужем брани и совета, который, хотя и тихой сапой, не привлекая к себе лишнего внимания, неуклонно и прямолинейно шел вперед к своей великой цели, став после смерти папского легата Адемара из Пюи, благодаря своему внутреннему родству с рыцарственным архиепископом, единственным законным, легитимным претендентом на Святой Престол Иерусалима.
В действительности же Готфрид Бульонский, Антверпенский, Нижнелотарингский и прочая и прочая и прочая был навряд ли чем-то (или кем-то) большим, чем кандидатом, избранным в правители Святого Града в результате компромисса между князьями-электорами, за свои терпеливость, благочестие и предсказуемость (уже поэтому он представлялся избирателям более подходящей и предпочтительной кандидатурой, чем обладавший более тонкой, ранимой, обидчивой и потому непредсказуемой натурой Раймунд Сен-Жильский). Вообще же Готфрид представляется нам человеком с достаточно умеренным интеллектом, простым и непринужденным в общении, никогда не упускавшим, при всей своей набожности и при всем своем благочестии, из виду свои собственные интересы, одним словом — рядовым, типичным, заурядным, дюжинным, среднестатистическим «франкским» графом, а отнюдь не «уникумом». Впрочем, ему была присуща некая человеческая привлекательность и притягательность, своеобразный грубоватый мужской шарм, к которому порой не оставались равнодушны и его противники. К тому же Готфрид, добросовестно старавшийся представать в глазах своих собратьев по оружию безупречным рыцарем, не без выгоды для себя, пользуясь своим, по крайней мере, внешним добросердечием и честностью, сумел приобрести лестную репутацию всегда готового помочь бескорыстного посредника и примирителя (сегодня ему наверняка приписали бы высокую степень интеграционной способности)…
Да и его военные способности не вызывают сомнений. Хотя Готфрид и не был великим полководцем, государем-воителем, вроде Боэмунда Тарентского, в заслугу потомку Карла Великого можно по праву поставить проявленную им, после освобождения и очистки от «неверных» Иерусалима, способность удержать отвоеванный у «агарян» Святой Град, в первые критические месяцы, последовавшие за его занятием «франками», силами, в лучшем случае, трехсот рыцарей, от целого моря врагов, вынужденных отступить перед силой его пылкой воинственной искренней веры. И потому скромный, мужественный и упорный в своих стремлениях первый Заступник Живоносного Гроба Господня, отнюдь не лишенный практической сметки, вполне способен посрамить осыпающих его критическими выпадами авторов, считающих преображение образа Готфрида в крестоносной литературе исключительно сознательным пропагандистским трюком (или, выражаясь по-современному, «пиар-акцией»).
Конечно, не подлежит сомнению, что романтически-возвышенный образ Готфрида был делом стихотворцев, выступавших в роли духовных пропагандистов. Римской Церкви был необходим образцовый герой — и она его создала. Что могло быть проще, чем дать этой идеальной фигуре имя отважного и добродетельного герцога Готфрида, всегда послушно шедшего навстречу всем пожеланием этой Церкви и переселившегося в мир иной очень вовремя, чтобы его заурядность, дюжинность, «среднестатистический» масштаб его фигуры успели скрыть под плащом христианской любви к ближнему…
7.Балдуин — брат-антипод
Граф Балдуин, или Бодуэн, Булонский и Эдесский, сменивший своего отошедшего ко Господу брата Готфрида Бульонского в качестве правителя Иерусалима и Заступника Святого Гроба Господня, в момент, когда власть иерусалимского властителя дала уже заметные трещины, значительно превосходил своего старшего брата не только в физическом плане (будучи выше Готфрида на целую голову), но и в плане духовном, интеллектуальном, а также был значительно энергичнее. И вообще между смуглым блондином Готфридом и белокожим брюнетом Балдуином было больше различий, чем сходных черт. Если герцог всегда стремился предстать перед своим окружением добродушным, мягкосердечным и обходительным человеком, граф Булонский, напротив, вел себя со всеми высокомерно, важно и подчеркнуто-холодно, сохраняя дистанцию и давая вассалам почувствовать остроту ума своего повелителя.
В отличие от своего подчеркнуто скромного, неприхотливого и бережливого старшего брата, Балдуин любил роскошь, пышность и вел довольно расточительный образ жизни. Он был чрезвычайно неравнодушен к женским прелестям и потакал своим плотским похотям (что подтверждается его бурным жизненным путем), однако никогда не подчинялся женскому влиянию. В отличие от благочестивого Готфрида, считавшего плотские искушения дьявольским соблазном, Балдуин в меру своих сил предавался радостям плоти (по не лишенному нотки зависти выражению одного из монахов-хронистов), но никогда не терял при этом голову, не позволял себе чрезмерно увлекаться плотскими утехами и неизменно выходил из своих любовных приключений целым и невредимым,
Его пороки заставляли современных ему хронистов относиться к первому венчанному владыке Иерусалима недоверчиво и подозрительно; но, поскольку достигнутые им успехи заставляли забыть о пятнах на его облачении рыцарственного короля Святого Града, хронисты ограничивались препоручением его Божественному благоволению. Тем не менее, их критические замечания не остались неучтенными позднейшими историками, хотя и те были вынуждены, в конечном итоге, капитулировать перед суммой его несомненных заслуг. Наследие Балдуина было весьма внушительным и впечатляющим, и не оставляло сомнений в том, что бывший безземельный ученик духовной семинарии, готовившийся к карьере священника и принявший, по призыву папы римского Урбана II, участие в «вооруженном паломничестве» лишь для того, чтобы побыстрее составить себе имя, разбогатеть и приобрести земельные владения, был замешен из наикрутейшего теста.
8.Пышность и пурпур, празднества и женщины
Граф Булонский отправился за море, будучи типичным неимущим рыцарем, обязанным радоваться предоставленной ему возможности греться в лучах славы своего богатого старшего брата и питаться крохами с его стола. Однако еще в «Византии» Балдуин нашел в себе достаточно мужества для самостоятельных действий, ответив на введенную василевсом ромеев Алексеем Комнином продовольственную блокаду лотарингского контингента крестоносной рати под Константинополем разграблением царьградских предместий. Да и его подвиги и злодеяния, совершенные в армянских землях, подтвердили репутацию Балдуина как отважного, хитроумного и бессовестного авантюриста собственного формата. Решимость, с которой он, во главе всего лишь горстки настроенных самым решительным образом рыцарей ухитрился стать повелителем Эдессы, после чего, не колеблясь, подчинил и начал нещадно эксплуатировать местное население, еще недавно приветствовавшее его, как своего освободителя от турок, невзирая на конфессиональные различия между армянами и «франками», напоминает холодную решимость, с которой малочисленные испанские конкистадоры в начале XVI столетия в мгновение ока стерли с географической карты огромные и густонаселенные индейские державы Центральной и Южной Америки.
Уже тогда Балдуин умело использовал свое высокоэффективное «секретное оружие» — он был предельно щедр, методично и последовательно подкупая и тем привлекая к себе свое окружение. Брат Готфрида Бульонского прямо-таки полными горстями раздавал крестоносцам деньги, беспощадно выжимаемые им из своих донельзя запуганных подданных. И потому Эдесса под властью Балдуина Булонского стала пристанищем и прибежищем для всех просителей и обедневших «пилигримов», готовых лучше умереть, чем остаться без куска хлеба в итоге великого «вооруженного паломничества».
С не меньшей ясностью Балдуин продемонстрировал еще в Эдессе свое редкостное умение играть на клавиатуре собственного «пиара», свое искусство представить себя и свои дела «общественности» в самом выгодном свете. Он не упускал ни малейшей возможности разыгрывать масштабные политические спектакли, компенсируя своим «франкам» и армянам тяготы его тирании блестящими военизированными шествиями с развевающимися знаменами, блестящим вооружением и громко трубящими рогами и фанфарами. Да и его разнузданный и неподобающий образ жизни, критикуемый монахами-хронистами, вероятно, вызывал у всех, кто не относился к «ангельскому чину» не столько осуждение, сколько одобрение. Судя по всему, «сексуальное пиратство» Балдуина — рыцарственного «охотника за юбками» — соответствовало природе и привычкам его соратников и приверженцев мирского звания куда больше подчеркнутого пуританства Готфрида Бульонского.
Все вышеперечисленные качества, проявленные Балдуином Булонским еще в бытность его графом Эдесским, пошли ему на пользу в качестве короля Иерусалимского. Даже мусульмане, немало натерпевшиеся от его суровости и беспощадности, не могли не воздать дань уважения этому богатырски сложенному, длиннобородому завоевателю из «Франкистана», подобно им самим, любившему пышность и пурпур, празднества и женщин. Однако им импонировали и его таланты государственного мужа, как и его лихие, молодецкие походы-рейды, в ходе которых Балдуин, любивший, как никто, играть ва-банк, нередко ставил все на карту…
9.Твердый, как адамант, «homo politicus»
Итак, граф Балдуин Булонский и Эдесский стал, наконец, иерусалимским Королем. Королем с большой буквы, суверенным властителем не только в силу своего высокого сана, но и в силу своего властного потенциала.
Король Балдуин I Иерусалимский вел с высоты своего принятого в довольно шатком состоянии, но быстро укрепленного им, престола тонкую умелую игру. Во главе всего лишь нескольких сотен богобоязненных воителей и одержимых жаждой добычи рыцарей удачи он вел успешные войны, напоминающие внезапные набеги. Он правил твердою и цепкою рукой, не упуская ничего из вида и внимания. Он прямо-таки молниеносно создал административную систему для управления Святой Землей с ее неоднородным населением, умело примиряя между собой (и в то же время используя друг против друга) различные группы этого населения. Искусными маневрами он свел на нет власть и влияние Иерусалимского патриарха Дагоберта, не вступив в то же время во враждебные отношения с римской Церковью.
Даже «неверным» он снова дал возможность свободно дышать и продолжать вести свой привычный образ жизни под его властью. Знатных сеньоров Танкреда и Раймунда он вынудил признать его, короля Иерусалима, своим сюзереном, а себя — его ленниками. Он всегда опережал всех своих противников (хоть те и были не медлительными, не сонливыми, не вялыми). Постоянно сражаясь, завоевывая, захватывая и строя крепости и замки, он сколотил в мире, полном его врагов, хотя и небольшое, но прочное и жизнеспособное государство. Не страдая от избытка скромности, Балдуин I Иерусалимский, объявивший себя преемником библейского царя Давида, принял гордый титул «короля Азии и Египта». Все это подтверждает присущие ему глубокий государственный ум и дальновидность, энергию и упорство, целеустремленность, стратегическую и тактическую одаренность.
Таким вот твердым, словно адамант, или алмаз, человеком-политиком (лат. «homo politicus») был, вопреки всем своим недостаткам и порокам, этот «царь Балдвинов», как его называл гостеприимно принятый им в Иерусалиме русский паломник игумен Даниил, засветивший у Живоносного Гроба лампаду за всю Русскую землю, проведший шестнадцать месяцев в иерусалимской лавре Святого Саввы, обошедший все святыни Земли Воплощения и, между прочим, сообщивший современникам и потомству в своем «Хожении», что за алтарем в храме Гроба Господня находится Пуп земли, над ним сделан свод, и сверху мозаикой изображен Христос, и надпись гласит: «Вот пядью моей я измерил небо и землю». Но это так, к слову…
На служивших Балдуину Булонскому графов и баронов оказывал немалое влияние и производил большое впечатление еще один фактор: то обстоятельство, что в самых разных, неизменно крайне опасных, ситуациях, ему всегда сопутствовали прямо-таки невероятные, чудесные, везенье, счастье и удача. Все еще продолжавшие жить в мире древнегерманских представлений, ленники Балдуина, наверняка, чувствовали себя в полной безопасности под крылами государя-предводителя, столь явно отмеченного печатью «блага». И потому одного лишь появления знамени Балдуина под Яффой, после позорно проигранной «франками» битвы при Рамле, оказалось достаточно для того, чтобы, как по указанию «перста Божия», при виде этого «небесного ЗНАМЕНИЯ» крестоносцы вновь воспрянули духом, забыв всякую робость, неуверенность и страх.
Этой верой в «счастье» и «благо», сопутствующие первому королю Иерусалима объясняется и страшная подавленность, охватившая «франкское» войско, когда король Балдуин во время Египетского похода «латинян» весной 1118 года почил в Бозе близ пограничной крепости Эль-Ариш. Согласно хронисту Альберту Ахенскому, после получения этой горестной вести никто из «воинов Христовых» больше не надеялся вернуться когда-либо в Иерусалим. Дабы «язычники», несмотря на все свое хитроумие, ничего не узнали о смерти короля «латинян» и, приободрившись при этом известии, не начали, как ветхозаветный фараон — совершивший, под водительством пророка-боговидца Моисея, исход из Египта «народ Божий», преследовать «осиротевшую» христианскую рать, «франкские» рыцари зашили бренные останки усопшего короля Святого Града в шкуры, подвесили их между двумя лошадьми, и так, не замеченным египтянами, доставили обратно в Иерусалим, где погребли гениального авантюриста рядом с его добропорядочным братом в усыпальнице храма Святого Живоносного Гроба Господня, чьим доблестным Заступником он был при жизни.
Тем не менее, фактический, реальный, (а не номинальный) создатель Иерусалимского КОРОЛЕВСТВА (а не просто государства неопределенной правовой формы), оказался, странным образом, почти обойден вниманием авторов крестоносной литературы. А вот среди мусульман память об этом их умном и грозном враге продолжала жить гораздо дольше, чем среди его единоверцев-христиан. Еще в XV столетии в округе Эль-Ариша пользовалась распространением легенда о некоем ужасном исполине, погребенном в Аль-Кудсе — Иерусалиме — под «камнем Балдуина».
10.Римские папы могли быть довольны
Король Иерусалима Балдуин I Булонский приложился к роду отцов своих через двадцать два с половиной года после прозвучавшего во французском городе Клермоне призыва папы римского Урбана II к христианам Запада идти в «вооруженное паломничество» на Восток, чтобы вернуть захваченную «неверными» Святую Землю в лоно Христианского мира. За этот короткий промежуток времени панорама Восточного Средиземноморья изменилась самым кардинальным образом. Земля Воплощение со Святым Градом снова перешли в руки христиан. Теперь ни один «неверный» мусульманин не мешал (во всяком случае, теоретически и официально) благочестивым паломникам творить у Гроба Спасителя смиренные и благодарные молитвы. И папы римские, «князья апостолов», Великие понтифики, могли –пока что — быть вполне довольны. Они поставили западнохристианскому рыцарству почти невыполнимую задачу — и знать Христианского Запада эту задачу, с Божьей помощью, и по папским молитвам, решила. Так что итог, баланс, был, несмотря на все невзгоды и потери, однозначно положительным.
Основанная на древнегерманских традициях, дополненная и обогащенная христианскими представлениями и ценностями, система добродетелей и морали правящего слоя «латинской» части бывшей Римской империи, с честью выдержала труднейшее и величайшее в своей истории испытание. «Франкские» рыцари, преданные в равной мере как небесным, так и земным идеалам, невзирая на нечеловеческие тяготы, выпавшие на их долю, счастливо и успешно довели до победного конца предприятие, не поддающееся рациональному обоснованию. Понесенные ими на пути к Святому Граду боевые и небоевые потери исчислялись не тысячами, а десятками тысяч, но эти «воины Христовы» — в массе своей — принимали смерть с детской непосредственностью, без колебаний, как нечто само собой разумеющееся. Исключения (как же без них?) только подтверждали правило.
Причем ничто не указывало на то, что их душевные резервы истощились, что сила и пыл их веры исчерпались; ни в коей мере не став «теплохладными», они были явно по-прежнему готовы отстаивать Святую Землю от «неверных агарян» и умирать на поле брани с «амаликитянами», беспрекословно солидаризуясь с целями Латерана и отождествляя их со своими собственными целями.
Вполне оправдал себя и архаический фундаментальный принцип их способа ведения войны, а именно — стремление привести противника в трепет, вселяя в него страх и ужас. Как сказали бы римляне, «timor-terror-tremor», сиречь «страх-ужас-трепет». Против осуществляемых «франками» неизменно с бешенством и яростью, отвагой и неистовством атак тяжелой конницы мусульмане все еще не нашли достаточно эффективного средства противодействия. Сами же крестоносцы научились побеждать врага его же средствами, если их собственных средств оказывалось недостаточно. Прогресс, достигнутый «многобожниками» в сфере организации снабжения, вооружении, тактики и военной техники не подлежал сомнению. А осадным искусством «франки» теперь владели лишь немногим хуже «агарян» и «византийцев». Да и армян, чей прославленный мастер осадного дела Аветик (или, как его называли «франки», «Габедиг») много чему научил крестоносцев.
11.Песок без строительного раствора
Командный состав «вооруженных паломников» также оказался на высоте, выдержав, в общем и целом, все испытания. История Крестового похода показала, что знать Христианского Запада обладает почти неисчерпаемым запасом высокоодаренных, страстных и увлеченных — «пассионарных», как сказал бы академик Лев Николаевич Гумилев — военных предводителей. И что их притязания на причастность к военной элите основывались не только на высокородном происхождении и не только на их физической силе, но и на неоднократно подтверждаемых на деле полководческих талантах.
Хотя «греки» и арабы были отчасти правы в своих оценках большинства «франкских» государей и владетельных сеньоров как грубых, неотесанных, безграмотных, невежественных, безмерно тщеславных мужланов (одним словом, форменных «варваров»), но на поле брани эти «бездуховные» и «лишенные всякой утонченности» дикари умели показать себя с наилучшей стороны, не посрамив чести своего имени и рода. Особенно выдающимися мастерами ратного ремесла были норманнские князья, обладавшими немалым военным опытом. Эти прирожденные и умевшие приумножать свои полководческие таланты лихие вояки были способны не только воодушевлять свои воинственные дружины, но и трезво оценивать свои силы и оценивать шансы на успех, не только призывать на бой, но и сдерживать боевой порыв своих ратников, когда это представлялось необходимым. Впрочем, сильнее всего они воздействовали на подчиненные им войска силой собственного примера. Кодекс чести, которым они руководствовались, обязывал их самим возглавлять всесокрушающие конные атаки своих рыцарей «впереди, на лихом коне».
Разумеется, у этой тактики имелись и свои недостатки. Ибо, если неприятель ранил, убивал или пленял возглавлявшего атаку «франкского» предводителя, в рати «выведенного из строя» знатного сеньора обычно начинался хаос. В подобных случаях броненосные бароны, согласно формулировке архиепископа Гийома Тирского — пожалуй, наиболее талантливого из всех хронистов эпохи Крестовых походов — превращались в песок, не скрепленный строительным раствором…
Подводя взвешенный итог сказанному, чего современники, похоже, сделать даже не пытались — представляется необходимым указать еще на несколько недостатков «франкского» метода ведения войны в Святой Земле. По мере удаления крестоносцев от своего исходного пункта они во все большей степени углублялись в полные опасностей зоны конфликтов, в которых сталкивались идеологии и властные притязания, мораль и действительность, теория и практика. Не позднее взятия «франками» столицы Сирии Антиохии, собственные, эгоистичные интересы «латинских» государей все больше отодвигали на задний план первоначальную официальную цель «вооруженного паломничества» — Иерусалим со Святым Гробом Господним.
Последствия данного феномена не заставили себя ждать. «Фронты» противостояния сдвинулись. Крестоносцы научились уважать мусульман. Объектом ненависти «латинских» рыцарей во все большей степени становилась «вероломная» Ромейская василия, змеиное логово «двоедушных двурушников-греков». И потому всего через несколько лет после освобождения «франками» Иерусалима от «агарянского ига» крестоносцами начали заключаться союзы с «сарацинскими» властителями против греков-христиан. Что было равнозначно открытому моральному банкротству пришедших в Левант с Запада «освободителей восточных братьев во Христе». С одной стороны — пугающее в своей очевидности проявление изменения целей, откровенная смена ориентиров, с другой — закономерный и оправданный результат взаимодействия и расстановки в высшей степени реальных сил.
Возможно, у основанных воинственными пришельцами с Христианского Запада в «Заморье» государств крестоносцев имелся бы шанс сыграть роль «язычка на весах» в противоборстве между двумя великими державами Ближнего Востока и таким образом обеспечить себе выживание или, по крайней мере, продолжить свое существование. Однако «франки», поставленные перед выбором, либо, став вассальными государствами-филиалами «Византии», совместно с «Греческой империей» образовать оборонительный вал против арабо-турецкого мира Ислама, либо договориться с мусульманами о совместной борьбе против ромейского «Второго Рима», уже в ходе Первого Крестового похода решили пойти по третьему пути (оказавшемуся для них путем к катастрофе) — испортить отношения как с ромеями, так и с «магометанами». Объяснением (но отнюдь не извинением и уж тем более не оправданием) этого гибельного, на поверку, самоубийственного для «Утремера» выбора было его стремление действовать в соответствии с установками римско-католической Церкви, а сели быть точнее — папской курии, для которой к описываемому времени еретиками и врагами стали как «раскольники-схизматики» Восточной Церкви/Восточного Рима, так и приверженцы пророка Мухаммеда-Достохвального.
12.Мы мешали кровь с текущими слезами
Государи «вооруженных паломников», неосмотрительно дававшие императору «Византии» почувствовать ничтожность и необязательность принесенной ему ими вассальной присяги, а мусульманским владыкам — свои высокомерие, презрение и жестокость, одновременно с созданием своих государств в Земле Воплощения создали и предпосылки их последующей гибели.
В этом плане учиненная «франками» беспощадная резня всех «нехристей» при освобождении от «ига агарян» Иерусалима оказалась в итоге не просто крайним проявлением варварской жестокости, но и величайшей глупостью. Невиданное и неслыханное возмущение, охватившее при известии о иерусалимской бойне весь арабский, да и вообще — весь мусульманский мир, «дар-аль-ислам», отразилось в преисполненной гнева поэме писавшего на арабском языке персидского (а с современной точки зрения — иракского) историка и стихотворца Абуль Музаффара Мухаммеда аль-Абиварди, содержащей, между прочим, следующие проникновенные строки:
«Мы мешали кровь с текущими слезами, и в нас не осталось места для жалости.
Лить слезы — худшее орудие мужчины, когда мечи ворошат угли войны.
Сыны ислама, позади вас битвы, в которых головы падают к ногам.
Смеете ли вы спать в благословенной тени безопасности, где жизнь так же нежна, как цветок орхидеи? (…)
Пока ваши сирийские братья могут спать только на спинах своих коней или в животах стервятников.
Должны ли чужеземцы богатеть на нашем бесславии, пока вы ведете приятную жизнь, как люди, чей мир в мире?
Когда пролита кровь, когда красивые девушки вынуждены от стыда закрывать лица руками.
Когда белые острия мечей красны от крови, и наконечники копий покрыты бурыми пятнами…»
РАЗДЕЛ III.
ПУТЬ К «РОГАМ ХИТТИНА»
На заметку уважаемым читателям
Сэр Стивен Рансиман указывал в предисловии ко второму тому своего фундаментального труда о Крестовых походах на то, что главной темой данного тома является война, ибо война была основой и фоном жизни в государствах «пилигримов» — война была постоянным состоянием, повседневностью, буднями и праздниками, война была всегда, повсюду и везде. Сказанное маститым британским историком в полной мере относится к последующим пяти главам настоящего раздела нашего правдивого повествования. Однако всегда, повсюду и везде была не только война, но и политика, продолжение войны иными средствами, осуществлявшаяся, во всяком случае, ромеями-«византийцами», причем с высочайшим дипломатическим мастерством, достойным войти в учебник. Однако не сдавался и не ослаблял своих усилий и Багдад, да и Каир, чьи могущество и влияние были сведены на нет молниеносным, подобным появлению на небосводе ярчайшей кометы, взлетом доблестного Саладина, по-прежнему принадлежал к числу держав, без устали пекущихся о том, чтобы возвращенный «франками» в лоно Христианского мира Иерусалим вновь стал мусульманским Аль-Кудсом, а «Заморское королевство» крестоносцев навсегда исчезло с политической карты Ближнего Востока. С другой стороны, «маленькое, да удаленькое» королевство крестоносцев на протяжении десятилетий поддерживало тесные отношения с мусульманским Дамаском — исторический факт, убедительно доказывающий, как быстро непримиримо-враждебный мусульманам крестоносный дух сменился, под жаркими лучами «левантийского» солнца, духом куда большей умеренности и готовности к разумным компромиссам. Однако в наибольшей степени сохраняются в коллективной памяти человечества великие солисты этой ближневосточной «военной оперы». Какая впечатляющая галерея сильных и хитрых властителей, какой богатый ассортимент отпетых мошенников и авантюристов, какое созвездие властолюбивых и привлекательных женщин, какая феерия скандалов, интриг, отравлений, измен! Можно описывать историю основанных крестоносцами в «Утремере» государств под самыми разными углами зрения, но, какой бы аспект ни интересовал исследователя и описателя в первую очередь, эта история никогда не будет скучной, но всегда чрезвычайно интересной, захватывающей, а не просто занимательной. Автор настоящего правдивого повествования надеется, что ему удалось хотя бы в общих чертах и контурах обрисовать кавалькаду исторических персонажей и событий, которая пронесется перед уважаемым читателям на следующих страницах данного скромного труда.
Окрыляемый этой надеждой, автор говорит читателю: «Что ж, в добрый час и в добрый путь!»
Глава пятая.
СОЮЗЫ, ВОЙНЫ И СКАНДАЛЫ
О похвале новому рыцарству. Иерусалим под властью Балдуина II и Фулька Анжуйского.
Граф Эдесский верхом на ослице — Балдуин II — последний «крестоносец первого призыва» — Эдесская афера с бородой -…и два кровавых жертвоприношения в Халебе — Венецианцы покоряют метрополию Карфагена — Из военного дневника Балдуина II — Появление Фулька Анжуйского — Король в монашеской рясе — Странноприимница брата Жерара -«Бедная братия Иерусалимского храма» — Монахи в панцирных рубашках — Смерть старого Жослена — Брачный скандал в королевском семействе — Обманутая Алиса — антиохийская брачная афера — Фульк сдается в Монферране — Василевс ромеев в западне — Зенги и «дьявольский» союз Дамаска с Иерусалимом — Долгожданный мир после сорока лет войны — Печальный конец Христианской Эдессы — Нелепая гибель «Кровавого» — На лезвии бритвы
1.Граф Эдесский верхом на ослице
15 сентября 1122 года граф Жоселин, или Жослен, де Куртенэ, сеньор Турбесселя и Эдессы, неподалеку от Саруджа сошелся на поле брани с тюркским войском под предводительством правителя Ханзита по имени Нуруддевле Балак бен Бахрам из огузского рода Артукогуллары, бывшего властителя Саруджа.
Несмотря на многократное численное превосходство противника, Жослен, в духе старых добрых «франкских» традиций, решил атаковать сельджуков.
«Пусть каждый рубит нехристей сплеча,
Чтоб не сложили песен злых про нас.
За нас Господь — мы правы, враг не прав».
(«Песнь о Роланде»).
В итоге «латинский» сеньор, после того, как многочасовой грозовой ливень превратил поле боя в море грязи, а броненосных тяжелых конников «франков» — в почти неподвижных статистов, попал в плен к туркменам со всей своей свитой. Хотя Балак проявил готовность отпустить своего знатного пленника в обмен на возврат туркам Эдессы, Жослен отказался от этого предложения, сочтя его порухой своей чести. За свою несговорчивость знатный «латинский» рыцарь был отконвоирован турками в Харпут («Молочную Крепость», расположенную на территории современной восточной Анатолии) и посажен под замок в одной из башен тамошней цитадели.
Этот досадный казус побудил «франкского» короля Иерусалима Балдуина II де Бура, выехать в Эдессу, чтобы позаботиться о поддержании порядка в этом «франкском» графстве, столь внезапно ставшем «беспризорным». Король Святого Града назначил местоблюстителем плененного турками Жослена монаха Готфрида, или Годфруа, после чего отправился на вооруженную рекогносцировку (или, если угодно, разведывательную операцию) в северо-восточную область графства Эдесского. 18 апреля 1123 года Балдуин II расположился лагерем близ Гаргара на берегу Евфрата. На следующее утро король, беззаботно отправившийся на соколиную охоту, попал в засаду и был пленен отрядом туркменских, или туркоманских, конников. И вскоре Балдуин II, подобно Жослену де Куртенэ, оказался пленником Балака, томящимся в харпутской цитадели. В очередной раз (как и ранее, в 1104 году) ему пришлось томиться в том же самом узилище, что и его кузен Жослен, которого он отправился освобождать.
Условия заключения, похоже, были вполне сносными. Оба «франкских» сеньора были достойны солидного выкупа, и потому «неверные» обращались с ними неплохо и не слишком ограничивали в общении с внешним миром. Во всяком случае, им удалось, вступив в контакт с местным армянским крестьянином, отправить его с тайным посланием в Эдессу, поручив проинформировать тамошних «франков» о том, что их сеньоры томятся в заключении у турок.
Поскольку Балдуин II и Жослен пользовались в графстве Эдесса немалой популярностью, там вскоре нашлись пятьдесят молодых армян, готовых рискнуть жизнью ради освобождения обоих знатных пленников. Храбрецы переоделись монахами, торговцами и нищими, добрались до Харпута и, под предлогом доставки прошения тамошнему наместнику, добились доступа в цитадель.
Воодушевленные таким везением и столь явным благоволением небес, отважные армяне, согласно живому повествованию хрониста Фульхерия Шартрского, забыв всякий страх, без промедления извлекли свои ножи, спрятанные под одеждой и быстрее, чем об этом можно рассказать, закололи начальника караула, беззаботно игравшего в шахматы с одним из этих преданных «франкским» узникам армян. После чего поторопились подавить всякое сопротивление. Звучали громкие крики, внутри и снаружи цитадели царило полное смятение. Король Иерусалима, Жослен и другие пленные «франки» были освобождены из темницы. Некоторые из освобожденных узников, еще с цепями на ногах, взобрались по приставленным лестницам на стену, установили на самом верху цитадели Христианский стяг (видимо, импровизированный или предусмотрительно прихваченный с собой освободителями) и таким образом продемонстрировали всем и каждому, что власть переменилась.
Это была самая настоящая специальная операция, великолепно спланированная и успешно осуществленная. Тем не менее, ситуация, в которой оказались освободители и освобожденные, явно не располагала их к надежде на спасение и благополучный исход дерзкого предприятия. Ибо турки окружили крепость, а Балак, серьезно озабоченный судьбой красавиц своего размещенного в цитадели многочисленного гарема, поклялся бородой пророка, что жестоко отомстит коварным диверсантам.
Балдуин II и Жослен не предавались напрасным иллюзиям. Они освободились от цепей, но сидели в мышеловке. Если верить хронике Фульхерия, кузены долго обдумывали свое положение, пока не нашли представлявшийся им единственным выход. Жослену, прекрасно знакомому со всеми хитростями, уловками, свычаями и обычаями Востока, предстояло попытаться тайком выбраться из осажденной сельджуками крепости и добраться до ближайшего опорного пункта христиан, чтобы оттуда собрать «франкскую» рать для снятия осады с Харпута. Его попытка оказалась успешной. Жослену и трем его армянским спутникам, в сердцах которых страх царил не в меньшей степени, чем мужество, несмотря на яркий свет луны, заливавший всю округу, удалось пробраться незамеченными через турецкие линии.
После чего Жослен с двумя спутниками (третьего они отослали обратно ив Харпут к Балдуину II известить того о начальном успехе своего побега) пустились в опасный путь по вражеской территории, снабженные двумя бурдюками с вином и небольшим запасом вяленого мяса, предпочитая продвигаться не при свете дня, а под покровом ночной темноты. Наконец беглецы, изорвав в пути платье и обувь, почти босые, с трудом добрались до Евфрата. Их поиски челна, в котором можно бы было переправиться через полноводную реку, оказались напрасными. Поскольку сеньор Жослен не умел плавать, его спутникам осталось лишь одно — надуть опустошенные ими к тому времени винные бурдюки и перевезти графа де Куртенэ через Евфрат на этой импровизированной надувной лодке.
Когда беглецы наконец выбрались на берег, сеньор Эдессы едва мог дышать. Если верить явно увлеченному своим собственным повествованием о случившемся капеллану Фульхерию, безмерно усталый Жослен решил, прежде чем продолжить путь, дать отдохновение своим утомленным пережитыми им тяготами членам. Простершись на земле под ореховым деревом, он укрылся ветками и хворостом. Одного из своих спутников граф отправил на поиски хлеба насущного. Посланный встретил армянского поселянина с грузом смокв — инжира — и винограда, подозвал его и отвел к своему лежавшему под орешиной господину.
И тут произошло одно из удивительных чудес, явно окрылившее перо хрониста Фульхерия на описание этой истории. Армянский крестьянин узнал графа, однажды подавшего ему милостыню, пал к его ногам и воскликнул: «Привет тебе, о благородный господин!». Жослен поначалу перепугался, но затем проникся к поселянину доверием и рассказал ему об опасностях, перенесенных им и его спутниками. Крестьянин же, не колеблясь, вызвался доставить его неузнанным, под видом своего едущего на рынок земляка, в Турбессель.
Поселянин, собрав в дорогу всю свою семью, состоявшую из жены, маленькой дочери и двух братьев, посадил графа Эдесского на свою ослицу. Хитроумный, как и все армяне, он, для довершения маскарада, дал ему везти свою грудную дочь. И маленькая прямо-таки ветхозаветная, библейская семейная процессия неторопливо двинулась через кишащую конными патрулями туркоманов местность в спасительный Турбессель.
Похоже, гордый рыцарь Жослен де Куртенэ с достоинством перенес совсем не подобающую его рыцарскому званию поездку на ослице. И лишь в моменты, когда девочка-младенец, которую он вез, разражалась жалобным плачем, требуя материнского молока, графом явно овладевало беспокойство, ибо (как позволил себе слегка пошутить всегда весьма серьезный хронист Фульхерий) в его груди, увы, не было ни капли молока, да и искусству утихомиривать детей нежными ласками суровый воин не был обучен. Однако хитрый армянский крестьянин по-прежнему настаивал на продолжении комедии, пока странники не добрались наконец до Турбесселя. Там граф Эдесский щедро отблагодарил своего находчивого спасителя денежным подарком и повозкой, запряженной быками, отпустив его с миром в отличном расположении духа.
В Турбесселе граф встретил не только свою супругу, но и многих своих рыцарей, приветствовавших его возвращение с тем большей радостью, что считали своего господина давно погибшим. Жослен, как и обещал Балдуину II, не замедлил собрать войско, дабы снять осаду с Харпута и вызволить короля Иерусалимского. Однако его выступление в поход было предупреждено поступившим донесением о падении харпутской цитадели, под которую турецкие саперы успешно подвели подкоп, и о повторном пленении короля Балдуина II Балаком.
Данное известие прозвучало, как гром среди ясного неба, но все-таки у этой истории был счастливый конец. 6 мая 1124 года Балак был сражен шальной (?) стрелой, выпущенной его же единоверцем-«муслимом». А преемник Балака, эмир Тимурташ, великодушно выпустил своего венценосного «франкского» пленника на волю за выкуп в размере восьмидесяти тысяч динариев, из которых двадцать тысяч были уплачены сразу, авансом, остальную же сумму договорились выплатить в рассрочку, равными частями. Таким же благородным, как и это свидетельство доверия, была и процедура освобождения. С Балдуина II сняли кандалы, после чего он был любезно и учтиво принят Тимурташем, пригласившим короля разделить с ним трапезу. После пира эмир, подарив Балдуину одеяние, достойное короля, «золотую» (вероятно, расшитую золотом) шапку и богато украшенные сапоги, вернул ему в целости и сохранности дорогого коня, на котором король ехал в день своего пленения.
2.Балдуин II — последний «крестоносец первого призыва»
Когда король Иерусалима Балдуин II де Бур, в августе памятного 1124 года, наконец, обрел желанную свободу, ему было почти шестьдесят лет от роду. Этот заслуженный ветеран, достойный представитель первого поколения крестоносцев, провоевал на тот момент вот уже двадцать восемь лет за победу Креста Христова в Земле Воплощения. И лишь дважды — во времена пленения короля Святого Града «нехристями» — Бог и судьба даровали ему сравнительно недолгие передышки — периоды отдохновения от ратных и государственных трудов (если, конечно, можно так назвать пребывание в турецких темницах).
Автору настоящего правдивого повествования представляется нелишним кратко напомнить своим уважаемым читателям важнейшие этапы жизненного пути и военно-политической карьеры этого доблестного «воина Христова».
Балдуин (или Бодуэн) де Ретель и де Бур (ле Бур, де Бург, Ле Бург, Бургский, Буржский), родом из Арденнской области, породненный, если верить хроникам, через свою мать, с семейством герцога Нижней Лотарингии (хотя документальных подтверждений этого родства пока что найдено не было), принадлежал к числу «вооруженных паломников первого призыва». Летом 1096 года он присоединился к возглавленному Готфридом Бульонским — будущим предшественником Балдуина де Бура на посту правителя Иерусалима и Заступника Святого Живоносного Гроба Господня —лотарингскому контингенту Великой «армии Бога». Знатный, но безземельный Балдуин не входил в руководящий круг «рати Творца», состоявший из владетельных государей, однако часто проявлял себя наилучшим образом там и тогда, где и когда возникала необходимость решать сложные и ответственные задачи.
В качестве доверенного лица Готфрида Балдуин де Бур руководил делегацией, направленной герцогом ко двору василевса ромеев Алексея Комнина во Второй Рим — Константинополь. Вместе со своим кузеном Балдуином Булонским — младшим братом Готфрида Бульонского, будущим первым графом Эдесским и первым королем Иерусалимским — Балдуин де Бур участвовал в киликийском и армянском походах «франков». По пути в Иерусалим Балдуин де Бур, на пару с норманном Танкредом, племянником покорителя Антиохии Боэмунда Тарентского, предводительствовал отборной боевой группой, вступившей, в качестве передового отряда «рати Господа», под колокольный звон, в Вифлеем. После освобождения Иерусалима от «агарянского ига» со всеми последующими эксцессами, Балдуин де Бур выполнял в Антиохии функции связного между Балдуином Эдесским и князем Антиохийским Боэмундом.
Когда граф Балдуин Булонский и Эдесский был в сентябре 1100 года, в связи с кончиной своего старшего брата Готфрида Бульонского, вызван в Иерусалим и там провозглашен первым королем Святого Града, Балдуин де Бур стал регентом-правителем графства Эдесса. Он храбро и умело защищал переданное ему в управление графство от «неверных», старался, вступив в брак с Морфией, дочерью армянского князя Мелитины, Мелитены или Малатьи, Гавриила, снискать благосклонность армян (что, впрочем, нисколько не мешало ему обдирать их, как липку), и добился таких заслуг в деле сохранения восточнохристианских общин между Евфратом и Балихом, что армянский хронист Матевос, или Матфей, Эдесский упоминал имя Балдуина неизменно с величайшим благоговением, так сказать, коленопреклоненно. В этот период жизни Балдуина де Бура наладилось его тесное партнерство со своим кузеном Жосленом — неимущим сыном многодетного графа де Куртенэ, прибывшим в Землю Воплощения Господа Иисуса Христа вскоре после 1100 года и зарекомендовавшим себя так хорошо, что по прошествии недолгого времени он получил в управление крепость Турбессель с округой и все расположенные к западу от Евфрата области графства Эдесса — аванпоста «франков» на Ближнем Востоке.
Как известно, Балдуин и Жослен попали в турецкий плен в битве на реке Балих и снова обрели свободу лишь в 1107 году. Возвратившись в Эдессу, Балдуин де Бур стал одним из первых христианских государей «франкского» Заморья-Утремера, начавших, так сказать, ситуативно, не смущаясь религиозными (или, выражаясь современным языком, идеологическими) соображениями, сотрудничать с «неверными агарянами». Граф-«коллаборационист» заключил союз с турецкими властителями, направленный поначалу против Танкреда, а затем — и против собственного кузена Жослена де Куртенэ, которого Балдуин в 1112 году пленил и ненадолго подверг тюремному заключению. Однако Балдуин де Бур держал под контролем и местных «неверных» эмиров, постоянно, не колеблясь, вмешиваясь в межмусульманские распри (чаще всего — к собственной выгоде).
В силу всех перечисленных выше обстоятельств этот прожженный политик «византийского» типа после кончины норманнов Боэмунда и Танкреда пользовался высочайшим авторитетом, почти равным авторитету его венценосного кузена короля Балдуина Иерусалимского, тем более, что Балдуину де Буру удалось установить дружественные отношения с молодыми «франкскими» сеньорами княжества Антиохии и графства Триполи — Рожером и Понсом.
Когда граф Эдесский Балдуин де Бур — случайно, в силу счастливого стечения обстоятельств или следуя точному расчету, кто знает? — в апреле 1118 года прибыл отпраздновать Пасху Христову в Иерусалим, поспев как раз к похоронам короля Святого Града Балдуина I Булонского, упокоившегося в Храме Гроба Господня рядом с Готфридом Бульонским, сразу же образовалась партия, предложившая его — в противовес возвратившемуся из «Заморья» на Христианский Запад Евстахию, или Эсташу, Булонскому (младшему брату Балдуина Булонского, считавшемуся по всем статьям правомочным наследником Иерусалимского королевского престола), в короли Иерусалима (и тем самым — всей Святой Земли).
Самым первым и самым влиятельным сторонником призвания Балдуина де Бура на Иерусалимский королевский престол был его «дражайший кузен» Жослен де Куртенэ, ставший в 1113 году сеньором Тиверии, или Тивериады, получив ее в лен от короля Иерусалима Балдуина I Булонского. Поддержав кандидатуру графа Эдесского, Жослен, как всегда, руководствовался трезвым расчетом. Он надеялся, усадив своего кузена, графа Эдесского, на Иерусалимский королевский трон, занять ставшее в этом случае вакантным место правителя армянского графства Эдессы. Ибо кто бы лучше подходил на роль нового графа Эдессы, чем он, Жослен де Куртенэ, как-никак проведший там десять лет своей бурной жизни, досконально изучив не только Эдессу и эдесситов, но и прекрасно разбираясь во всех проблемах этой частью христианской, частью — мусульманской территории?
Благодаря ли проведенной Жосленом «подготовительной работе» или нет, расчет сеньора де Куртенэ всецело оправдался. Когда «латинский» патриарх Святого Града Арнульф в Пасхальное воскресенья 1118 года, 14 апреля, торжественно короновал Балдуина де Бура вторым по счету «франкским» королем Иерусалима, Жослен де Куртенэ стал графом Эдессы. Его «дражайший кузен», новый король Иерусалима Балдуин II, не мешкая, отблагодарил Жослена за все оказанные тем бескорыстные услуги.
3.Эдесская афера с бородой
Несмотря на разного рода толки, шедшие вокруг избрания Балдуина де Бура королем Иерусалима, в итоге оказалось, что рыцарство Иерусалимского королевство сделало правильный выбор. Хотя Балдуин II в телесном и духовном плане был совсем иным человеком, чем его предшественник Балдуин I, он не уступал ему ни в весе, ни во влиянии, ни в успешности.
Балдуин II, подобно Балдуину I, вполне соответствовал тогдашним представлениям о мужской красоте. Он был, хотя и на ширину ладони ниже ростом своего предшественника, но, тем не менее, выше людей среднего роста. Архиепископ-хронист Гийом Тирский, которому позднейшие историки должны быть благодарны за описание внешности нового короля Святого Града, подчеркивает соразмерность его телосложения. Размеры его членов настолько соответствовали его росту, что ни один из них нисколько не отклонялся от гармонии целого. Если верить Гийому, король обладал запоминающимся выразительным лицом и здоровым цветом кожи. Волосы Балдуина II были белокурыми, но рано поседели. Его подбородок и шею покрывала негустая седая борода — ведь он был уже немолод.
Разумеется, этот второй по счету король Иерусалима владел суровым военным ремеслом не хуже первого. Будь это не так, навряд ли он смог бы с честью выдержать более тридцати лет непрерывной войны за Святую Землю и за армянские передовые позиции «Заморского» королевства. Однако он в большей степени, чем его предшественник, умел властвовать собой. Балдуин II был осторожней, расчетливей и уравновешенней. Избегавший идти ва-банк и разом ставить все на карту, он был трезво мыслящим военачальником, способным подолгу дожидаться счастливого шанса. Как и всей его предшествующей, да и последующей земной жизни, его методам ведения войны нисколько не был присущ харизматический блеск. И потому «латинским» рыцарям Святой Земли, привыкшим к неистовым, всесокрушающим конным атакам, характерным для тактики Балдуина I, понадобилось некоторое время, чтобы приучить себя к методичному маневрированию и разного рода военным уловкам, характерным для осуществляемой Балдуином II стратегии непрямых действий. И вообще, Балдуин де Бур представлялся «франкским» ратоборцам «Утремера» слишком неторопливым, слишком рассудительным, слишком расчетливым и — при всем всячески демонстрируемым новым королем Иерусалима дружелюбии и стремлении быть «ближе к народу», то есть — к своим вассалам — если не скупым, то все же несколько прижимистым, или, если угодно, чрезмерно бережливым. Ибо щедрость — самое королевское изо всех королевских качеств, по представлениям «франкского» рыцарства — явно не относилась к числу сильных сторон нового короля Святого Града.
Даже армянский хронист Матевос, или Матфей, Эдесский, ставивший Балдуину II в заслугу, кроме сильного и устойчивого характера, благородный образ мыслей, скромность и мягкий нрав, полагал, что имеет достаточные основания жаловаться на алчность и сребролюбие этого государя. Он приписывал ему прямо-таки гениальную способность завладевать чужими сокровищами, порицал его ненасытную жажду денег, осуждая его — в полном соответствии с претензиями привыкших к щедрости Балдуина I «франкских» баронов — за недостаток великодушия (понимай — ярко выраженную скупость).
Неустанно стремясь к пополнению своей вечно недостаточно, по его мнению, наполненной сокровищницы второй по счету король Иерусалима Балдуин, при всей трезвости своего образа мыслей, напрягал всю свою фантазию, прибегая порой к прямо-таки шутовским приемам. Как-то раз, когда в расположенных на левом берегу Евфрата областях графства Эдесса после нескольких тюркских набегов воцарилась жестокая нужда, в то время как Турбессель с прилегающими землями не пострадали, но не проявили никакой готовности оказать помощь пострадавшим от турок районам, Балдуин распустил слухи о том, что якобы лежит на смертном одре. Эффект не заставил себя ожидать — «дражайший кузен» Жослен де Куртенэ, надеявшийся стать наследником умершего графа Эдесского, поспешил в Эдессу, где и застал Балдуина живым и здоровым. Чудесно исцеленный от смертельного недуга бросил прибывшего заменить его на эдесском престоле кузена в темницу, где и продержал его до тех пор, пока не добился от пленника клятвенного обещания незамедлительно оказать помощь бедствующему Левобережью Евфрата. Свои же собственные денежки граф Балдуин попридержал…
Пожалуй, ни одна история Крестовых походов не обходится без оставленного архиепископом Гийомом Тирским в назидание современникам и потомству сообщения о комедии с бородой, разыгравшейся также на эдесской «сцене». В 1102 году, вскоре после своего бракосочетания с армянской княжной Морфией, Балдуин Эдесский с сокрушенным видом сообщил своему свежеиспеченному тестю князю Гавриилу Мелитинскому, что задолжал своим рыцарям не менее тридцати тысяч динариев и поклялся пожертвовать своей холеной бородой, если не ему не удастся в ближайшее время вернуть долг. Престарелый правитель Мелитины пришел от этой горестной вести в ужас, ибо ему, как и всем тогдашним армянам, да и вообще восточным людям (независимо от вероисповедания), ухоженная борода представлялась символом мужского достоинства (если не мужского превосходства), лишиться которого ему не пришло бы в голову даже в самом кошмарном сне. Когда же к графу в присутствии легковерного Гавриила, в довершение всего, явились и мнимые «заимодавцы» (заблаговременно предупрежденные своим хитроумным сеньором о задуманной им афере), громогласно потребовавшие немедленного острижения бороды своего «должника», обведенный вокруг пальца простодушный Гавриил поторопился выдать своему любимому зятьку требуемую кругленькую сумму, чтобы избавить того от публичного позора брадобрития (неминуемо отразившегося бы и на его, почтенного князя Гавриила, репутации).
Даже если эта история — всего лишь выдумка, она не только ярко свидетельствует о постоянной нужде Балдуина де Бура в «презренном металле», но и о его склонности ко всякого рода мошенническим проделкам и уловкам, направленным на удовлетворение этой нужды любыми, даже самыми предосудительными, средствами. При общении с другими людьми — прежде всего, людьми восточными, причем неважно, мусульманами или «левантийскими» христианами, он проявлял не меньшее дипломатическое искусство, чем его венценосный предшественник. Подобно Балдуину I, его преемник Балдуин II не скупился на впечатлявшие их красивые, внешне великодушные жесты. И потому не представляется случайным тот факт, что сельджукский эмир Тимурташ со столь явно проявленным благородством и великодушием отпустил плененного им Балдуина на волю. Ибо именно этот прижимистый, корыстолюбивый, скупой, постоянно торгующийся, Балдуин несколькими годами ранее освободил Тимурташа от уплаты причитающейся ему, Балдуину, дани. Эта перспективная инвестиция окупилась, в соответствии с ожиданиями расчетливого короля Иерусалима.
Вообще же Балдуин II представляется, прежде всего, разумным, хотя и не гениальным, добросовестным, умеренным, рачительным хозяином, человеком среднего уровня и среднего формата. Он был гибким и упорным одновременно, стремившимся соблюдать меру во всем, не страдавшим склонностью к внезапным решениям и озарениям, но решительным в критических ситуациях, жестоким по системе, но не чрезмерно. Вполне склонный к простым, незатейливым шуткам, он, тем не менее, старался сохранять серьезный вид и вести себя скромно, одеваясь неброско (в отличие от всегда пышно разодетого Балдуина I).
Если верить уважительным сообщениям христианских хронистов, второй король Балдуин был столь благочестивым и усердным молитвенником, что от ежедневных коленопреклоненных молитв у него на коленях образовались мозоли. Когда преследуемый всю свою жизнь скандалами и подозреваемый во многих грехах иерусалимский патриарх Арнульф скончался через две недели после коронации Балдуина II, новый король назначил преемником умершего первоиерарха пикардийского священника Гормон (д)а из Пикиньи, сочетавшего в себе практические способности Арнульфа с поистине святым образом жизни и быстро восстановившего ослабленные при Арнульфе связи между Церквами Иерусалима и Рима на Тибре.
В своей частной жизни король Иерусалима Балдуин II также стремился к полному порядку. Его брак с армянкой Морфией, дочерью обманутого Балдуином князя Гавриила Мелитинского, был поистине безупречным, хотя она рожала своему венценосному супругу только дочерей, так и не подарив ему желанного наследника. «Венерины утехи», царившие при иерусалимском дворе Балдуина I (по крайней мере, в коротких, приходившихся на зимние время, перерывах между военными действиями), при Балдуине II уступили место разумной умеренности и благовоспитанности. Что стало еще одной причиной, по которой столь благонамеренный и высоконравственный второй по счету король Иерусалима Балдуин стал предметом восхвалений современных ему хронистов монашеского звания.
4…и два кровавых жертвоприношения в Халебе
Уже через год после своей коронации Балдуин де Бур получил возможность поступить по-королевски в полном смысле слова.
Неджмеддину Иль-Гази (Ильгази) бен Артуку — мусульманскому князю из рода Артукогуллары (а, по-«франкски» — Артукидов или Ортакидов), дяде упоминавшегося выше Балака, правившему, через своих представителей, Аль-Кудсом до его захвата в 1098 году войсками Каирского халифата Фатимидов, удалось, после смерти сельджукского султана Мухаммеда Таппара, вступить в коалицию с «агарянскими» правителями Шейзара (или Шайзара) и Дамаска. Объединенная рать трех союзников-«измаильтян», численностью якобы в сорок тысяч воинов, в середине июня 1119 года перешла Евфрат и расположилась лагерем близ Халеба-Алеппо, дожидаясь подхода подкреплений, дабы потом общими силами напасть на «франкскую» Антиохию. Король Святого Града Балдуин II, извещенный гонцами о грозящей опасности, обещал немедленно выступить на помощь «Невесте Сирии», однако убедительно просил князя Рожера Антиохийского, чей неукротимый темперамент был ему хорошо известен, вплоть до подхода королевской рати не проявлять никакой собственной инициативы. Совет Балдуина II был в высшей степени разумным. Жаль только, что молодой норманнский князь Антиохии ему не последовал.
Нетерпеливый, думающий лишь о собственной чести и славе, Рожер, вопреки совету Балдуина II, не дожидаясь подхода иерусалимского войска, сам, в одиночку, выступил навстречу «сарацинам», хотя антиохийская рать насчитывала всего лишь семьсот конных и четыре тысячи пеших воинов. Антиохийский князь расположился лагерем на восточном краю Сармедской равнины. Там он задумал выждать, чтобы, по прибытии шедших к нему на помощь объединенных «франкских» ратей Иерусалима и Триполи, дать бой неприятелю. Однако хитроумный Иль-Гази, извещенный своими переодетыми соглядатаями о передвижениях и намерениях антиохийских норманнов, разгадал их немудреный, план, слишком прозрачный для его проницательного ума. Едва продрав глаза утром 28 июня, ратники Рожера Антиохийского обнаружили, что за ночь оказались окруженными численно превосходящими силами мусульман.
«Блеск лат, щитов и шлемов бьет в глаза,
Лес копий и значков над долом встал.
Языческих полков не сосчитать.
Куда ни кинешь взор — повсюду враг.»
(«Песнь о Роланде»).
Несмотря на свое непростительное легкомыслие, Рожер был достаточно опытным воином, чтобы понять: у него очень немного шансов на выживание. Единственным выходом было прорвать кольцо окружения и попытаться пробиться назад в Антиохию. Хронисты подчеркивают, что князь Рожер спокойно и тщательно, бед лишней спешки, добросовестно подготовил задуманный им прорыв из окружения, предварив его, в духе того времени классического религиозного самосознания, проникновенной проповедью, мессой, исповедью и отпущением грехов, не упустив ничего из того, что полагалось в подобных случаях. Однако все было напрасно. Окруженное значительно превосходящими «франков» численностью турецкими конниками и лучниками, почти все антиохийское войско, осененное гордо поднятыми боевыми знаменами, овеянными славой былых побед, было перебито или пленено «неверными». Удалось вырваться из смертоносного кольца не более чем сотне норманнских рыцарей.
Молодой антиохийский князь Рожер также пал жертвой своего невероятного легкомыслия. Он был убит в рукопашной схватке, смертельно раненый турецкими мечами в грудь и в шею. Согласно записям клириков-хронистов, князь Антиохии «изронил душу из тела» (выражаясь языком безымянного автора «Слова о полку Игореве») у подножия усыпанного самоцветами Креста, запятнав (или, точнее, освятив) его своей кровью, пролитой за Христа и Христианство. В таком окровавленном виде Крест и попал в руки «неверных». Своей мученической кончиной Рожер искупил не только свой военный просчет, но и свои прелюбодейные привычки, за которые его особенно осуждал благочестивый Фульхерий Шартрский.
Выиграв эту битву, вошедшую в историю «вооруженных паломничеств» в Землю Воплощения под зловещим названием «битвы на Кровавом поле» (по-латыни — «ager sanguinis»), «сарацины» учинили на действительно залитом кровью поле брани жесточайшую резню, представляющуюся форменной кровавой вакханалией (даже если поверить только половине имеющейся в нашем распоряжении информации о масштабах бойни). Победоносные туркмены, разделив плененных и обезоруженных ими христиан на группы по двести-триста человек, погнали их, под палящими лучами летнего солнца, в виноградники Сармеды, где подвергли их мукам жажды. Чтобы сделать муки пленных «многобожников» невыносимыми, «агаряне» поставили перед связанными между собой веревками голыми или полуголыми рыцарями кувшины, полные воды. После чего принялись методично рубить мечами пленных «троебожников», пытавшихся, обезумев от лютого жжения в иссохших внутренностях, добраться до кувшинов. Те же «франки», которые устояли перед искушением и побороли в себе чувство жажды, были отданы жестокосердным Иль-Гази на растерзание кровожадной черни города Халеба, замучившей «франков» до смерти самыми изощренными и замысловатыми способами.
Однако увлеченность победоносных «агарян» кровавою расправой с побежденными «латинянами», вкупе с последовавшим за истреблением «многобожников» многодневным пиром победителей, спасли Антиохию, потерявшую на «поле битвы роковом» почти все свое воинство и оставшуюся практически беззащитной перед лицом свирепого и беспощадного врага. Оставшийся в столице Христианской Сирии антиохийский патриарх Бернар воспользовался передышкой, данной «латинянам» затянувшимся на несколько дней победным пиршеством триумфатора Иль-Гази, для занятия крепостных стен и башен наскоро вооруженным гражданским ополчением. При виде воинов на стенах и на башнях появившиеся под Антиохией тюркские разъезды сообщили своему начальству, что у города имеются защитники. «Неверные» не решились на штурм столицы «франкской» Сирии, ограничившись разграблением и сожжением неукрепленных и незащищенных городских предместий.
В первые дни августа в Антиохию прибыл Балдуин II во главе войск Иерусалимского королевства, а вслед за ним — граф Понс Триполийский (Трипольский, Триполитанский), со своей вспомогательной ратью. Население Антиохии во главе с мужественным «латинским» патриархом Бернаром и недавно овдовевшей княгиней Сесилью, или Цецилией (сестрой Балдуина Иерусалимского), приветствовало прибытие короля Святого Града и его триполитанского вассала Крестными ходами и колокольным звоном. Король-спаситель поспешил сразу же воспользоваться ситуацией. После благодарственного молебна в кафедральном соборе Антиохии Балдуин II в экстренном порядке женил холостых сеньоров из своей свиты на вдовах только что павших на поле брани с «сарацинами» норманнских рыцарей. Затем король Святого Града, не мешкая, назначил сам себя регентом Антиохии, вступив в правление «осиротевшим» княжеством от имени несовершеннолетнего сына доблестно павшего князя Рожера — маленького Боэмунда, проживавшего на тот момент за пределами «Земли Обетования», в Южной Италии. После чего во главе объединенного «франкского» войска дал бой рати Иль-Гази, успевшего к тому времени протрезветь.
«Пред вами враг, чей нрав труслив и подл,
В чьей вере правды нету ни на грош…»
(«Песнь о Роланде»).
В кровавой битве при Тель-Даните Балдуину II удалось, хотя и не разбить наголову «измаильтян», но вынудить их отступить в Халеб-Алеппо.
Победа досталась королю Иерусалима и правителю Антиохии дорогой ценой. Несмотря на свое поражение, турки снова захватили в плен немало «франков», которых погнали в Халеб, словно скот, на убой. По прибытии подконвойных «троебожников» в Алеппо, тамошнее «мирное население» снова дало волю своим затаенным кровожадным инстинктам, учинив повторную вакханалию убийств. Причем в резне собственноручно приняли участие не только рядовые «сарацины», но и мусульманские военачальники, разъяренные тем, что после своей блестящей победы на «Кровавом поле» — «ager sanguinis» — получили от «франков» при Тель-Даните «добрую зарубку на память» (как сказал бы Николай Васильевич Гоголь). И многим Христианским рыцарям выпала честь пасть от рук «сарацинских» предводителей. Так, сельджукский атабек Дамаска Захир ад-Дин Сайф аль-Ислам Тугтегин (Тогтекин) ибн Абдулла, собственноручно зарубил престарелого Робера де Саона (по прозвищу «Прокаженный»), хотя это удовольствие стоило ему десяти тысяч динариев (такова была сумма выкупа за убитого Тугтегином старика, уже выторгованная к тому времени более расчетливым Иль-Гази в ходе переговоров с «латинянами»). Последние сорок «франкских» пленников были посажены на кол перед воротами халебской цитадели, превращены в живые мишени для упражнений в меткости «агарянских» стрелков из лука, а затем — изрублены и истерзаны в клочья. Мрачное триумфальное шествие с отрубленными головами «многобожников», насаженными на копья, завершило это второе халебское кровавое человеческое жертвоприношение, которым мусульмане утешились и отомстили за свое тяжелое поражение, последовавшее за блестящей победой.
После такого взрыва обоюдно распаленных страстей война распалась на ряд отдельных мелких операций и боев местного значения, не принесших большой пользы ни «правоверным», ни «неверным». Балдуин II неустанно преследовал «агарян», но не сближался с ними, всегда оставаясь на безопасном для себя расстоянии, нависая над врагом, но не давая врагу завлечь себя в ловушку. Король Святого Града предпочитал не рисковать, ограничиваясь методичной демонстрацией неприятелю восстановленной боеспособности и ударной мощи Христианских ратей. По прошествии двух лет маневренной войны долготерпеливый король Иерусалимский смог наконец пожать плоды своей непривычной для арабов и туркменов тактики. Сын Иль-Гази (умершего к тому времени после неудачного похода на Грузию и поражения, нанесенного ему православным грузинским царем Давидом Строителем) заключил с «франками» мир. Довоенное положение, «status quo ante bellum» было восстановлено.
Балдуин II выиграл эту «шахматную партию». Мусульмане на какое-то время оставили его в покое. Жители Иерусалимского королевства и владений его Христианских вассалов могли теперь спать спокойно. Государства, основанные крестоносцами в Святой Земле, в очередной раз продемонстрировали и доказали «неверным» свою силу и солидарность.
И даже за время, проведенное Балдуином II в турецком плену, ничего в этом плане не изменилось.
5.Венецианцы покоряют метрополию Карфагена
Положение «Утремера» нисколько не ухудшилось. Совсем напротив! Местоблюстители престола Иерусалима, правившие «Заморьем» во время пребывания короля Балдуина II в турецком узилище — сначала сеньор Кесарии Палестинской Эсташ Гарнье, затем — князь Галилейский Гийом де Буре©, оказались вполне способными успешно противостоять мусульманам, надеявшимся воспользоваться неожиданным безвластием, воцарившимся, как им казалось, в Иерусалиме и Эдессе. Они отразили как нападения египетских измаилитов на Яффу и на Святой Град, так и нападения турок-суннитов на Антиохию, а затем перешли в контрнаступление и овладели Тиром — древним финикийским торговым портом, одной из наиболее оживленных, укрепленных и безопасных гаваней на побережье Восточного Средиземноморья.
Правда, операция по захвату Тира была основана на давнем плане, разработанном в свое время Балдуином II. Еще в 1119 году король Святого Града отправил в Венецию делегацию, передавшую правителю «царицы Адриатики» — венецианскому дожу, просьбу владыки Иерусалима помочь ему овладеть, с помощью венецианского военного флота, двумя еще остававшимися в руках «неверных» портовыми городами — Аскалоном и Тиром. Венецианцы дали свое принципиальное согласие принять участие в столь богоугодном предприятии, однако не торопились перейти от слов к делу и тянули время, вероятно, надеясь, как это было принято у всякого уважающего себя купца и перевозчика, добиться путем проволочек согласия заказчиков на повышение цены услуги. И лишь в августе 1122 года вышел в море насчитывавший триста кораблей флот самодержавной торговой империи Святого Марка. Но и этот флот не слишком торопился прибыть к побережью Земли Воплощения. Только в конце мая 1123 года венецианская армада, успевшая по дороге на несколько месяцев установить морскую блокаду острова Корфу, прибыла в Акру с примерно пятнадцатью тысячами ратников на борту.
Правда, по прибытии медлительные союзники «франков» (уже переставших надеяться на их появление) в полной мере проявили свои навыки морской войны. Восемнадцать венецианских кораблей, замаскированных под транспортные суда для перевозки мирных паломников в Святую Землю, выманили египетскую эскадру из укрепленной аскалонской гавани в открытое море, где и потопили ее почти полностью. После чего опять начали тянуть время, тратя его на этот раз на переговоры с «франками» о повышении размера оплаты за свою помощь делу Христа и Христианства. И лишь после того, как заместитель правителя Иерусалима Гийом де Буре©, иерусалимский патриарх Гормон и канцлер королевства Паган согласились предоставить венецианцам, от имени пребывавшего в турецком плену короля Святого Града Балдуина II, все привилегии, которые представители республики святого Марка желали получить, включая предоставление им нескольких кварталов Акры и Тира и освобождения их от сборов и податей, скрепив соглашение королевской печатью и торжественной клятвой на Библии, венецианцы соизволили установить морскую блокаду древнего порта-крепости, расположенной на острове близ побережья.
15 февраля 1124 года начались совместные военные действия «франкских» и венецианских «ратников Христа» на суше и на море против Тира — метрополии древнего Карфагена (основанного некогда тирскими выходцами на территории позднейшего Туниса многолетнего соперника античного Рима). В древности Тир на протяжении тринадцати месяцев сопротивлялся осаждавшим его войскам вавилонского царя Навуходоносора II, покорителя столицы Иудеи — Иерусалима. Впоследствии великому античному завоевателю Александру Македонскому удалось овладеть Тиром, лишь построив укрепленную дамбу, соединившую островной город-крепость с азиатским материком. Но на этот раз Тир, обороняемый небольшим турецким гарнизоном, насчитывавшим всего-навсего семьсот воинов, брошенный на произвол судьбы как измаилитским Каиром, так и суннитским Дамаском, продержался лишь пять месяцев. 7 июля обессиленный, голодный «сарацинский» гарнизон взятой измором морской твердыни капитулировал на почетных условиях, выторговав для себя право свободного выхода, а для населения сдавшегося города — сохранность жизни и имущества.
Отныне над главными воротами возвращенного в лоно Христианского мира древнего Тира развевался стяг короля Иерусалимского, со знаменами его союзников — графа Понса Триполийского и дожа Венецианского — по бокам. Для короля Балдуина II, отпущенного турками на волю через семь недель после взятия «латинянами» Тира, оно стало желанным подарком ко дню его освобождения. Ибо теперь крестоносцы окончательно овладели всем средиземноморским побережьем между киликийским Тарсом и палестинским Аскалоном (хотя сам Аскалон по-прежнему оставался во власти египтян), став богаче на богатую безопасную гавань и на мощную крепость. Крепость, почти неприступную (при условии ее надлежащего снабжения по морю).
6.Из военного дневника Балдуина II
Впрочем, покорение Тира не дало королю Балдуину II возможности спокойно почивать на лаврах. Перманентная война с мусульманами продолжалась. Для начала обретший долгожданную свободу король Святого Града решил обмануть благородного эмира Тимурташа, не уступив тому часть обговоренного выкупа за свое освобождение, а именно — города Атареб, Зердану, Азаз, Кафартаб и Джаср, которые обещал вывести из состава антиохийских владений и передать халебскому владыке. Король Иерусалима сообщил своему великодушному освободителю из плена, что он, Балдуин, будучи не полновластным владыкой, а всего лишь регентом Антиохии, управляющим ею от имени малолетнего Боэмунда — сына князя Рожера, павшего в битве на Кровавом поле, был не вправе включать названные города в выкуп (на что ему указали знающие люди), и просил эмира извинить его за допущенную досадную ошибку. И что же? Турецкий эмир снова оказался столь благородным, что, проявив понимание и долготерпение, свойственное умудренным опытом восточным людям, не стал протестовать против этого явного «передергивания карт», да еще задним числом. Видимо, найдя слабое утешение в том, что обогатил, таким образом, свой опыт общения с двоедушными «франками». Ведь негативный опыт — тоже опыт.
После чего возобновилась война — или, если быть точнее, непрекращающаяся череда походов и ответных походов, наступлений и контрнаступлений, не приносивших ощутимых результатов ни одной из противоборствующих сторон и ставших чем-то вроде обычного, привычного, будничного времяпрепровождения. Вот всего лишь несколько важнейших дат и событий из воображаемого «военного дневника» или, если угодно, «журнала боевых действий» короля Балдуина II:
В 1124–1125 годах Заступник Гроба Господня осадил Халеб-Алеппо, но был вынужден снять осаду при приближении к сирийской твердыне сильного «аскара» мосульского атабека Иль-Бурзуки.
В конце мая 1125 года Балдуин поспешил на помощь Зердане, осажденной ратью Иль-Бурзуки. Произошла необычайно кровопролитная битва при Азазе. «Франкам» удалось навязать мусульманам рукопашный бой, ставший для «агарян» ужасающим кровопусканием.
«Прав наш король, а нехристи не правы.
Вершит над ними ныне суд Создатель».
(«Песнь о Роланде»).
Взятая королем Святого Града добыча была столь велика, что дала ему возможность полностью уплатить остаток выкупа за свое освобождение из плена, полностью расплатившись с долготерпеливым и великодушным Тимурташем.
Осенью 1125 года Балдуин II в очередной раз подступил к стенам суннитского Дамаска, но, не взяв его, вернулся восвояси с большими потерями, но снова с богатой добычей. В марте того же года король Иерусалимский совместно с графом Понсом Триполийским захватил крепость Рафанию, преграждавшую «франкам» доступ к долине Бекаа. В октябре Балдуину II пришлось отражать нашествие египетского войска и мосульского «аскара». Вскоре после этого «хашишином»-низаритом был заколот Иль-Бурзуки, личный и заклятый недруг Балдуина. Данный террористический акт принес королю Иерусалима двойную пользу: во-первых, избавил его от опасного и непримиримого врага, во-вторых — привел к возобновлению на некоторое время грызни, интриг, усобиц, распрей, свар между мусульманскими владыками, отвлекавших их от борьбы с «франкскими» анклавами в Святой Земле.
В 1127–1128 годах на границах Иерусалимского королевства царило относительное спокойствие и не велось активных боевых действий. Чему способствовало и переселение в мир иной еще одного опасного врага Христианского «Заморья» — упорного в своей ненависти к «многобожникам» и всегда готового к нанесению контрударов дамасского атабека Тугтегина.
В 1129 году король Святого Града предпринял еще одну попытку захватить Дамаск (действуя на этот раз совместно с иноверцами-«хашишинами»). Однако и поддержка «низаритов» не помогла ему добиться поставленной цели.
Далее хроники содержат сообщения только о незначительных, мелких военных операциях, ничего не менявших в расстановке сил противоборствующих сторон.
Как бы то ни было, древний Тир снова стал христианским. С учетом этого немаловажного для «латинян» приобретения, вполне оправданным представляется мнение, согласно которому годы правления короля Балдуина II стали апогеем успехов западных христиан в борьбе с мусульманами за Землю Воплощения. Хотя уже в 1128 году в Мосуле утвердился мусульманский полководец, проявивший себя впоследствии как один из самых хладнокровных, хитроумных, коварных и энергичных супостатов государств, основанных крестоносцами на Ближнем Востоке. А именно — Имад эд-Дин Зенги, или Занги, двумя годами ранее, еще будучи наместником Багдада, получивший от сельджукского султана Махмуда и от аббасидского халифа аль-Мустаршида поручение перенести «джихад», или «газават» — «священную войну» — на территорию Сирии-«Шама», дабы изгнать оттуда христианских захватчиков.
Впрочем, Имад эд-Дин Зенги, сын сельджукского полководца Ак-Сункура аль-Хаджиба и основатель туркоманской династии Зенгидов, дорос до уровня выдающегося военачальника и дипломата исламского мира, войдя в данном качестве в историю эпохи Крестовых походов, уже после ухода Балдуина II с исторической арены в лучший мир.
7.Появление Фулька Анжуйского
Следует подчеркнуть, что король Балдуин II утвердился в доставшихся ему правах наследства не только в военном плане. Проявив себя как рачительный хозяин своего удела, он снискал себе заслуженную славу и в деле упрочения внутреннего порядка государства крестоносцев в «Заморье». Он стал первым законодателем Иерусалимского королевства и его христианских государств-сателлитов. Так, уже в 1120 году Балдуин на так называемом Наплюзском (Наблусском, от топонима «Неаполь» — греческого названия ветхозаветного города Сихема, современного израильского Шхема) соборе (представлявшем собой в действительности заседание верховного совета важнейших духовных и светских вельмож королевства) добился принятия не менее чем двадцати пяти законодательных решений, предусматривавших, между прочим, наказание за супружескую измену, двоеженство, содомию (как в ту суровую эпоху называли нетрадиционную сексуальную ориентацию) и воровство. К тому же в Наблусе-Неаполе были впервые точно определены и расширены в ущерб господствовавшему до тех пор «праву на самопомощь», или, попросту говоря — «кулачному праву», полномочия и права королевского суда.
Несмотря на свой безупречный образ жизни, Балдуин II не обошелся без некоторых трений и неприятностей с высшим духовенством. Так, например, иерусалимский патриарх Стефан, или Этьен, Лаферт, преемник Гормон (д)а, счел себя достаточно сильным и влиятельным для того, чтобы извлечь из мрака забвения на свет Божий, казалось бы, давно забытое соглашение патриарха Дагобера с Готфридом Бульонским. Однако Стефан почил в 1130 году, сердечно оплаканный на смертном одре королем Балдуином. Он скончался достаточно своевременно для того, чтобы неудобный для королевской власти документ, навязанный Дагобером Готфриду и фактически подчинявший светскую власть власти духовной, был снова благополучно предан забвению. Новый патриарх Гийом де Мессен, избранный церковными иерархами под давлением короля, был совершенно чужд затаенному тщеславию Стефана, и потому ограничился ведением жизни в духе благочестия, боголюбия, милосердия и богоугодной благотворительности, всецело посвятив себя «социальному служению» (выражаясь современным языком). Что совершенно удовлетворяло Балдуина. Аналогичным образом король Иерусалима поступил и в Тире, где он после четырехлетнего конфликта с иерархами помог стать митрополитом своему избраннику — англичанину по имени Уильям (хотя Тир считался духовным филиалом не Иерусалимской, а Антиохийской Церкви).
Однако больше всего неудобств причинил Балдуину тот достойный сожаления факт, что его армянская супруга Морфия никак не могла родить ему законного наследника престола, производя на свет одних только дочерей — Мелисенду, Алису, Годьерну и Жовету, или Йовету. Данное прискорбное обстоятельство вынудило Балдуина гарантировать сохранение власти только что основанной им королевской династией путем выдачи дочерей замуж. Начал Балдуин со второй по старшинству — Алисы (известной также как Галис или Алелисия), выданной им в 1126 году за сына великого норманна Боэмунда Тарентского от Констанции-Констанс, дочери французского короля.
Король Святого Града мог быть вполне доволен этим выбором. Молодой Боэмунд был не только законным наследником престола Антиохийского княжества, но и писаным красавцем. Так, например, архиепископ Гийом Тирский с похвалой отзывался о его высоком росте, его мужественной красоте, щедрости и обходительности, изысканности его манер. К тому же он не знал себе равных в удали и храбрости. Очевидно, он считал себя в этом отношении обязанным репутации как своего отца, так и своего тестя, на которых должен был равняться. Впрочем, он, дабы не уступать им в славе, вскоре после вступления в законный брак, вступил в конфликт не только с «иноверными» турками, но и с «единоверным» Жосленом Эдесским, развеяв тем самым надежды своего тестя Балдуина II на совместный поход сеньоров Антиохии и Эдессы против мосульских «сарацин».
Весной 1129 года король Святого Града наконец торжественно обвенчал и свою, обойденную поначалу, старшую дочь королевичну (или, по-«франкски» — принцессу) Мелисенду. Не будучи склонным оставлять заключение столь важного брака на волю случая, Балдуин еще в 1128 году отправил бывшего местоблюстителя иерусалимского престола Гийома де Буре (са) и графа Гвидо (на) Бисебарра Беритского, или Бейрутского, во Францию с заданием присмотреть среди наследников тамошних знатнейших родов подходящего кандидата в супруги королевской дочери и наследники короля Иерусалима. Король Франции Людовик VI, к чьей помощи прибегли посланцы Балдуина, рекомендовал им Фулька V Анжуйского — сорокалетнего вдовца, чьей матерью была скандально известная Бертрада де Монфор, греховно сожительствовавшая с королем Франции Филиппом I, не будучи разведенной со своим законным супругом.
Следует заметить, что Бертрада, отличавшаяся ослепительной красотой, не передала эту красоту по наследству своему сыну. Фульк был низкорослым, довольно щуплым, рыжим, однако считался честным, порядочным и щедрым человеком. Кроме того, он был несметно богат и, поскольку богатство охотно тянется к богатству и роднится с ним, совсем недавно женил своего сына Готфрида, или Годфруа, на вдовой императрице Матильде, первоочередной наследнице престолов Англии и Нормандии. Сполна удовлетворив, таким образом, свое мирское честолюбие, Фульк (уже успевший совершить в 1120 году паломничество в Иерусалим), решил посвятить остаток своей земной жизни служению Святому Живоносному Кресту, и потому охотно согласился стать законным супругом Мелисенды и, соответственно, наследником иерусалимского королевского престола.
2 июня 1129 года, сразу же после высадки на берег в Акре, Фульк сочетался браком со своей нареченной. Празднества по этому поводу длились несколько дней. Все «Заморское королевство» ликовало, радовалось и веселилось, хотя сама Мелисенда, судя по всему, не слишком-то симпатизировала своему господину и супругу.
8.Король в монашеской рясе
Но ее мнением никто особенно не интересовался, тем более, что в те (да и не только в те времена) браки почти никогда не заключались по любви (особенно в среде высшей аристократии, а тем более — коронованных особ). Внешне все казалось в полном порядке. Однако через год в Иерусалим пришло горестное известие. Боэмунд II, молодой антиохийский герой, во время военного похода в Киликию нарвался на турецкий разъезд и погиб в разгоревшейся схватке. «Неверные», обезглавив Боэмунда, забальзамировали его отсеченную белокурую львиную голову и отправили в Багдад в подарок аббасидскому халифу. Мало того! Гибель прекрасного лицом, сияющего доблестью, «франкского» воина-героя вызвала у его вдовы, княгини Алисы Антиохийской, желание взять бразды правления «осиротевшим» княжеством в собственные руки, заточив в монастырь законную наследницу — свою двухлетнюю дочь Констанс-Констанцию.
Стремясь восстановить столь вопиющим образом нарушенные в Антиохии закон и порядок, почти семидесятилетний к тому времени король Иерусалима Балдуин II был вынужден начать войну со своей родной дочерью. Насколько это было своевременно и важно, выяснилось при подходе иерусалимской рати к Антиохии, когда рыцари Балдуина перехватили гонца, отправленного Алисой к грозному атабеку Занги-Зенги. У гонца было найдено письмо, в котором узурпировавшая власть над Антиохией дочь Балдуина по всей форме соглашалась признать власть «неверного пса» Зенги над своими владениями, при условии, что повелитель «сарацин» не будет оспаривать ее прав на управление Антиохией под его верховным покровительством.
Балдуин решил эту проблему в духе свойственного ему трезвого реализма. Гонца он приказал повесить. Дочь-заговорщицу, смиренно павшую перед Балдуином ниц при его вступлении в сдавшуюся без сопротивления Антиохию, король Иерусалима с королевским милосердием простил, однако ограничил власть и свободу передвижения недостойной дочери ее вдовьими уделами — Лат (т)акией-Лаодикией и Джабалой. После чего сам в очередной раз стал регентом Антиохии. Опекуном своих дочери и внучки Балдуин назначил своего старого друга и соперника Жослена Эдесского.
Через год, в 1131 году, король Балдуин II Иерусалимский почил в Бозе. Все хронисты едины в том, что он и при своем расставании с сим бренным миром проявил спокойствие, величие и благочестие. Почувствовав упадок сил, король повелел отнести себя в расположенную рядом с храмом Святого Живоносного Гроба Господня резиденцию патриарха Иерусалимского. Там умирающий созвал последний в своей жизни совет короны, в присутствии знати своего королевства объявил своего зятя Фулька Анжуйского своим преемником, благословил свою дочь Мелисенду и своего годовалого внука и тезку Балдуина. Но, прежде чем испустить дух на смертном одре, он повелел облачить себя в монашескую рясу, дабы предстать перед своим Создателем не королем, а смиренным каноником Гроба Господня. 21 августа патриарх Иерусалимский закрыл усопшему глаза.
Так сошел со сцены мировой истории последний великий воитель из числа «крестоносцев первого призыва» — суровый, хитрый и решительный «муж брани и совета», доблестно защищавший королевство Иерусалимское, не уступив его врагам ни пяди западнохристианской земли на Востоке. Даже один из его откровенных врагов, сухой Ибн аль-Каланиси, историк и чиновник городского управления суннитского Дамаска, почтил память умершего короля «многобожников» своеобразным «некрологом», назвав усопшего престарелым мужем с богатым опытом, с четью выдержавшим самые суровые испытания, выпавшие ему на жизненном пути, неоднократно попадавшим в руки мусульман, однако всякий раз спасавшимся благодаря своим хитростям и уловкам. Заключительные же слова этого «некролога», что Балдуин после своей кончины не оставил среди «франков» никого, способного сравниться с ним в качестве правителя, похоже, содержат даже оттенок сожаления (хотя, казалось бы, всякий «муслим» должны бы был только радоваться тому обстоятельству, что королю Балдуину не нашлось достойного преемника).
9.Странноприимница брата Жерара
На время правления второго по счету венчанного монарха Иерусалимского королевства пришлось еще одно важное, если не сказать, эпохальное события, а именно — возникновение рыцарских орденов. Балдуин II — не гений, но умный прагматик -, умевший любые обстоятельства обратить себе на пользу, в немалой степени способствовал этому начинанию.
Около 1070 года (если не раньше, как полагают некоторые историки), то есть, как минимум, за четверть века до начала эпохи Крестовых походов, богатые граждане итальянского торгового города Амальфи, расположенного на Салернском заливе, контролировавшего в описываемое время морскую торговлю с Сирией и являвшегося главным портом, из которого мирные паломники со всего Христианского Запада отправлялись в Землю Воплощения — с согласия тогдашнего египетского наместника Иерусалима учредили в Святом Граде христианский госпиталь (гостеприимный дом, странноприимный дом, странноприимницу), бесплатную гостиницу для неимущих паломников и одновременно — больницу. По мнению ряда историков, этот госпиталь был изначально освящен во имя христианского святого Иоанна Милостивого (греч. Элеймона), жившего в VII веке патриарха Александрийского. Несшая в госпитале служение братия подчинялась действующим в Палестине филиалам бенедиктинского монашеского ордена римской Церкви. В соответствии со своим происхождением, странноприимная «братия черного облачения» должна была, в первую очередь, заботиться о паломниках, доставляемых в Землю Воплощения на амальфийских кораблях.
Когда участники Первого «вооруженного паломничества» после почти трехлетнего марша дошли до Иерусалима с целью освободить его от «ига агарян», иерусалимский госпиталь, основанный выходцами из Амальфи (во главе с неким Панталеоне, а затем — неким Мауро, слившимися, в последующей традиции, в одну личность — Панталеоне Мауро), находился под управлением предстоятеля — «ректора» (которого впоследствии сменил «прецептор», а затем — «магистр») — по имени Герард, или Жерар. Этот брат-странноприимец (не монах, а благочестивый и богобоязненный мирянин), не то провансалец, не то южноитальянский норманн, вероятно, принадлежавший к числу иерусалимских должностных лиц христианского вероисповедания, изгнанных во время осады из Святого Града крестоносцами египетским наместником (видевшим в них потенциальную «пятую колонну»), сразу же после освобождения города «латинянами» от «сарацинского ига», занялся расширением своей странноприимницы. Новые «франкские» власти передали в его распоряжение еще несколько зданий. Жерар учредил новое (или обновил прежнее) странноприимное братство (получившее официальное признание от папского престола в 1113 году), чьи члены были обязаны беззаветно нести служение «своим господам — убогим и больным», сведя к минимуму свои собственные потребности. Жизнь иерусалимских странноприимцев (гостеприимцев, госпиталариев, госпитальеров) проходила в уходе за больными, кормлении паломников, предоставления им крова. В их обязанности входили также утешение умирающих сестер и братьев во Христе и достойное христианское погребение умерших.
Именно эти услуги, оказываемые членами иерусалимского странноприимного братства, обеспечивали этому благотворительному учреждению определенный доход. Многие больные, вылеченные госпитальерами, выражали им свою благодарность пожертвованиями, порой — достаточно щедрыми. Многие умирающие завещали странноприимцам свою имущество. И вообще, похоже, предстоятель иерусалимской странноприимницы брат Жерар обладал редкостным талантом создавать своей смиренной братии, клятвенно обязавшейся жить в индивидуальной бедности (принеся монашеский обет нестяжания, хотя и без принятия монашеского пострига), немалое «коллективное благосостояние». Когда ректор Жерар перешел в лучший мир (в 1118 году, почти одновременно со вторым королем Иерусалима Балдуином), его маленькое братство, признанное папой в качестве ордена римской Церкви, уже владело многочисленными объектами недвижимости (причем не только «некоммерческими» странноприимницами и богадельнями, сиречь домами престарелых) и постоянными источниками дохода. Филиалы иерусалимского странноприимного братства, расположенные во Франции, Италии и Испании, а также вдоль паломнических дорог в Земле Воплощения наглядно свидетельствовали о расходовании этих доходов на благо всех христиан. Не зря сформулированный впоследствии девиз ордена странноприимцев гласил по-латыни: «Pro fide, pro utilitate hominum», что в русском переводе означает «За веру, на благо людей».
10.«Бедная братия Иерусалимского храма»
Между тем, у иерусалимских странноприимцев-госпитальеров вскоре появились весьма успешные конкуренты в лице храмовников-тамплиеров. Братство храмовников вело свое происхождение от «бедной братии Христовой» — союза рыцарей Гуго (на) де Пайена и Годфруа де Сен-Омера, прибывших в Землю Воплощения около 1110 года, настолько воодушевленными и увлеченными идеей «воинства Христова» — «militia Christi», что решили посвятить свое оружие служению невооруженным паломникам, непрерывным потоком прибывавшим в Святую Землю после освобождения ее значительной части крестоносцами с Христианского Запада от «сарацинского ига».
Паломники, прибывавшие в Землю Воплощения чаще всего морем, через порт Яффу, крайне нуждались в вооруженной защите. Ибо путь в Иерусалим вел через ущелья, теснины и горные тропы, самой природой предназначенные для разбойничьих засад и разбойных нападений. Бедуинские племена, как близкие, так и дальние, охотно пользовались даже малейшей возможностью взять таким образом реванш за «франкское» вторжение, ничем особенно при этом не рискуя, поскольку мирные паломники были вооружены лишь дорожными посохами, дубинками или ножами.
Гуго де Пайен, привлекший к своему благочестивому проекту вооруженной охраны мирных паломников еще шестерых рыцарей, получил, вероятно, еще от короля Балдуина I, дозволение разместиться со своими соратниками во флигеле королевского дворца, расположенного на месте Соломонова Храма. «Храм» по-латыни — «темплум» («templum»), а по-французски — «тампль» («temple»). поэтому расквартированные на его месте рыцари получили прозвание «храмовников», по-латыни — «темплариев» («templarii»), по-французски — «тамплиеров» («templiers»). Создание этой своеобразной рыцарской «дорожной полиции» стало первым шагом к учреждению военного, или рыцарского, ордена. Впрочем, реально орден сложился лишь к 1118, 1119 или 11120 году (относительно точной даты мнения историков расходятся) — опять-таки под влиянием и по настоянию Гуго де Пайена — «мозга» молодого храмовнического братства.
Его благому начинанию сопутствовал успех, доказывающий, насколько объединение монашества с рыцарством было созвучно и отвечало внутренней необходимости жизни в отвоеванной «франками» у «неверных», но постоянно находившейся под угрозой Земли Воплощения. Подобно странноприимцам-госпитальерам, храмовники-тамплиеры быстро разбогатели. Видимо, они также умели, постоянно взывая к совести паломников, побуждать тех к пожертвованиям, доброхотным даяниям (так, например, Фульк Анжуйский во время своего первого паломничества в Иерусалим в 1120 году назначил храмовникам-тамплиерам постоянную годовую ренту в тридцать марок серебром — внушительная сумма по тем временам). Подобно странноприимцам, храмовники скоро приобрели благоволение короля и патриарха Иерусалима, а тем самым — столько привилегий, что по прошествии немногих лет только назывались, но не являлись более на деле «БЕДНОЙ братией Христа и Иерусалимского Храма».
Неутомимый Гуго де Пайен, не намеренный удовлетворяться достигнутым, явно хотел чего-то большего. А именно — Правил, Устава для своего рыцарского братства, и папского благословения. И ему удалось, через девятого рыцаря Храма — графа Гуго (на) Шампанского — установить контакт с аббатом Бернаром Клервос©ким, считавшимся в описываемое время самым известным деятелем и наиболее влиятельным представителем римской Церкви (о котором еще будет подробней рассказано далее). В 1128 году, заручившись согласием и письмом Балдуина II, в котором король Иерусалима просил знаменитого аббата и учителя Церкви написать проект устава, «не отстраненного от шума и криков войны», магистр бедных рыцарей Христовых Гуго де Пайен лично отправился во Францию и добился рассмотрения проекта устава своего ордена на церковном синоде в городе Труа.
Очевидно, Бернар Клервос©кий был увлечен планом учреждения духовно-рыцарского ордена — желанного в его глазах (как и в глазах подавляющего большинства духовенства Христианского Запада) синтеза «Церкви воинствующей» — «ecclesia militans» — с «воинством Христовым» — «militia Christi». В том же году аббат монастыря цистерцианского монашеского ордена написал названный им «Похвалой новому рыцарству» (лат. «De laude novae militiae») своеобразный «рекламный проспект», обращенный ко всем, считающим, что мало следовать лишь собственной воле. Одновременно Бернар разработал тесно связанный с правилами (лат. «regula») старейшего на Христианском Западе монашеского (духовного, клерикального) бенедиктинского ордена проект устава, подчинявшего всех членов нового военно-духовного ордена Храма строжайшей дисциплине, заповедям послушания, безбрачия и бедности.
Гуго де Пайен дополнил проект устава некоторыми военно-рыцарскими аспектами — в частности, вменив храмовникам в обязанность осуществлять тщательный уход за вооружением и лошадьми, и строжайшим образом запретив им охоту, включая соколиную (сделав исключение лишь для охоты на львов), игру в шахматы и кости и всякого рода легкомысленные развлечения, включая общение с фокусниками, шутами и фиглярами. Дополненный еще некоторыми пунктами, внесенными патриархом Стефаном Иерусалимским, устав ордена храмовников был наконец утвержден римской курией и вступил в силу в 1130 году.
Блага мира преходящи
Все! Все — суета и тлен!
Вырвись из сетей ловящих,
Кущи райские взамен
Обретя в бою за веру!
Мученический венец
Увенчает тамплиера -
Сладостен такой конец!
Таким образом, орден тамплиеров обрел самостоятельность. Подчиненный только папе римскому, он отныне совершенно добровольно (а не принудительно, на правах «коллективного» вассала, или ленника, обязанного своему сеньору военной службой) служил «франкскому» королю Иерусалима. Тем не менее, «бедные» рыцари Христа и Храма в сменивших их прежнее серое или бурое (лат. «burella») облачение белых плащах с красным «мученическим» Крестом (символизировавшим их постоянное пребывание в «перманентном Крестовом походе» и всегдашнюю готовность пролить свою кровь за Христа и Христианство), представляли собой неотъемлемую составную часть правящей феодальной знати Земли Воплощения. Подчиненные правилам строжайшей дисциплины и организации, возглавляемые магистром ордена, разделенные на три «класса» или «разряда»: 1) братьев-рыцарей, 2)услужающих (вооруженных) братьев (по-латыни — сервиентов, по-французски — сержантов) и 3)несших исключительно религиозное служение братьев-священников (капелланов), тамплиеры превратились в пребывающие на «казарменном положении» в своих замках монастырского типа, находящиеся в постоянной боевой готовности «силы быстрого реагирования», чьи интересы совпадали с интересами короля Иерусалимского (по крайней мере, в части, касавшейся вооруженной борьбы с «неверными»). Никакой странноприимной, санитарной и вообще благотворительной деятельности устав тамплиеров не предусматривал, орден храмовников был изначально задуман как исключительно военный, оставаясь таковым на всем протяжении своего существования.
11.Монахи в панцирных рубашках
В признанном папской курией ордене госпиталариев- госпитальеров преемник ректора Жерара — Раймунд Ле (де) Пюи, первый глава ставшего духовно-рыцарским братства странноприимцев в звании магистра — возложил на своих подчиненных задачу, поставленную храмовникам-тамплиерам их первым магистром Гуго де Пайеном. В то время как на раннем этапе истории странноприимницы, учрежденной выходцами из Амальфи, ее служители творили исключительно дела благотворительности и милосердия, (Великий) магистр Раймунд вменил подчиненной ему «братии святого Иоанна» — «иоаннитам» — в обязанность участвовать в вооруженной борьбе с мусульманами, войдя в число «воителей Христовых». Впрочем, странноприимцы-госпитальеры-иоанниты получили свой собственный орденский устав (весьма напоминавший устав монашеского ордена августинцев, дополненный заимствованиями из тамплиерского устава в части, касавшейся воинского служения) лишь в 1155 году. Орденское облачение госпитальеров — черные туника и плащ с белым Крестом — появилось лишь в середине XII столетия (впоследствии на период военных действий для странноприимцев был введен красный налатник с белым Крестом). Однако еще в «доуставной» период своего братства иоанниты (ставшие со временем почитать своим небесным покровителем не святого Иоанна Александрийского, как вначале, а, вне всякого сомнения, гораздо более «высокопоставленного» святого Иоанна — Крестителя и Предтечу Господня) активно привлекались королем Иерусалима Балдуином II к участию в военных предприятиях. Уже в 1135 году ордену иоаннитов была доверена защита мощного замка Бетгибелин, контролировавшего дорогу, ведшую из Хеврона в Аскалон.
История третьего крупного духовно-рыцарского сообщества — Тевтонского, или Немецкого, ордена Святой Девы Марии — также восходит к раннему периоду существования Иерусалимского королевства крестоносцев в Святой Земле. В 1118 году неизвестный немец («алеман» или «тевтон»), названный современным ему источником «почтенным и религиозным мужем» (лат. «vir honestus et religiosus»), и, следовательно, по всей вероятности принадлежавший к числу благочестивой светской знати, вместе со своей супругой основал в Иерусалиме приют (такой же странноприимный, гостевой или гостеприимный дом, как и основанный выходцами из города Амальфи) для немецких пилигримов. Вскоре он добился от патриарха Иерусалимского дозволения построить часовню во имя Святой Девы Марии. На заложенной благочестивым «тевтоном» основе в Иерусалиме в скором времени возник немецкий госпиталь, обладавший внушительной материальной базой. Так к 1127 году в Святом Граде образовалось тевтонское, то есть немецкое, странноприимное братство со своим собственным уставом, часть положений которого (касавшихся госпитального служения) была заимствована у госпитальеров-иоаннитов, а другая часть (касавшаяся военной службы) — у храмовников-тамплиеров. Тем не менее, члены Тевтонского братства изначально стремились к самостоятельности. Выражением этого стремления было орденское облачение «тевтонов» — белое с черным Крестом. Во всяком случае, так утверждают историки Тевтонского (Немецкого) ордена. Хотя существуют и иные версии его возникновения. Историки современного Мальтийского ордена (одного из преемников средневекового иерусалимского братства иоаннитов) утверждают, что иерусалимское братство «тевтонов» было не самостоятельным, а подчиненным ордену иоаннитов. По другой версии, Тевтонский орден, не имеющий ничего общего с иерусалимским «приютом» для немецких паломников, был учрежден только в 1198 году, при активном участии госпитальеров и тамплиеров, чей магистр якобы возложил свой белый храмовнический плащ на первого магистра «тевтонов». С учетом существования некоторых ранних изображений тамплиеров в белом облачении с черными (а не красными) Крестами, порой делается вывод об изначальной зависимости братства «тевтонов» от ордена «тамплиеров». Как говорится, «темна вода во облацех…». Но это так, к слову…
Члены всех трех крупнейших орденов Святой Земли (где был учрежден и целый ряд более мелких аналогичных братств) — иоаннитов, тамплиеров и тевтонских (немецких) братьев (именуемых также «марианцами» или «марианами» — по их небесной покровительнице Святой Деве Марии) — приносили обет вечной бедности, или нестяжания. Уставы всех трех орденов были прямо-таки переполнены такими понятиями, как любовь к ближнему, самопожертвование и самоотречение, обязывая своих членов к умеренной по-монашески жизни (что и давало многим авторам основание именовать их «воинами-монахами» или «рыцарями-монахами», хотя эти «монашествующие рыцари» и не принимали формально монашеского пострига), коренным образом отличавшейся от широкого и разгульного образа жизни большинства «франкских» баронов «Утремера». Этой умеренностью во всем члены «духовной рати» доказывали, что Крестоносное движение, несмотря на многочисленные и все более частые признаки и примеры деградации, было все еще способно пробуждать в западных христианах немалые морально-нравственные импульсы.
Все это шло на пользу основанному крестоносцами в «Заморье» Иерусалимскому королевству, даже в самые лучшие времена своего существования, представлявшему собой не более чем «импровизацию на тему государства». Действовавшие на территории этого «импровизированного государствоподобного образования» военно-духовные ордены являли собой ячейки закона и порядка, планового подхода и рациональной организации в обществе, не распадавшемся и державшемся главным образом на кодексе поведения, основанном на традициях, свычаях и обычаях — так называемых «кутюмах». Очевидно, умный и благочестивый Балдуин II очень скоро осознал необходимость этих «ячеек» и потому по мере своих сил поддерживал духовно-рыцарские ордены, содействуя их развитию, хотя эти братства монашествующих рыцарей, будучи учреждениями, подчиненными не главе светской власти — королю Иерусалима -, а непосредственно, через своих магистров, верховному главе духовной власти — папе римскому -, явно склонялись к превращению в «государства в государстве».
Тем не менее, польза, приносимая духовно-рыцарскими орденами королю Иерусалима, была очевидной и несомненной. «Монахи в панцирных рубашках» (по выражению немецкого историка Рудольфа Пертнера) представляли собой своего рода постоянное войско, находившееся на казарменном положении и в любой момент готовое идти в бой. Уже по одной этой причине орденское воинство было полезнее и боеспособнее, чем светское рыцарское ополчение. Преемникам обоих Балдуинов — основателя Иерусалимского королевства и продолжателя его благого дела — высокая мораль и боеспособность членов рыцарских орденов не раз шли на пользу, хотя духовно-военные ордены в то же время причиняли светским властителям Христианского «Заморья» все больше неудобств и неприятностей.
12.Смерть старого Жослена
Через несколько месяцев после ухода в лучший мир короля Святого Града Балдуина II, в декабре 1131 года, приложился к роду отцов своих и его «заклятый друг» — старый Жослен де Куртенэ, граф Эдессы. Смерть его была столь героической, что не могла оставить равнодушными сердца (и перья) Христианских хронистов.
При осаде неприятельского замка близ Халеба граф Эдессы провалился в устроенный саперами подкоп и при этом так расшибся, что ему отказали и руки, и ноги. Лишенный способности передвигаться, старый Жослен лежал на мешке с соломой в своем шатре и ругался на чем свет стоит. И тут в лагерь осаждающих пришло известие о том, что турки угрожают городу Кайсуну. Поскольку молодой Жослен, сын дряхлого графа Эдессы от местной армянки, наотрез отказался идти на выручку Кайсуну, престарелый вояка приказал уложить себя на носилки и понести во главе небольшого отряда, силами которого был намерен отразить нападение внезапно появившихся турок. Правильность принятого им решения вскоре подтвердилась достигнутым «франками» бескровным успехом. При известии о приближении старого Жослена турки сняли осаду с Кайсуна и поспешили убраться восвояси.
Узнав о том, что его появления на театре военных действий оказалось достаточно для того, чтобы малодушный противник «вдарил плеща» (или, иначе говоря, пустился наутек), престарелый седобородый вояка велел вытащить себя из носилок, чтобы сотворить благодарственную молитву под открытым небом. Согласно французской версии латинской хроники архиепископа Гийома Тирского — так называемой «Истории Ираклия», «Estoire d’Eracles» — Жослен Старший вознес хвалу Творцу неба и земли за то, что его враги по-прежнему так боялись его, полумертвого, почти уже ставшего трупом, что не осмелились дождаться его появления на поле брани. Возблагодарив Творца, граф Эдесский упал наземь и, всецело предав себя на волю Божью, изронил на обочине дороги свою гневную и храбрую душу из тела.
Возможно, эта возвышенная и нравоучительная история, без которой не обходится ни одно описание эпохи Крестовых походов, была вымышлена неким благочестивым автором (включившим ее в середине XIII века в написанную на старофранцузском языке «Историю Ираклия»). Тем не менее, не подлежит сомнению тот достоверный факт, что старый граф Эдесский Жослен де Куртенэ умер во время военного похода на турок, и что у него имелись некоторые основания стыдиться поведения своего сына. Ибо этот Жослен II был кем угодно, но только не образцовым и достойным христианским рыцарем. Умный и достойный доверия архиепископ Гийом Тирский описывает его как низкорослого, тучного, темноволосого, рябого, длинноносого и пучеглазого уродца. Еще в восемнадцатилетнем возрасте он, рожденный в 1113 году, погряз в трясине лени, похоти и беспутства, предаваясь бездеятельной жизни, полной всяческих пороков.
Поэтому не представляется удивительным, что младший Жослен, не колеблясь, вступил с вдовой княгиней Алисой Антиохийской в заговор, направленный против коронованного 14 декабря 1131 года в Храме Святого Живоносного Гроба Господня нового короля Иерусалима. Поскольку к заговору присоединился и Понс Триполитанский (отказавшийся в 1122 году от вассальной присяги Балдуину II Иерусалимскому), новому королю Святого Града Фульку Анжуйскому пришлось первым делом вправить мозги «франкским» сеньорам севера Святой Земли, вкупе со своими мятежными родственниками. Фульк без промедления взялся за решение этой неотложной задачи, действуя при этом столь разумно, расчетливо и дипломатично, что мятеж был вскоре подавлен. Король Иерусалима разбил рать «франкского» графа Понса Трипольского под «Красным замком» — Шастель Руж, взял на себя управление Антиохией, великодушно простил (трезво оценивая свои силы) всех участников заговора, включая свою не в меру честолюбивую, одержимую жаждой власти и взбалмошную невестку Алису (хотя никто не мешал королю-победителю посадить попортившую ему немало крови негодницу «за все хорошее» под замок на «хлеб скорби» и «воду сердечного сокрушения»), и победителем, с триумфом, возвратился в Иерусалим.
13.Брачный скандал в королевском семействе
Впрочем, там могущественный семейный клан, с которым он породнился через брак, поднес ему очередную «горькую пилюлю». Совершенно неожиданно для себя король Фульк оказался втянутым в крайне неприятный брачный скандал, настоящую «драму ужасов», похожую, с другой стороны — на альковную аферу, тривиальную историю с участием действующих лиц знатного происхождения. Главными «героями» этого спектакля были молодая красавица-королева Мелисенда и именитый рыцарь Гуго (н) де Пюизе, прибывший по зову сердца и своей христианской совести в Святую Землю в цветущем шестнадцатилетнем возрасте и, благодаря своим родственным связям с иерусалимским королевским домом получивший в лен богатую Яффскую область.
Похоже, Мелисенда еще в свою бытность принцессой увлекалась пригожим Гуго, который, если верить Гийому Тирскому, обладал не только высоким ростом и отменным телосложением, но также умом и красноречием. Вдобавок Гуго якобы не знал себе равных в вежливости и щедрости. Королевская дочь продолжала поддерживать с ним более чем нежные отношения даже после того, как Гуго женился на вдове Эсташа де Гарнье — женщине уже немолодой, но очень богатой, по имени Эмма. Да и вступление самой Мелисенды в законный брак с Фульком Анжуйским, принесший тому иерусалимскую корону, нисколько не умалило роли ее фаворита — сеньора Яффы Гуго де Пюизе, обладавшего несравненно более привлекательной внешностью, чем старый и невзрачный король Святого Града Фульк. Мелисенда по-прежнему открыто, не таясь ни от кого, отдавала своему рослому и статному «любезнику», или «галану» (выражаясь куртуазным языком того времени) явное предпочтение перед доставшимся ей в законные супруги рыжим и щуплым венценосным «недомерком».
Разумеется, в придворных кругах об этой опасной связи (о которой нам по сей день не известно, выходила ли она за рамки приличия и добропорядочности), ходили сплетни. Вальтер, или Готье, де Гарнье, один из сыновей Эммы от первого брака, с самого начала испытывавших крайнее и нескрываемое недоверие к своему молодому отчиму, при всем честном народе (то есть — придворном обществе), открыто обвинив рыцаря Гуго в измене и заговоре против короля, вызвал его на поединок. Сеньор Яффы принял брошенный ему сыном Эммы вызов, но не явился на единоборство. Почему, неясно до сих пор. То ли он банально испугался, то ли матушка Эмма и сударушка Мелисенда общими усилиями отговорили его ставить свои молодость и красоту в зависимость от случайностей «Божьего суда». Королевский совет расценил неявку Гуго к месту поединка как несомненное признание тем своей вины, сделав из этого надлежащие юридические выводы.
У признанного виновным Гуго, вероятно, проявлявшего больше доблести в будуарах, сиречь спальнях, нуждавшихся в плотских ласках неудовлетворенных дам, чем на поле брани, как-то подобало истинному рыцарю без страха и упрека, произошел нервный срыв. Он в страхе решил улизнуть к египетским измаилитам в Аскалон, чтобы оттуда уже реально возглавить мятеж против короля Святого Града. Однако владевшие Аскалоном египтяне, сочтя, по трезвом размышлении, что вряд ли получат за жалкого беглеца (не получившего, вопреки ожиданиям, поддержки от своих вассалов) достойный выкуп, вскоре отказали Гуго в убежище и «показали ему путь от себя» (как выражались наши средневековые новгородцы). «Изгой» попытался укрыться за стенами «своей» Яффы, но Яффа не открыла ворота своему впавшему в опалу сеньору. И неприкаянному беглецу осталось лишь одно — сдаться на милость короля Иерусалима.
Как уже успели понять уважаемые читатели настоящего правдивого повествования, Фульк Анжуйский не был жестоким человеком. Точнее говоря, его жестокость «не превышала уровень нормального средневекового зверства», как писали братья Стругацкие в своей мрачной антиутопии «Трудно быть богом». Король Святого Града в очередной раз проявил свое королевское милосердие, решив ограничиться изгнанием «игрового партнера» своей молодой венценосной супруги на три года за пределы «Заморского» королевства «франков». Столь мягкий приговор, несомненно, объяснялся родством обвиняемого с иерусалимской королевской династией. Однако, прежде чем королевское решение было озвучено, некий бретонский рыцарь, в самый разгар игры в кости на иерусалимской улице Скорняков, взял да и пырнул — совсем по-«хашишински» — красавчика Гуго ножом в живот, отчего тот чуть не отдал Богу душу. Было ли то простой случайностью? Не слишком популярный в народе король Фульк сразу же стал объектом злонамеренных, клеветнических слухов, обвинявших его в том, что он был заказчиком покушения на жизнь предполагаемого осквернителя своего супружеского ложа. Обеспокоенный этими слухами король Святого Града быстро решил возникшую проблему, повелев публично казнить столь скорого на расправу бретонского рыцаря. Перед отсечением преступнику головы, ему отрубили конечности. После чего лишившемуся рук и ног, но все еще живому, душегубу был учинен повторный допрос с пристрастием. Бретонский рыцарь остался верен своему прежнему показанию, что вонзил нож в живот красавцу Гуго по собственной воле. Следовательно, король Иерусалима был тут совершенно ни при чем.
После допроса «недорубленного» рыцаря, чуть не убившего сеньора Яффы, благополучно обезглавили, доброе имя Фулька было восстановлено. А вот для восстановления и нормализации его супружеских отношений потребовалось гораздо больше времени. Утверждают, что ранимая, обидчивая, глубоко оскорбленная всем произошедшим, королева Мелисенда на протяжении долгих месяцев разрабатывала зловещие планы мести и даже покушалась на жизнь своего господина и повелителя. Однако затем она утешилась, погрузилась в себя и обнаружила, что не только плотская страсть и любовь, но и власть может приносить радость, удовольствие и удовлетворение. Отныне она стала направлять свое тщеславие на достижение политических целей, найдя в этом занятии способ забыть рыцаря Гуго де Пюизе. Который, кое-как оправившись от последствий ранения, был выслан в южноитальянскую область Апулию, где, получив в утешение от своего родственника — норманнского короля Сицилии Ро (д)жера II графский титул, вскоре тихо угас, никем не любимый, никем не оплаканный.
Похоже, стареющий король Святого Града не оказывал амбициям своей супруги серьезного сопротивления. Во всяком случае, он впредь — к явному неодобрению сообщившего об этом современникам и потомкам Гийома Тирского — поставил все дела своего королевства в зависимость от совета и воли своей королевы. Без ее участия Фульк не проводил ни одного, даже самого немногочисленного, собрания или совещания.
Очень скоро выяснилось, что король, допустив свою супругу к государственным делам, совершил непростительную ошибку. Ибо первый же совет амбициозной Мелисенды, мыслившей не в политических, а в частных, личных категориях оказался отнюдь не полезным для короля и его королевства. Она убедила Заступника Гроба Господня дозволить ее сестре Алисе возвратиться в Антиохию. Это решение Фулька, принятое под давлением его уже не столь сластолюбивой, сколь властолюбивой супруги, стало поистине роковым, поскольку снова осложнило его отношения с королевской фамилией, с которой он был породнен через свой брак с Мелисендой, но которой так и не был признан окончательно «своим».
14.Обманутая Алиса — антиохийская брачная афера
Прощенной королем Алисе по возвращении в Антиохию пришлось иметь дело с опасным конкурентом — Радульфом де Домфроном, бывшим «латинским» епископом Мамистры, который, после смерти престарелого Бернара де Валанса, откровенно презрев все церковные правила, сам себя назначил новым «латинским» патриархом Антиохии.
«Самосвят» Радульф по всем статьям отличался от своего достопочтенного, умного, добропорядочного и высоконравственного предшественника. Гийом Тирский, обладавший тонким нюхом на человеческие, слишком человеческие черты «франкских» героев своего исторического повествования, описывает его как высокорослого и отличавшегося, несмотря на некоторое косоглазие, привлекательной наружностью князя римской Церкви, который как в тесном дружеском кругу, так и на официальных массовых мероприятиях проявлял завидное красноречие и безоговорочно подчинял свой духовный сан своему тщеславию и своей любви к роскоши. Он не смущался в выборе средств для достижения поставленных целей. Радульф повелевал заковывать в цепи даже Христианских священнослужителей, осмеливавшихся пренебрегать его желаниями и противиться его воле, не говоря уже о священниках и монахах, отрицательно отзывавшихся о нем как о патриархе.
Поначалу у Радульфа сложились неплохие отношения с вдовой Алисой, поскольку та, как наполовину армянка, пользовалась популярностью среди местных восточных христиан и имела среди них немало сторонников. Но втайне самозваный патриарх только и ждал благоприятной возможности избавиться от Алисы раз и навсегда. И Алиса сама предоставила интригану в рясе такую возможность.
В конце 1135 года вдовая княгиня Антиохии, выйдя за рамки своих полномочий, направила василевсу ромеев Иоанну II Комнину запрос, не соизволит ли «греческий» император согласиться на брак своего младшего сына Мануила с Констанцией, будущей правительницей Антиохии. Владыка «Византии» дал на этот запрос положительный ответ. Ибо проще, чем через подобный брачный союз, возвратить громадную крепость Антиохию и одноименное княжество в лоно «Греческой» империи и представить себе было невозможно. Однако «франкские» бароны Антиохии, узнав через верных людей о далеко идущих матримониальных планах конспираторши-вдовицы, преисполнились негодования и гнева. «За что дрались, за что кровь проливали?» За то, чтоб покоренная трудами «франков» Антиохия за здорово живешь досталась «двоедушным грекам»? Недовольные антиохийские сеньоры не замедлили известить о происходящем короля Фулька Иерусалимского и просить его немедленно вмешаться.
Король Святого Града проявил полное понимание к озабоченности антиохийских «латинян», опасавшихся за судьбу своих позиций и «доходных мест», и решил воспрепятствовать заключению брака княжны Антиохийской с Мануилом Комнином, предложив своего собственного соискателя руки и сердца Констанции.
Очевидно, он уже давно держал его «в запасе». Королевским кандидатом был граф Раймунд де Пуатье, младший сын трубадура-сердцееда герцога Гийома Аквитанского. Раймунд, извещенный о плане короля в отношении его особы госпитальером Жераром Жебарром, сразу же согласился, взять на себя выполнение почетной (и доходной) задачи. Он дал слово жениться на Констанции, хотя знал, что своим решением не только навлечет на себя гнев «греческого» императора Иоанна Комнина, но и вызовет большое недовольство короля Роджера II Сицилийского, также претендовавшего на княжество Антиохию.
Зная это, граф Раймунд де Пуатье отправился к своей невесте в Антиохию, соблюдая всяческие меры предосторожности, инкогнито, переодетый то паломником, то купцом. Наконец, в апреле 1136 года, преодолев все опасности он, вновь обретя свое подлинное обличье и достоинство, торжественно сошел на берег в антиохийской гавани святого Симеона.
Воистину, то был звездный час «латинского» патриарха Антиохии Радульфа, кровно заинтересованного, подобно «франкским» баронам, в недопущении возврата Антиохии под власть «коварной Византии». Который неминуемо означал бы замену его, Радульфа, другим, «греческим», патриархом. Пригласив Раймунда к себе, Радульф предложил ему свою помощь и поддержку. Итогом и плодом этого «священного союза» стал затеянный против Алисы заговор, детали которого характеризуют и патриарха Антиохийского, и отпрыска аквитанского трубадура как изощренных и отнюдь не сентиментальных тактиков.
«Латинский» патриарх Антиохии Радульф в доверительной беседе сообщил княгине Алисе, что граф Раймунд де Пуатье прибыл в Антиохию, чтобы просить руки и сердца ее, квазиправительницы Алисы, а вовсе не княжны Констанции. Вдова-интриганка, ставшая к описываемому времени женщиной тридцатилетнего, «почти бальзаковского», возраста, преисполненная не только огромного честолюбия, но и столь же огромного желания любить и быть любимой, оказалась столь доверчивой, чтобы попасться на эту удочку. И согласилась принять неизвестного ей, но обладавшего заманчиво-громким титулом «жениха» с официальным визитом, дабы благосклонно выслушать его брачное предложение.
Пока же Алиса в нетерпении ждала в своем дворце объявленного визита «жениха», коварные заговорщики времени даром не теряли. Умыкнув из дворца Констанцию, они доставили ее в городской собор, где патриарх Радульф поспешно обвенчал тридцатисемилетнего графа с девятилетней княжной. Обведенной вокруг пальца княгине Алисе оставалось только кусать себе локти…и смириться со случившимся.
15.Фульк сдается в Монферране
Что и говорить, это был подлый, коварный, но от того не менее успешный и, главное — совершенно бескровный! — государственный переворот. Попавшая впросак — и как! — Алиса, сокрушенная, подавленная, сломленная, навсегда зареклась играть в политические игры и удалилась в свой вдовий удел в Лат (т)икии-Лаодикии. Антиохия же вновь обрела законного господина, чрезвычайно привлекательного внешне и презентабельного правителя. Ибо Раймунд де Пуатье в высшей степени соответствовал господствующему в представлениях «франкской» знати идеалу христианского рыцаря. Он был высокорослым и красивым (по стандартной формуле, постоянно присутствующей в сочинениях латинских хронистов), а также обладал столь невероятной физической силой, что мог без малейшего труда гнуть…нет, не подковы, но железные стремена, как ветки кустарника. Хотя он вел, по уверениям хронистов, скромный и простой образ жизни, но, тем не менее, любил закатывать пышные пиршества, стараясь не дать никому затмить его щедростью, радушием и хлебосольством. Не слишком образованный, да и не слишком умный, он все-таки умел успешно действовать в собственных интересах и без лишнего шума избавляться от противников и вообще людей, причинявших или могущих причинить ему неудобства.
Патриарх «Невесты Сирии» Радульф де Домфрон был первым из именитых антиохийцев, скоро почувствовавших, что поставил не на ту лошадь. Раймунд бесцеремонно разорвал все заключенные им до прихода к власти соглашения и договоренности, не оставив ни у кого ни малейших сомнений в том, что рассматривает себя как единоличного правителя города и княжества Антиохии. Антиохийское население отнеслось к своему новому владыке с уважением, тем более что он пользовался славой непревзойденного храбреца и сразу же постарался обезопасить находившиеся под угрозой границы своих владений.
У Раймунда были все основания этим заняться. За прошедшие годы Антиохийское княжество утратило немалую часть своей территории. Особенно жирный кусок отхватил от нее армянский правитель соседней Киликии — Лев (Левон, Леон) из дома Рубенидов, или Рупенидов, ненасытный в своей жажде поживиться и расширить свои владения за счет крестоносного государства. Кроме того, земли княжества кишели разбойниками и пиратами. Раймунду пришлось совершить несколько военных походов против супостатов Антиохии. Однако без особого успеха. Не в последнюю очередь — потому, что племянник Левона Киликийского — Жослен Эдесский — принял в конфликте сторону своего армянского дядюшки. Тем не менее, усилий Раймунда до нормализации обстановки хватило для заключения в 1137 году, с грехом пополам, перемирия между полудюжиной партий, вовлеченных в конфликт Антиохии с Киликией.
Но, как только нормализовалась ситуация в Антиохии и вокруг Антиохии, соседнее с ней графство Триполи оказалось в опаснейшей ситуации вследствие понесенного им тяжелого поражения. Граф Понс Триполитанский в ходе одного из своих многочисленных военных предприятий попал в руки «муслимов». «Сарацины», почему-то пренебрегшие возможностью получить за знатного пленника выкуп, с места не сходя, отправили Понса в Царствие Небесное. Сын убитого «агарянами» графа, Раймунд, женившийся за год до гибели отца на сестре Мелисенды Иерусалимской — Годьерне, вступив тем самым в родственные отношения с правящей династией Иерусалимского королевства, попытался отомстить за смерть родителя, но оказался в столь опасном положении, что был вынужден срочно призвать на помощь своего тестя короля Фулька.
Король Иерусалима, поспешивший выступить на помощь зятю, попавшему в беду, во главе объединенных ратей Иерусалима и Триполи, сошелся близ замка Монферран в кровавой сече с обладавшим многократным численным превосходством над «латинской» ратью «аскаром» грозного Имад-ад-Дина Зенги.
«Я в жизни не видал такой толпы.
Сто тысяч мавров там; при каждом щит.
Горят их брони, блещут шишаки.
Остры их копья, прочны их мечи.
Бой небывалый нынче предстоит».
(«Песнь о Роланде»).
В этой кровавой битве «франки» потерпели поражение. Граф Триполи Раймунд и большинство его триполитанских рыцарей сложили оружие. Король Иерусалима Фульк, насилу избежавший плена, кое-как пробился в Монферран. Зенги осадил его в Монферране и принялся систематически разрушать стены крепости, обстреливая их из тяжелых камнеметов. Не выдержав обстрела, голода и жажды, осажденный король Святого Града капитулировал.
Но оказалось, что с Зенги можно договориться. Он предоставил «франкскому» гарнизону Монферрана право свободного выхода, возвратил королю Фульку, графу Раймунду и плененным «сарацинами» иерусалимским и триполитанским рыцарям свободу, а напоследок дал в честь отпущенного им на волю короля пышный пир в восточном вкусе.
Следует заметить, что у Зенги были все основания для столь благородного и великодушного поведения. В отличие от Фулька и Раймунда, мусульманскому военачальнику было известно о приближении к Монферрану свежего «франкского» войска во главе с Гийомом, «латинским» патриархом Иерусалима, находившегося всего в паре дней пути от замка, имевшего важное стратегическое значение. Как и о появлении на театре военных действий, на котором вот уже сорок лет не прекращались ожесточенные столкновения, нового опасного врага. Ибо «византийский» император Иоанн II Комнин был намерен, во главе сильного войска, вмешаться в яростную схватку за Киликию и за княжество Антиохию.
16.Василевс ромеев в западне
Вмешательство василевса ромеев Иоанна II Комнина в ход событий сделало положение «фигур» на переполненной событиями и почти необозримой «шахматной доске» тех лет еще сложнее, чем оно было прежде.
В этой сверхсложной (из-за наличия не двух, а гораздо большего числа игроков) «шахматной партии» участвовали, во-первых, четыре подозрительно и завистливо взиравших друг на друга государства крестоносцев (Иерусалимское королевство, Антиохийское княжество, графство Триполи и графство Эдесса), каждое из которых преследовало свои собственные цели. Во-вторых, «чертова дюжина» исламских эмиратов, чьи владыки постоянно враждовали друг с другом, хотя временами, ситуативно, вступали друг с другом в союзы. В третьих — боровшийся с ними со всеми турецкий полководец Зенги. В-четвертых — явившийся, словно «deus ex machina» (как сказали бы римляне) самодержец Ромейской василии, намеренный — не больше и не меньше! — восстановить прежние границы «Восточной Римской империи», вернув — силой или угрозой применения силы, смотря по обстоятельствам — в ее материнское лоно все отнятые у нее сначала мусульманами, а затем армянами и крестоносцами провинции.
В яростной схватке сошлись «франки», турки и ромеи, взаимно враждебные или союзные друг другу, в зависимости от конкретной ситуации и расстановки военно-политических сил. «Как карта ляжет…».
«Византийский» император Иоанн II Комнин был сыном и преемником почившего в Бозе в 1118 году рыцарственного василевса ромеев Алексея I Комнина, доказавшим наличие у него необходимых правителю качеств сразу же после кончины своего венценосного родителя, в борьбе со своей венценосной матерью — вдовствующей василиссой — и со своей порфирородной сестрой (той самой кесариссой Анной Комниной, которая столь часто упоминалась на предыдущих страницах нашего правдивого повествования). Хронисты, сообщающие, все как один, об Иоанне Комнине только хорошее, описывают его как низкорослого, худосочного, но чрезвычайно упорного во всех своих стремлениях и начинаниях человека, чувствовавшего себя, несмотря на свои несомненные таланты управленца, гораздо лучше в военном стане, чем в «священном» дворце на Босфоре, и, что интересно, мечтавшего совершить паломничество в Святой Град Иерусалим. А турки очень скоро поняли и почувствовали на себе, что под скипетром нового «кейсара» Ромейская василия снова стала их могущественным и опасным соперником.
За восемнадцать лет, прошедших с момента его во многом драматичного восшествие на цареградский престол, «солдатский император» Иоанн II Комнин отвоевал у турок-сельджуков отнятые теми в свое время у «румийцев» Пафлагонию, Фригию и изрядную часть побережья южной Анатолии. Весной 1137 года василевс ромеев вторгся в Киликию, где, разрушая с помощью своей тяжелой осадной техники — ужасающих военных орудий, которые, если верить повествованию арабского эмира Усамы ибн-Мункыза, были способны метать снаряды весом в двадцать пять фунтов на расстояние, превышающее полет деревянной стрелы, крепость за крепостью, загнал армянского властителя Левона Рубенида в горы и 29 апреля появился под стенами Антиохии — напомнить забывчивым «франкам» о вассальной присяге, принесенной ими в свое время его августейшему родителю императору Алексею I.
Обложив Антиохию, василевс Иоанн подверг ее мощные стены интенсивному обстрелу из своих ужасавших всех и вся осадных орудий. Эффект от обстрела не заставил себя долго ждать. Впечатленный и устрашенный масштабами «артиллерийской подготовки» планируемого «коварными греками» приступа, князь Антиохии через несколько дней решил вступить в переговоры и попросил «константинопольского императора» удостоить его личной встречи. Василевс отказал ему в аудиенции, но позволил Раймунду Антиохийскому обратиться за советом к королю Иерусалима. Фульк Анжуйский, только что возвратившийся из Монферрана в Иерусалим, подтвердил Раймунду, что требования «греческого» императора справедливы, в силу заключенных предками договоров, и настоятельно рекомендовал князю Антиохии принести кир Иоанну требуемую тем вассальную присягу.
Раймунд, прекрасно понимавший, что сидит в ловушке, последовал королевской рекомендации. Он явился к «греческому» императору в шатер, пал перед василевсом на колени, в полном соответствии с требованиями церемониала, и принес ему присягу верности как законному владельцу Антиохии. Одновременно Раймунд признал все пункты договора, навязанного тридцатью годами на берегах реки Деволь ранее василевсом ромеев Алексеем Комнином побежденному тем Боэмунду, князю Антиохии, сохраняющими обязательную силу. Раймунд обязался впредь, как ленник императора ромеев, защищать Антиохию от мусульман и участвовать во всех военных действиях «византийцев» против турок, присоединить к Антиохии Халеб-Алеппо, Шейзар, Хомс и Хаму (отняв их у «агарян»), после чего возвратить свое увеличенное за счет этих владений «франкское» княжество в состав «Византийской» империи.
Желая отблагодарить своего нового «франкского» вассала за уступчивость, долготерпеливый и многомилостивый василевс ромеев, щадя гордость и самолюбие Раймунда, великодушно отказался от триумфального вступления в покорившуюся ему Антиохию, ограничившись водружением своего императорского знамени на башне антиохийской цитадели.
Не откладывая дела в долгий ящик, василевс ромеев (выкуривший в течение зимы последние киликийские гнезда армянского сопротивления), в апреле следующего года выступил, при поддержке «франкских» войск Антиохии и Эдессы, в поход на турок, разгромом которых намеревался создать предпосылки для предусмотренного в обновленном Девольском договоре возврата Антиохии в лоно Ромейской василии.
Василевс с налета захватил «агарянские» пограничные крепости Балат, Атареб, Мааррат и Кафартаб, после чего осадил Шейзар — важнейшую крепость в среднем течении Оронта. Ромейские всесокрушающие метательные орудия и здесь с блеском продемонстрировали свою разрушительную мощь. Однако по прошествии нескольких дней «второримский» император, лично отдававший приказания орудийным расчетам осадных машин, нисколько не скрываясь от противника и хорошо видный отовсюду в своем блестящем золотом (или, во всяком случае, позолоченном) шлеме, убедился в том, что его новоявленные «франкские» союзники Раймунд Антиохийский и Жослен Эдесский вовсе не горят желанием таскать для него, василевса ромеев, каштаны из огня и рисковать жизнями своих ратников «к вящей славе Византии». Оба Христианских «федерата Греческой империи» не скрывали своей абсолютной незаинтересованности в захвате Шейзара.
И потому автократор Иоанн Комнин, без особого труда догадавшийся, что Раймунд был куда больше заинтересован в удержании за собой Антиохии в ее современных размерах, чем в задуманном «греческим» самодержцем расширении ее до размеров пограничного «франкского» анклава «Византийской» империи, и точно знавший, что Жослен предпочел бы разыграть не «византийскую», а армянскую карту, снял осаду с Шейзара. Удовольствовавшись солидной контрибуцией «на возмещение пронесенных императором расходов», охотно уплаченной эмиром Шейзара, который был, несомненно, рад тому, что так дешево отделался. Василевс ромеев, преследуемый шедшим за ним по пятам, хотя и не нападавшим, Зенги, увел свою «несокрушимую и легендарную» армию обратно в Антиохию.
На этот раз Иоанн II Комнин во всем своем императорском блеске и величии совершил пышный триумфальный въезд в Антиохию. Василевс ромеев въехал в город на белом коне, который вели под уздцы шедшие по его бокам пешком новые «франкские» вассалы василевса — Раймунд Антиохийский и Жослен Эдесский. Но успех, похоже, слишком вскружил автократору голову, заставив утратить осторожность. «Византийский» самодержец не учел, на какую расчетливость и на какое коварство были способны «франкские» сеньоры, когда речь заходила об их самых священных ценностях — их землях и доходах. Когда «греческий» император потребовал передать ему антиохийскую цитадель (над которой уже давно гордо реял его «священный» императорский стяг) и открыть городские ворота перед расположившейся под стенами Антиохии лагерем ромейской ратью, Раймунд затеял пустопорожние разговоры. Пока лукавый «франкский» князь тянул время, в городе вспыхнул подготовленный и разожженный Жосленом мятеж. Василевсу Иоанну стало ясно, что он угодил в западню.
Но, будучи трезвомыслящим реалистом — «византийцем» до мозга костей -, «греческий» император не растерялся и нашел способ с честью выйти из сложившейся неблагоприятной ситуации, сохранив при этом лицо. Он принял участие в навязанной ему лукавыми «латинянами» комедии, милостиво отказался от своих только что выдвинутых требований впустить ромейские войска в город и цитадель и сердечно распростился со своими пройдохами-вассалами, обменявшись с ними клятвами взаимной верности и братскими поцелуями. После чего, обогатив свой опыт общения с «двуличными латинянами» и, вероятно, радуясь тому, что без особого ущерба лично для себя, благополучно выбрался из «левантийского» осиного гнезда, с победой возвратился в Константинополь.
Свой план большого «франкско»-ромейского Крестового похода на все более усиливавшегося Зенги-Занги василевсу пришлось, однако, «сдать в архив». Зенги же, зорко следивший за всем, происходившим в стане «многобожников», воспользовался описанным выше «франкско»-«византийским» недоразумением, чтобы отвоевать отошедшие к Антиохии пограничные крепости и с удвоенной силой и энергией продолжить борьбу с мусульманскими «удельными князьками» Ближнего Востока.
17.Зенги и «дьявольский» союз Дамаска с Иерусалимом
Воистину, в лице неукротимого Имад эд-Дина Зенги мир мусульман — «дар-аль-ислам» — обрел, наконец, военачальники и политического деятеля, способного на равных потягаться силами с «франкскими» государями Святой Земли. С него началось «великое контрнаступление Ислама» — направленный против захватчиков-крестоносцев «Полумесячный поход», ведомый с использованием тех же средств агитации и пропаганды, тех же выражений, столь же страстно и столь же беззастенчиво, как и «священная война» христиан-«троебожников» с «неверными сарацинами». Не зря же говорится, что «клин клином вышибают»…
Сам Зенги представлял собой, если можно так выразиться, продукт войны. Будучи сыном доблестного Ак-Сункура — военачальника сельджукского султана Малик-шаха -, он родился, так сказать, в военной палатке и вырос в военном стане. Осиротев в раннем детстве, Зенги получал военный опыт, находясь на воспитании (а затем и на службе) у атабеков Мосула. Уже в 1113 году, будучи совсем молодым знатным воином со смуглой кожей (за которую его и прозвали «Зенги», что означает по-персидски «Ржавый») и красивыми глазами, он отличился своей выдающейся храбростью в военном походе мамелюка Мавдуда на «франков». В «латинских» хрониках Зенги именуют «Сангвином» или «Сангвинеем», то есть, в переводе с латыни, «Кровавым» (лат. «Sanguinus», «Sanguineus»). Однако «кровавый» и «ржавый» Зенги обладал не только храбростью. Он был хладнокровно и трезво оценивающим свои и вражеские силы полководцем и искусным дипломатом, в совершенстве владевшим искусством политических интриг, технологий и уловок, ритуалами религиозной агитации и пропаганды. К тому же он был крайне осторожным человеком, несмотря на свои религиозные пыл и рвение, стремившимся по возможности экономить силы и средства, имевшиеся в его распоряжение, щадить жизни своих людей, не опьяняться сегодняшним успехом и думать о потребностях завтрашнего дня (как, например, при предоставлении королю «многобожников» Фульку «и иже с ним» права свободного выхода из замка Монферран, поскольку Зенги перед лицом крайне запутанной ситуации в Сирии счел, что еще не настало время для нанесения последнего удара «франкам»).
Зенги неуклонно шел по избранному им и предначертанному ему Аллахом пути с последовательностью прирожденного властителя. После того, как сельджукский султан назначил его сначала наместником Багдада (и одновременно — «надзирателем» за сидевшим там формально на престоле аббасидским халифом, всецело зависимым от сельджуков), а в 1127 году — атабеком Мосула, «Ржавый» сформировал преданную ему и зависящую только от него армию профессиональных воинов. Возглавив этот верный ему «аскар», он начал систематически, с хорошо рассчитанной жестокостью, подчинять своей власти многочисленные мелкие суннитские эмираты, расположенные между Тавром, Тигром и Оронтом, став к 1130 году неоспоримым повелителем всей нехристианской Сирии. Хотя «Кровавому» затем пришлось на протяжении нескольких лет вмешиваться в непрекращающиеся внутрииракские междоусобицы, он, начиная с 1135 года, оказался снова в состоянии влиять на военно-политические процессы на Западе суннитского Багдадского халифата, в чем ему сопутствовал успех. «Верь он в Христа — вот был бы славный вождь!» («Песнь о Роланде»).
В 1139 году Зенги вновь обратил свое оружие против единоверного ему Дамаска — единственного мусульманского государства в Сирии, еще противостоявшего и не покорявшегося повелителю Мосула. «Ржавый» принудил правителя Дамаска уступить ему город Хомс и захватил Баальбек (чьих защитников — в полном соответствии с упоминавшимся нами выше рецептом средневекового военного искусства «terrior-timor-tremor») приказал заживо освежевать (пл доисламскому, древнеперсидскому способу), а затем распять. В декабре «Кровавый» осадил Дамаск — столицу одноименного «сарацинского» владения -, упорно обороняемую старым турецким воякой эмиром Муин ад (эд)-Дином Унуром (или, по-«франкски» — «Айнаром»). Понимая безвыходность своей ситуации, правоверный мусульманин суннитского толка Унур, забыв на время о религиозных распрях между Крестом и Полумесяцем, обратился за помощью к Христианскому королю Иерусалима.
Во главе дамасской делегации, которой было поручено убедить короля-«многобожника» Фулька Иерусалимского помочь «правоверным» Дамаска, стоял эмир Усама ибн-Мункыз — умный, высокообразованный и чрезвычайно красноречивый суннит из Шейзара. Изворотливый, легко идущий на контакт и, вероятно, обаятельный Усама вскоре вошел в доверие к королю «троебожников» и, в ходе целого раунда конфиденциальных переговоров сумел убедить Фулька в том, что поддержка Иерусалимом Дамаска в борьбе с Зенги стала бы актом самообороны. Самый простой и убедительный довод Усамы сводился к следующему: Если «Ржавый» присоединит к своим владениям, после Мосула и Халеба-Алеппо, еще и Димашки-Дамаск, то не замедлит взяться за «заморские» государства крестоносцев, дабы сбросить в море «франков» Сирии и Палестины.
Фульк по достоинству оценил реализм мусульманского аристократа, подкрепившего свой аргумент кругленькой суммой в двадцать тысяч византинов и возвратом «троебожникам» пограничного города Баньяса. «Подмасленный» король Иерусалима повел сильную «франкскую» рать снимать осаду с древней столицы Арабского халифата. Ему сопутствовал успех. Хитрый лис Зенги, увязнув под Дамаском и опасаясь удара «франков» ему в тыл, решил не рисковать и ушел от Дамаска — через Баальбек — обратно в Халеб.
Заключенный Фульком и Усамой «дьявольский» военно-политический союз между «латинским» Иерусалимом и суннитским Дамаском со временем приобрел форму почти дружеских отношений. Одним из результатов этого взаимовыгодного христианско-мусульманского «договора с дьяволом» стал официальный дружественный визит на высшем уровне. Престарелый эмир Унур и хитроумный (а также — к счастью для последующих поколений — одаренный литературным талантом и страстью к писательству) Усама посетили, по приглашению Фулька, сначала Акру, затем — Хайфу и Иерусалим и, наконец, Наблус и Тиверию. Этот «визит доброй воли» — триумф «нового мышления» — сопровождался пышными приемами, рыцарскими турнирами, соколиной охотой, лукулловыми пиршествами и бесчисленными проявлениями ии выражениями взаимной симпатии. Похоже, что и христианское духовенство «Заморского королевства» выражало по поводу этого союза «верных» с «неверными» больше изумления, чем возмущения…
18.Долгожданный мир после сорока лет войны
В общем, последние годы правления Фулька Анжуйского Иерусалимским королевством представляются прошедшими в условиях максимальной безопасности и, хоть и умеренного, но все же процветания. В пользу короля говорит то обстоятельство, что он, не веря в прочность и продолжительность установившегося мира, взялся за осуществление широкомасштабной программы строительства крепостей для обеспечения повышенной безопасности границ своего королевства. Именно в годы правления Фулька было возведено большинство мощных фортификационных сооружений крестоносцев в «Обетованной Земле», до сих пор высящихся в разных частях горящего и бурлящего по сей день Ближнего Востока. Окружив еще в период с 1136 по 1140 год египетский портовый город Аскалон «франкскими» крепостями Ибелин, Бланшгард и Бетгибелин, король теперь повелел обезопасить постройкой укреплений целый ряд важных торговых артерий — дорог и караванных путей. А именно:
Пути сообщения между Мертвым и Красным морем — постройкой крепости Керак, или, по-латыни, «Petri deserti»;
Дорогу через долину Иордана — постройкой замка Бельвуар;
Дорогу между Акрой и Дамаском — постройкой замка Сафед;
Дорогу между Тиром и Дамаском — постройкой замков Торон и Субейба;
Дорогу между Сидоном и долиной Собачьей реки — постройкой замка Бофор;
Северо-восточную часть Триполи — постройкой знаменитого замка Крак де Шевалье.
Реализация в достаточно сжатые сроки столь обширной программы строительства фортификационных сооружений в «Земле Обетования» свидетельствует о присущих королю Иерусалима и его советникам несомненных талантах в сфере планирования, архитектурного искусства и стратегии.
Эти замки стали центрами внутренней колонизации, то есть, освоения прилегающих земель, поселения «франкских» крестьян и, соответственно, интенсификации сельского хозяйства. Те из новых замков, которые не были переданы королем в управление рыцарским орденам (прежде всего, тамплиерам и госпитальерам — последние, например, угнездились в несравненном по мощи своих укреплений Краке де Шевалье), Фульк доверил верным светским вассалам своей короны, основавшим в «Утремере», опираясь на эти опорные пункты своей власти, свои собственные родовые и фамильные «мини-династии».
В эти годы относительного благоденствия и благополучия внесла свою лепту в благосостояние Иерусалимского королевства и его скандально прославившаяся королева, посвятившая себя теперь преимущественно делам благотворительности и милосердия и основавшая целый ряд монастырей, важнейшим из которых была Вифанийская обитель у подножия Елеонской горы, чьей второй настоятельницей стала сестра королевы — Жовета.
Разумеется, передышка, подарившая Иерусалимскому королевству после почти сорока лет непрерывной войны нечто вроде мира (или, по крайней мере, перемирия), пошла на пользу и придворной жизни. Поскольку же Фульк осуществлял свои представительские функции со свойственным ему природным достоинством и скупостью не отличался, даже привычные к феодальным распрям и усобицам бароны «Утремера» в эти последние годы его правления, похоже, осознали, что существуют в мире и более приятные развлечения, чем грабительские набеги и наезды.
Короче говоря, королевство Иерусалимское переживало пору расцвета. Казалось, мусульманский мир свыкся с его появлением на карте Ближнего Востока и примирился с его существованием.
Даже «двуличная Византия» была вынуждена, несмотря на периодически обуревавшие ее порывы «реваншизма» и «великоримского шовинизма», смириться с возросшим могуществом государств, беззастенчиво основанных «франками»-крестоносцами на ее, Ромейской василии, исконных землях. Хотя василевс ромеев Иоанн II Комнин в 1142 году в очередной раз привел сильную рать в Киликию, а через Киликию — под стены Антиохии, однако князь Раймунд решительно отказался отворить ворота города своему верховному сюзерену, чьего белого коня он, Раймунд, так покорно вел недавно под уздцы. Поскольку «греческий» император предпочел не рисковать, осаждая непокорный город, он решил идти дальше — совершить, наконец, паломничество в Иерусалим. Однако осторожный, бывший постоянно начеку, король Святого Града Фульк предупредил намерение самодержца вежливым письмом, в котором подчеркнул, что скромных средств Иерусалимского королевства, к сожалению, не хватит на содержание армии василевса ромеев. Самого же василевса лично король Иерусалима радушно приглашал осчастливить Святой Град своим высочайшим визитом (только пусть автократор приезжает без своего доблестного войска). Иоанн II Комнин понял содержавшийся в письме Фулька «тонкий намек на толстые обстоятельства», вычеркнул из своей программы посещение Иерусалима и возвратился с армией в Киликию, чтобы провести там зиму в подготовке к штурму непокорной Антиохии.
Однако Бог и судьба были против него. В апреле 1143 года грозный василевс ромеев был во время охоты на кабанов ранен случайной (?) стрелой и умер от заражения крови вследствие плохо залеченного ранения. Преемник почившего в Бозе Иоанна II, Мануил Комнин, опасавшийся, что его брат Исаак может воспользоваться его отсутствием в Царьграде для захвата престола, поспешил во главе императорской армии в Константинополь. Так Божьим произволением была спасена «франкская» Антиохия.
По странному и роковому стечению обстоятельств, через полгода жертвой несчастного случая на охоте погиб и король Фульк Иерусалимский. Согласно Гийому Тирскому, лошадь короля споткнулась, упала, а ее царственный седок так сильно повредил голову, что «его мозги хлынули из ушей и ноздрей» (последнее, впрочем, представляется сомнительным, ибо Фульк, будучи привезен в близлежащую Акру и не приходя в сознание, скончался не сразу, а по прошествии трех дней). Почивший в Бозе государь «Заморья» был погребен в иерусалимском Храме Святого Гроба Господня. Его искренне оплакивал стар и млад (включая Мелисенду, долго носившую по нему траур), ибо он зарекомендовал себя хорошим, дельным, добрым королем-строителем, сумевшим успешно избежать всех опасностей, грозивших как лично ему, так и вверенному ему Богом королевству Иерусалимскому с его «форпостами» — Триполи, Антиохией и Эдессой — за годы его в общем счастливого правления.
Фульк Анжуйский был первым «франкским» королем Земли Обетования, подарившим ей несколько мирных лет, пошедших на пользу внутреннему развитию «Заморья».
Однако призрак благоденствия, вроде бы, осенившего «Утремер», оказался обманчивым. Уже вскоре после трагической гибели Фулька стала очевидной хрупкость и уязвимость «франкских» государств, основанных крестоносцами в Земле Воплощения.
19.Печальный конец Христианской Эдессы
Дальнейшие события развивались во все более убыстряющемся темпе. Королевский совет Иерусалима не счел возможным обойти Мелисенду и назначил ее правительницей королевства. Однако «франкские» бароны, которым претила сама мысль о необходимости подчиниться женщине, добились того, что при коронации на Рождество Христово 1143 года знаки королевского достоинства были вручены патриархом Гийомом Иерусалимским не только Мелисенде, но и ее тринадцатилетнему сыну Балдуину.
Хотя это решение вопроса престолонаследия соответствовало господствовавшим во «франкской» среде обычаям и представлениям, хорошим решением его не назовешь. Правда, у Мелисенды хватило ума обзавестись политическим консультантом, а именно — коннетаблем Манассией Йергским (Йержским, де Йержем), рожденным в Валлонии родственником ее отца. Коннетабль (лат. «comes stabuli») командовал армией, отвечал за вербовку наемников и являлся судьей по делам, относящимся к военной сфере. Это была, пожалуй, важнейшая государственная должность. Фактически коннетабль считался вторым лицом после короля. И все же выбор королевы оказался неудачным. Хотя Манассия де Йерж имел неоспоримые военные заслуги, был достаточно богат и стал, вскоре после кончины Фулька, еще богаче, женившись на вдове и наследнице сеньора Рамлы по имени Гельвия, или Эльвия, и получив таким образом во владение почти всю Палестинскую низменность. Однако в королевские советники этот высокородный и крайне высокомерный господин явно не годился. Он обладал пониманием военно-политической обстановки и дипломатическими способностями не в большей мере, чем королева, которую должен был консультировать и чей кругозор не выходил за городские стены Иерусалима.
В итоге Мелисенда Иерусалимская и Манассия Йергский проявили полную беспомощность перед лицом первого же вызова, с которым столкнулись, слишком поздно решившись применить имевшиеся в их распоряжении силы и средства, когда положение на севере «Заморья» почти мгновенно стало крайне угрожающим.
Имад эд-Дин Зенги сумел гораздо лучше воспользоваться выпавшим ему шансом. От «Ржавого» не укрылось, что князь Раймунд Антиохийский и граф Жослен II Эдесский враждовали друг с другом уже несколько лет и что с течением времени их взаимная враждебность обрела характер непримиримой ненависти, делавшей совершенно невозможной их совместные действия. «Кровавый» знал, что Мелисенда Иерусалимская не пользовалась ни малейшими симпатиями ни в Антиохии, ни в Триполи. Его превосходно организованная и безупречно функционирующая секретная служба давно уже выяснила, что Иерусалим не будет в состоянии быстро отреагировать на действия «Ржавого». Из этого Зенги сделал вывод, что сложившаяся ситуация благоприятна, как никогда, для нападения на владения крестоносцев в Леванте.
Дальновидный Зенги решил начать с Эдессы. Он тщательно подготовился к нападению на этот крайний северный форпост «франков» в «Заморье», причем, как всегда, действовал с умом и с завидной осмотрительностью. Сначала «Ржавый», с целью прощупать противника, в качестве отвлекающего маневра, напал на владения своих единоверцев-Артукидов. Затем дождался, пока Жослен II направит сильное эдесское войско на помощь своему союзнику — артукидскому правителю. И, наконец, внезапно напал на Эдессу, обладавшую мощными стенами, но почти не имевшую обученных воинов, способных эти стены защитить (ведь большинство эдесских воинов ушло на помощь Артукиду). Стены Эдессы обороняли необученные военному делу ремесленники, торговцы и священнослужители, возглавляемые духовным триумвиратом, состоявшим из «латинского» архиепископа Гуго (на), армянского епископа Ованеса, или Иоанна, и иаковитского сирийского епископа Василия.
Было настоящим чудом, что эта «крепость трех христианских конфессий», окруженная, согласно явно гиперболизированному описанию арабского хрониста аль-Каланиси, столь плотным кольцом осады, что к ней не осмеливались подлететь даже птицы, смогла, несмотря на вопиющее неравенство сил, продержаться четыре недели. И лишь накануне Рождества Христова 1144 года саперам «Кровавого» удалось путем подкопа добиться обрушения участка городской стены. Отряды штурмующих «неверных» ворвались в обреченный город через образовавшуюся брешь, овладели Эдессой, а через два дня — и городской цитаделью, героически обороняемой горсткой последних защитников во главе с иаковитским священникам Бар Саумой, или Варсумой. После чего предались радостям одержанной победы. Начались, как сообщает вышеупомянутый хронист (а заодно — чиновник городского совета Дамаска) аль-Каланиси, грабеж и резня, порабощение и воровство, и руки завоевателей наполнились деньгами и добром, верховыми животными, добычей и невольниками, вследствие чего сердца победителей исполнились радости и ликования.
Согласно хронике христианского автора Михаила Сирийца, овладевшие Эдессой мусульмане «утолили жажду кровью стариков и детей, мужчин и женщин, священников и дьяконов, отшельников и монахов, монахинь и девушек, младенцев, женихов и невест».
Однако «Кровавый», вовремя сообразив, что неразумно с политической точки зрения обратить столь важный и богатый городской центр в руины, привести его в полный упадок, распорядился прекратить резню и приказал вернуть в опустошенный и залитый христианской кровью город его уцелевших жителей, которые уже брели под конвоем к ближайшему невольничьему рынку.
«Смерть грудей не коснулась чьих?
Губили и детей грудных,
И старцев, хилых и больных.
Что им ребенка нежный лик?
Что им священник-духовник?
Что даже патриарх-старик?»,
писал киликийский армянский поэт Нерсес Шнорали в своей проникнутой глубочайшим трагизмом скорбной элегии «Плач на взятие Эдессы».
А что же доблестные «франки»? Жослен Эдесский некоторое время отсиживался за стенами замка Турбессель, где он, к неудовольствию многочисленных, осуждавших его, христианских хронистов, уже много лет предавался пьянству и иным излишествам. Затем он начал собирать новую рать, дожидаясь прибытия обещанного вспомогательного воинского контингента из Иерусалима. И все тешил себя призрачной надеждой на то, что его сильно укрепленный «стольный град» Эдесса окажется врагу не по зубам. Даже известие о взятии Эдессы мусульманами не заставило малодушного графа проявить хоть какую-то инициативу. Не покидавший замка Турбессель, Жослен II Эдесский (теперь уже только по титулу) окончательно порвал с Раймундом Антиохийским и направил все свои усилия на удержание за собой хотя бы областей своего графства, расположенных на Правобережье Евфрата.
20.Нелепая гибель «Кровавого»
Но неожиданный поворот судьбы еще раз дал ему передышку. Зенги был вынужден возвратиться со своим «аскаром» в Мосул, чтобы подавить восстание сельджукского князя Альп-Арслана. После его подавления у «Ржавого» опять оказались развязаны руки. Узнав в 1145 году, что князь Раймунд Антиохийский понес свою повинную голову в Константинополь и, простояв довольно долго на коленях перед гробницей василевса ромеев Иоанна II, примирился с его преемником, Мануилом I Комнином, Зенги забеспокоился. Ибо ему не сообщили, что последующие переговоры между новым василевсом и его «франкским» ленником оказались безрезультатными. Но, будучи осторожным и осмотрительным тактиком, «Сангвин» предпочел пока что не покушаться на христианскую Антиохию, а вместо этого сначала опять заняться мусульманским Дамаском. «Бей своих, чтоб чужие боялись».
Аббасидский багдадский халиф провозгласил «Кровавого» султаном (то есть, по-франкским» понятиям — королем). Воодушевленный этим «повышением в должности», Зенги выступил в поход на запад, через Халеб, против недобитой Эдессы, где армяне предприняли безрезультатную попытку в очередной раз свергнуть мусульманское иго. Расправившись с бунтовщиками, «Ржавый» двинулся дальше, на Галат Джабар — мусульманскую крепость, чей эмир упрямо отказывался признать над собой верховную власть могущественного, непобедимого Зенги.
Там-то «Кровавый» и был убит. Судя по всему, по ничтожному, пустяковому поводу. «Ржавый» якобы грубо выругал и пригрозил сурово наказать своего евнуха (а по другой версии — юного прислужника-гуляма), осмелившегося без спроса испить вина, предназначенного для уст великого полководца, да еще из его собственного драгоценного кубка. Испугавшись грозящего ему наказания, виновный дождался, пока повелитель (который, скорее всего, наутро, протрезвев, и не вспомнил бы о случившемся) заснет, и этой же ночью зарезал его, как барана. Впрочем, согласно другим источникам, убийц было несколько. Так что, возможно, речь шла не об «импровизации», а о заранее подготовленном покушении.
Ибн аль-Асир, великий арабский, или курдский, хронист — современник Зенги — написал «Сангвину» нечто вроде хвалебного некролога. Если верить ему, грозный государь Мосула и Сирии, павший смертью «шахида»-мученика за правую веру, немного перешагнул за шестьдесят, когда, после множества одержанных побед и выигранных битв, был коварно и подло убит в своем шатре. При жизни Зенги внушал большой страх своим воинам и подданным и правил столь сурово, что ни один сильный не осмеливался при нем обидеть слабого. Он нападал то на одного, то на другого из своих врагов, и, пока отнимал что-либо у одного, вел переговоры с другим. До тех пор, пока не отобрал у каждого из своих соседей часть его владений и не присвоил ее себе. Но смерти никому не миновать.
Так погиб «Кровавый», он же — «Ржавый»…
21….на лезвии бритвы…
Весть о случайной (или не случайной?) гибели «кровавого» Зенги подействовала на его противников подобно стимулятору. Сельджук Альп-Арслан, князья из дома Артукидов-Артукогуллары, старик эмир Унур Дамасский, все они вздохнули с облегчением, у всех «мечи зачесались в ножнах». Да и христианские государи сочли наступивший момент подходящим для контрудара.
Князь Раймунд Антиохийский напал на Халеб, и даже не отличавшийся особыми военными амбициями Жослен II Эдесский (формально, а на деле — Турбессельский) рискнул в очередной раз взяться за оружие. Он совершил бросок на Эдессу, которую вознамерился вернуть себе, и даже ворвался в город. Однако, прежде чем Жослен II смог овладеть эдесской цитаделью, он был окружен подоспевшим к Эдессе сыном Зенги — Нур эд-Дином. Жослену удалось вырваться из окружения и увести на запад свое сильно потрепанное войско, сопровождаемое многими тысячами местных христиан — сирийцев и армян. Однако Нур эд-Дин преследовал беглецов буквально по пятам, беспощадно кося их стрелами своих бивших без промаха лучников.
В итоге от гибели посчастливилось спастись лишь небольшому числу христианских беженцев. А выживших «счастливчиков» ждал тяжкий путь на невольничьи рынки Востока (или смерть от истощения на пути к этим рынкам). Ибо «агаряне»-победители в очередной раз устроили кровавый «шабаш». Они срывали с пленных христиан и христианок верхнюю и нижнюю одежду и заставляли их, нагими бежать за своими лошадьми. Тем, кто падал от изнеможения, «сарацины» немилосердно вспарывали животы. Дорога на Халеб — главный перевалочный пункт ближневосточной работорговли — была усеяна голыми окровавленными телами «многобожников».
Так христиане окончательно утратили Эдессу. Великий город, гордый своим статусом древнейшей в мире самоуправляемой христианской общины, опустелый и всеми покинутый, пришел в полный упадок. Метрополия ближневосточной христианской учености, чей язык положил начало литературному сирийскому языку, отныне стала «агарянским» административным центром и перевалочным пунктом для торговли скотом и шкурами, хлопком и пшеницей.
Утрата «латинянами» Эдессы стала — после многочисленных поражений «франков», компенсировавшихся их столь же многочисленными победами — первой подлинной катастрофой крестоносцев в их отчаянной борьбе за земли Ближнего Востока. Она серьезно осложнила стратегическое положение «франкских» государств «Заморья», ибо это «латино»-армянское графство (располагавшееся на территории современных Сирии и Турции) было крупнейшим военным форпостом княжества Антиохийского и графства Триполийского, прикрывая, таким образом, и подступы к Иерусалимскому королевству.
Для спасения западнохристианского «Заморья» потребовались бы сила и авторитет двух первых Балдуинов, а также дипломатическая ловкость Фулька. Однако от Иерусалима не исходило никаких импульсов. Никуда не годные политики — королева Мелисенда и коннетабль Манассия — не смогли даже сохранить союз Иерусалима с Дамаском — самое меньшее, что от них требовалось в сложившейся крайне тяжелой обстановке.
Всего три года прошло со дня кончины короля Фулька Иерусалимского — и вот, все разом оказалось «на лезвии бритвы». Шаг влево или вправо привел бы «Заморье» к падению в пропасть.
Известие о катастрофе в «Утремере», словно громом, поразило Христианский Запад. Падение Эдессы послужило сигналом к началу второго «вооруженного паломничества» в Землю Воплощения, вошедшего в историю под названием Второго Крестового похода.
Глава шестая.
АББАТ БЕРНАР И ВТОРОЙ КРЕСТОВЫЙ ПОХОД
Святой на политической арене. Три короля у стен Дамаска
Шпейерское чудо — Холодный пламень веры — Восход звезды цистерцианцев- Человек, называвший молчаливость своей подругой — Надворный совет в Везелэ — Очередные иудейские погромы в Рейнской области — Аббат на руках короля — Выступление рати немецких «паломников» — Филиппопольский фигляр — Кровавый финал при Дорилее — Крестовый (и увеселительный) поход Элеоноры — Василевс ромеев Мануил представляет свою столицу — Встреча под Никеей — Стрельба по королю, как по мишени — «Роман» Раймунда и Элеоноры в Антиохии — Смерть графа Альфонса-Жордана — Встреча пораженных слепотой на высшем уровне — «Лжеденьги» за Иерусалим — План Крестового похода на «Грецию» — Два венценосных неудачника — Бернар — зачинщик и одновременно — главный обвиняемый — «Дело дьявола и антихриста»
1.Шпейерское чудо
22 декабря 1146 года, в последнее воскресенье перед Рождеством Христовым, аббат Бернар Клервоский — член клерикального ордена Сито, или цистерцианцев — выступил с вдохновенной проповедью перед необозримой толпой богомольцев, заполнивших Страсбургский собор (тогда еще не готический, а романский). Наутро следующего дня брат Бернар взошел на борт речного судна, которое должно было доставить его по Рейну из Страсбурга — древнего римского Аргентората — в почти столь же древний город Шпейер, или Шпайер, именовавшийся при римлянах Августа Неметум или Цивитас Неметум. В свиту аббата входили восемь клириков, имевших поручение тщательно записывать каждое из произнесенных им слов и скрупулезно фиксировать на пергамене каждое из чудес, сотворенных знаменитым мужем римской Церкви — целая команда хронистов и скорописцев, или, по-латыни, скриб.
Этот, выражаясь современным языком, «пресс-штаб», чьи численность и состав свидетельствовали об особом значении плавания аббата Бернара по Рейну, состоял из:
Аббата Балдуина из Шатийона на Сене,
Аббата Фровина из Сальмансвейлера — первого приора баденского монастыря Салем цистерцианского монашеского ордена,
Брата Гофрида Оксеррского — монаха из Клерво, постоянного собеседника и секретаря Бернара, написавшего третью, четвертую и пятую книги его латинского жизнеописания «Vita Bernhardi» (или, говоря по-нашему, по-русски, жития),
Брата Бернара (по мнению знатоков тогдашней римско-католической церковной жизни — будущего аббата Эбербахского монастыря цистерцианцев),
Архидиакона Филиппа Брюссельского, ставшего впоследствии приором Клерво и аббатом Ломона, а пока, в период плавания по Рейну, игравшего главную роль в качестве «начальника протокольного отдела».
Клирика Отто (на) из Кельна,
Клирика Франко (на), о котором нам известно, что он был немцем и впоследствии стал аббатом монастыря Ольн под Льежем,
Клирика Александра, высокообразованного кельнского профессора, ставшего на закате дней своих аббатом Сито — прославившегося на весь Христианский Запад первого монастыря Цистерцианского духовного ордена,
и других лиц духовного звания.
В общем, это был внушительный ансамбль — сплошь достопочтенные и достойные доверия ученые мужи, с честью выполнившие возложенное на них ответственное поручение, в высшей степени добросовестно и достоверно изложившие все обстоятельства и детали плавания аббата Бернара Клервоского по Рейну из Страсбурга в Шпейер.
Впрочем, день 23 декабря прошел без особых происшествий. Патрон предался заслуженному отдыху и в течение всего дня был немногословен и погружен в себя. Как записал монах Жерар, его спутники сетовали друг другу на то, что не были в тот день свидетелями ничего достойного упоминания. Тем не менее, когда они вечером прибыли в Гагенбах, или Хагенбах, уже во владения епископа Шпейерского, и остановились на ночлег в гостинице на берегу реки, монаху пришлось в очередной раз взяться за грифель. В помещение для гостей внесли расслабленную — парализованную — женщину. Аббат Бернар — будущий святой римско-католической Церкви — поднялся, чтобы благословить больную — и она, тут же встав на ноги, принялась ходить без помощи палки, преисполненная благодарности и восхваляя всемогущество Божье.
Во второй половине следующего дня корабль чудотворца прибыл в рейнский город Шпейер, причалив почти у самого подножия кафедрального собора — величественного Божьего замка — крупнейшего храма тогдашнего западнохристианского римско-католического мира. Однако не туда направил свои стопы достопочтенный аббат. Он не собирался праздновать Рождество Спасителя в кругу собравшихся там многочисленных немецких епископов и князей. Он желал чего-то большего, а именно — убедить германского короля Конрада III из династии Гогенштауфенов, или просто Штауфенов, принять участие в Крестовом походе.
Несколькими неделями ранее, в конце ноября, во Франкфурте-на-Майне аббат Бернар Клервоский уже сделал попытку убедить короля «алеманов», или «тевтонов», взять Крест, то есть согласиться совершить «вооруженное паломничество» в Иерусалим. Однако в тот раз Конрад III решительно отказался выполнять требование Бернара. Для столь решительного отказа у Штауфена были веские причины.
Хотя он был избран германским королем в 1138 году, однако отнюдь не контролировал ситуацию в своем «лоскутном» королевстве. Многие формально подчиненные ему германские князья воевали друг с другом. Самому королю Конраду III — вопреки его самодержавным амбициям, всего лишь «первому среди равных» — причинял немало хлопот герцог Генрих Баварский, всячески досаждавший своему венценосному сюзерену. Да и «итальянские дела» доставляла германскому королю немало забот и хлопот. В Южной Италии укреплял свою власть враждебный Конраду III норманнский король Сицилии Ро (д)жер II (заключивший, между прочим, союз с египетским измаилитским халифатом Фатимидов). Папа римский Евгений III, сторонник Конрада (и, между прочим — ученик Бернара Клервоского), был изгнан своими врагами из Рима-на-Тибре. Поэтому Латеран — папский престол — настаивал, в его лице, на срочном военном походе своего покровителя, германского короля, на Рим (а не на Иерусалим) с целью восстановления изгнанного Евгения на папском престоле.
Не на шутку озабоченный всем этим прямодушный король Конрад, ничего не скрывая, честно изложил аббату Клерво все обуревавшие его проблемы и заботы, неустанно подчеркивая абсолютную невозможность для него принять, в столь критической ситуации, участие в Крестовом походе. Если верить хронисту Бернара, мягкосердечный аббат на словах шел королю навстречу, проявляя понимание и подчеркивая, что негоже его малости «давить» на королевское величество. Тем не менее, Конрад III в итоге своих тайных переговоров с настойчивым аббатом обещал еще раз поразмыслить на досуге о требовании Бернара и принять окончательное решение о своем участии или неучастии в «вооруженном паломничестве» на Рождество, в рамках рейхстага — собрания высших представителей духовной и светской власти — в Шпейере.
И вот теперь «святой отец» из Клерво прибыл в королевский город на Рейне, чтобы напомнить королю Германии о данном тем обещании еще раз хорошенько подумать. Как и ожидалось, аббат попал на «встречу на высшем уровне», «саммит» германских духовных и светских вельмож, В «Книге чудес» — плоде совместного творчества писцов канцелярии Бернара Клервоского — среди участников рейхстага упоминаются, кроме самого германского короля Конрада III (не носившего короны и титула римского императора) епископы Шпейера, Вормса, Страсбурга, Констанца, Базеля и Лозанны, герцог Конрад Бургундский и молодой герцог Фридрих Гогенштауфен — будущий германский король и «римский император»-крестоносец Барбаросса (Рыжебородый).
Конрад III, дружелюбный и любезный, как все Штауфены, но гораздо менее властный, чем его выдающиеся преемники, был по-прежнему намерен не следовать голосу своей христианской совести (к которой неустанно, но пока что тщетно взывал Бернар Клервоский), а руководствоваться государственными интересами. Он остался глух к двум проникновенным проповедям, прочитанными святым мужем из Клерво в рождественские дни в шпейерском соборе. Конрад остался непреклонным в своем нежелании отправляться в данный момент паломником в Святую Землю, и когда аббат в третий день Рождества — праздник святого апостола Иоанна Евангелиста, в личной беседе еще раз со свойственной ему обычной мягкостью попытался урезонить короля, указав ему на неотложность Крестового похода для спасения Христианского «Заморья».
Однако аббат из Клерво оказался гораздо упорней, настойчивей и находчивей, чем можно было догадаться, судя по его внешней мягкости и притворной готовности «все понять и все простить». Когда король, епископы и имперские князья Германии вечером дня святого евангелиста Иоанна еще раз собрались на богослужение в шпейерском соборе, Бернар, отслужив, в простом священническом облачении, святую мессу (римско-католическое подобие греко-православной Божественной литургии), неожиданно объявил, что столь великий день не может и не должен пройти без проповеди. В этой проповеди он в очередной раз заговорил о беде, грозящей теснимым «неверными» христианам в Святой Земле, и о настоятельной необходимости быстро и эффективно прийти им на помощь, ибо так хочет Бог.
Однако в заключение проповеди он сказал нечто совершенно неожиданное. Как бы вдохновленный неким видением, аббат Клерво обратился к корою «тевтонов» уже не как к королю, а как к человеку, со всей простотой и откровенностью, на которую был способен (по выражению одного из усердно все записывавших — для истории! — хронистов духовного звания). Аббат Бернар напомнил о дне Страшного Суда, в который Царь Небесный — Христос Вседержитель — вызовет бывшего царя земного Конрада к Своему судейскому престолу и обратится к нему со словами: «О человече, разве Я не сделал для тебя все, что мог сделать? Разве я не даровал тебе здравие и духовную силу, разве Я не обогатил тебя, разве Я не подавал Тебе добрые советы, разве не сделал тебя единовластным королем? А ты, человече, что ты сделал для Меня?»
Перед этой последней риторической атакой аббата-златоуста Конрад III Германский устоять не смог. Этот словесный выпад он, привыкший отражать удары секир, копий и мечей, был отразить не в силах. Ибо слова Бернара поразили «алеманского» монарха в самое сердце. Произведенное аббатом «промывание души» настолько впечатлило и растрогало набожного и чувствительного короля, что он затрепетал всем телом и заплакал. И со слезами на глазах воскликнул: «Да, я признаю свидетельства Божественной милости ко мне, недостойному. И с Божьей помощью не намерен долее оставаться неблагодарным моему Творцу и Спасителю. Я готов послужить Богу, ибо Он сам призвал меня к этому служению!».
Согласно единодушному свидетельству всех восьмерых «монахов-репортеров», духовные и светские князья Германии, затаив дыхание, внимали проникновенной проповеди Бернара Клервоского. После принесенной королем Конрадом III Гогенштауфеном клятвы послужить Богу, все высокое собрание было охвачено единым порывом, выразившимся вскоре, после минутного молчания, вызванного всеобщим внутренним волнением, в настоящей буре восторженного энтузиазма. В то время как сотни и тысячи голосов вознесли хвалу Богу, Бернар благословил короля «тевтонов», вручил ему знак Креста и передал ему Крестное знамя, которое королю надлежало собственной рукой нести во главе «Господней рати».
Итак, на Шпейерском рейхстаге свершилось чудо, чудо из чудес, как гласит свидетельство очевидцев в переложении Филиппа Брюссельского. Король Германии Конрад III, вслед за королем Франции Людовиком VII, решился взять на себя тяготы Крестового похода в Землю Воплощения (за что впоследствии, в XIX веке, антипапски и вообще антикатолически настроенные немецкие историки-националисты дали ему презрительную кличку «поповского короля»). Святой муж Бернар Клервоский с успехом выполнил свою историческую миссию. Такова была Божья воля!
2.Холодный пламень веры
Но кем же был этот святой Бернар, этот красноречивый и преисполненный поистине царственного величия в каждом своем жесте и поступке аббат Клерво, сотворивший в ходе своего плавания по Рейну, в сопровождении восьмерых скриб, ведших коллективный дневник, или путевой журнал, этого странствия, немало удивительных чудес, проповедуя необходимость нового Крестового похода, и принудивший германского короля Конрада III, против воли самого венценосца, отправится в «вооруженное паломничество» в Святую Землю, бросив свое собственное королевство и не решив его насущных проблем, требовавших безотлагательного решения?
Биографические данные Бернара Клервоского и основные вехи его земного пути, на первый взгляд, не свидетельствуют о напряженном драматизме его жизни и о его колоссальных жизненных свершениях. Что нам известно о его биографии?
В 1091 году Бернар родился в семье бургундского рыцаря в Фонтене близ Дижона
в 1112 году он вместе с тридцатью друзьями и единомышленниками поступил в поддерживавший движение за реформу римской Церкви монастырь Сито — первый и главный монастырь цистерцианского монашеского ордена.
в 1115 году Бернар был направлен из Сито аббатом-настоятелем в цистерцианский монастырь Клерво, в котором Бернар
в 1152 году, по прошествии тридцати восьми лет, отказавшись от всех неоднократно предлагаемых ему более высоких церковных должностей, и опочил.
В 1174 году Бернар Клервоский был причислен римско-католической Церковью к лику святых.
Вот, собственно, и вся его биография. Между тем…
Еще юношей Бернар, если верить его состоящему из шести книг латинскому жизнеописанию — «Vita Bernhardi» — был буквально одержим идеей необходимости строжайше придерживаться во всем положений Христианской Веры. Хронисты сообщают о типично агиографических встречах знатного юноши с мирскими, плотскими искушениями. Бернар с неизменным успехом отражал многочисленные бесстыдно-наглые покушения на его целомудрие, проявляя прямо-таки преадамитскую способность, обуздывать свои плотские похоти и блудные помыслы, путем суровых аскетических упражнений сумел научиться властвовать своим телом и своими чувствами и, наконец, настолько усмирил в себе все мирские страсти, что, если верить Гийому де Сен-Тьери, своему первому биографу, «видя, не видел», «слыша, не слышал» и «вкушая, не ощущал вкуса». В общем, уже в возрасте двадцати двух лет этот образцовый монах ордена Сито, по описанию церковных агиографов, был четко и ярко очерченной, по-своему гармоничной и вполне сформировавшейся личностью, с чьей силой воли и духовной мощью не способен был совладать никто.
Холодный пламень веры гениального цистерцианца пошел на пользу, в первую очередь, его собратьям по ордену. Этот орден был порожден на свет духовным беспокойством и тревогой, в очередной раз охватившими в начале XII столетия весь Христианский Запад. Выросшее на почве многих возникших новых или возродившихся старых городов, активизированное сильнейшими эмоциями, вызванными успехами и тяготами крестоносцев, стимулируемое экономическими импульсами исходившими от производительных сил, роскоши и утонченности открытого «вооруженными паломниками» Востока, это всеобщее настроение неуспокоенности, стремления к обновлению и к новым горизонтам, охватило также западную Церковь и ее монастыри.
Воздействие клюнийской реформы постепенно ослабевало. Вчерашние реформаторы устали и начали проявлять склонность почивать на лаврах. Такова неизбежная судьба всех реформаторов. Не удивительно, что стали возрастать в числе критики этих вчерашних реформаторов, обвинявших клюнийцев в том, что те стали гордыми, высокомерными и самодовольными, что обретенное ими богатство способствовало усилению в их среде светских склонностей и предпочтений — «обмирщению», выражаясь по-церковному, что их почти монархическая организация противоречит элементарным требованиям христианской жизни. Критики выступали также против «зацикленности» клюнийцев на ежедневном Богослужении, чрезмерная, излишняя увлеченность которым вызывала, по мнению критиков, самолюбование и стерильность, почти не оставляя времени для добрых и полезных дел.
3.Восход звезды цистерцианцев.
«Первую скрипку» среди критиков клюнийцев играли именно цистерцианцы, получившие свое название от монастырской обители Сито (или, по-латыни — Цистерций, Cistertium). Монахи ордена Сито стремились возвратиться к исконным идеалам старейшего духовного ордена Христианского Запада — братства бенедиктинцев. Поэтому первые два аббата цистерцианцев — Робер (т) и Альберик (Обри) отказались от собственного Устава (или Правил, по-латыни — «regula»). И лишь аббат Стефан Гардинг, или Хардинг, составил в 1119 году «конституцию», или «основной закон» нового ордена Сито. В составленной им «Хартии милосердия», или «Хартия жертвенной любви» (по-латыни — «Carta caritatis») Гардинг попытался возродить представления об идеале совершенного человека, проповедуемом патриархом бенедиктинцев — основателем их ордена Бенедиктом Нурсийским. Стефан призывал цистерцианских монахов к всесторонней, гармоничной деятельности, в которой вновь нашлось место для занятий различными ремеслами и социального служения. Его программа делала условиями членства в ордене Сито благочестивое усердие и постоянную готовность к тяжелому физическому труду и потому казалась многим современным ему монахам (и не только), привыкшим жить в холе и в праздности, чрезмерно суровой.
Как новая «Хартия», так и могучий дух Бернара Клервоского за несколько лет переориентировали цистерцианцев на мирскую деятельность. Бернар — человек, называвший сем себя «ничтожным червем», «бесплодным древом» или «той малостью, которой я являюсь», пронизал орден Сито духом огромной активности и своим внутренним голосом (подобным «демону» Сократа), которым Бернар последовательно и неизменно руководствовался и в ходе общения с сильными мира сего — как, например, в беседах с германским королем Конрадом III.
Под руководством Бернара, чью руководящую роль никто из собратьев по ордену никогда не оспаривал (хотя по Правилам Стефана Гардинга высшей орденской инстанцией был собиравшийся раз в год, под председательством генерального — верховного — аббата Сито, Генеральный капитул), цистерцианцы снова претворили в жизнь порядком подзабытую бенедиктинскую орденскую заповедь трудиться (лат. «labora»), а не только молиться (лат. «ora»). Верные принципу «молиться и трудиться» — «оra et labora» -, монахи духовного ордена Сито отказались от услуг и содержания «армий» монастырских рабов и крепостных крестьян, обрабатывавших в описываемое время земли церковных и монастырских учреждений. Цистерцианцы сами занимались землепашеством, садоводством, огородничеством, виноделием и скотоводством. Они сами рубили и раскорчевывали лес, осваивали пустоши и, по крайней мере, в течение первых ста лет существования своего ордена, были самыми усердными и трудолюбивыми колонизаторами и культиваторами Христианского Запада, монахами-землеробами, чьи успехи на ниве сельского хозяйства могли бы заполнить собой немало страниц экономической истории западноевропейского Средневековья.
Поскольку «благодушные цистерцианцы с их сельским хозяйством» (как называл их Освальд Шпенглер в своем эпохальном сочинении «Закат Европы»), несмотря на все свои экономические достижения, продолжали вести бедную, скудную и непритязательную жизнь, сознательно ограничивали утварь своих церквей и монастырей только самым необходимым, избегая всякой роскоши и не уклоняясь в то же время от обязанности ежедневных молитв и богослужений, а также не знали себе равных в делах милосердия, благотворительности и любви к ближнему, эти «серые монахи» (названные так за их неотбеленные и некрашеные рясы) не только, на все времена, явили римской Церкви «образец истинной монашеской жизни», обогатив и преобразив ее новым, свежим, мощным миссионерским сознанием, но и помогли ей разжечь новое пламя из уже затухающего, как казалось, костра крестоносного энтузиазма.
Решающую роль в этом богоугодном деле сыграл Бернар Клервоский. Однако влияние Бернара распространялось не только на внутреннюю жизнь руководимых им деятельных «бернардинцев» из Сито. В его груди как бы сосуществовали две души, или природы. Одна из них звала его к аскезе, одиночеству и мистической созерцательности, самоуглубленности, к отрешенной от всего мирского, уединенной жизни в одиночестве монашеской кельи, дававшей ему возможность стяжать благодать, приобщиться к Божественной любви, встречаясь с Господом Иисусом Христом. Другая же душа, или природа, звала его в мир. Он желал осуществлять реформы, вносить изменения, господствовать и властвовать — во славу Божью. Бернар — в своей «ипостаси» человека дела — содержал в своем монастыре Клерво целую канцелярию, по праву считавшуюся самой информированной на всем Христианском Западе и представлявшей собой мозг и сердце беззаветно преданного и беспрекословно послушного своему гениальному аббату международного цистерцианского «орденского государства». Эта канцелярия все знала, обо всем узнавала, все регистрировала, давая тем самым возможность своему духовному руководителю — «Spiritus rector» — постоянно быть в курсе и в центре мировых событий — при полном отсутствии Интернета!!!
4.Человек, называвший молчаливость своей подругой
К сильным сторонам личности аббата Бернара принадлежала и свойственная ему несравненная, не знавшая себе равных в его время, сила убеждения. Даже его письмам, причисляемым почитателями Бернара к жемчужинам средневековой литературы, свойственно своеобразное очарование, доносящее даже до современного читателя нечто из неодолимой харизмы этого необыкновенного человека. Однако гораздо большее впечатление, чем своими многочисленными посланиями и письмами, он производил на своих современников своими речами и проповедями, чья суггестивная сила заставляла преклоняться перед ним и коленопреклоненно внимать ему весь мир Христианского Запада.
Каждому из его публичных риторических выступлений предшествовала основательная медитация, которую он сам называл «приготовлением». Но, завершив «приготовление», он начинал говорить совершенно свободно, с агрессивной, хорошо рассчитанной психологически и точно отмеренной, дозированной, страстностью, делавшей его способным оказывать на сердца своих слушателей почти тотальное воздействие, всецело подчиняя себе их разум и волю. Этот человек, называвшей молчаливость своей подругой, был в то же время и величайшим демагогом-популистом своей эпохи.
Данное обстоятельство объясняет беспрекословное, по первому слову, подчинение Бернару Клервоскому сильных мира сего, вплоть до римских пап, императоров и королей — как, например, германского короля Конрада III в Шпейере — безропотно принимавшие от скромного, казалось бы, аббата, как должное, даже самые суровые порицания, не говоря уже о нравоучениях. А что до «маленьких людей», до «малых сих» — так те вообще почитали его и едва ли не поклонялись аббату Клерво, как воскресшему Христу, с готовностью падали перед ним на колени, и благоговейно внимали его речам, даже если не понимали их, как Божественным откровениям. Харизма Бернара, его мощное, непреодолимое воздействие на умы, сердца и души объясняют многочисленные чудеса и спонтанные исцеления, столь часто упоминаемые его дотошными хронистами, что они не могут быть вымышленными все до одного.
Впрочем, в незаурядной личности Бернаре с ощущением своего избранничества, посланничества и высшего предназначения были неразрывно связаны свойственная его щедро одаренной натуре нетерпимость, непоколебимая уверенность в своей всегдашней правоте и безошибочности своих суждений, в своей душепастырской, отцовской роли и своеобразное излишне манерное тщеславие (порой придававшее неподобающе искусственный, чрезмерно изысканный, оттенок «цицероновскому» стилю его безупречной латыни). Да и его «христианская сократика», которой надлежало привести человека через смирение к экстатическому самопогружению, через покаяние — к Богу и через Богопознание — к любви, представляется критикам выражением и результатом желания подражать творениям отцов Церкви. Ибо при всей своей одержимости духом реформ аббат Бернар Клервоский был и оставался упорным и настойчивым духовным консерватором, воспринимавшим себя в качестве неусыпного стража чистоты Христианской веры, ревностным апологетом глубоко личной христианской мистики и пламенным почитателем Пресвятой Богородицы Девы Марии.
Эта свойственная Бернару Клервоскому догматическая косность проявилась, например, в ходе его широко известного спора с Пьером Абеляром, признанным ныне многими историками самым выдающимся философским умом и самым одаренным педагогом своего столетия. Бернар публично обвинил этого критически настроенного мыслителя-вольнодумца, восхвалявшего античных философов Сократа и Платона как образцы истинного монашества и намеренного с их помощью привнести в Церковь Христову Мудрость как несущий элемент, в распространении лжеучения и буквально разделал Абеляра под орех на соборе в Сансе в 1141 году.
Пришедшее со временем понимание того, что под харизмой «огненного» Бернара крылась немалая доля косности, несколько изменило высочайшую репутацию аббата из Клерво в глазах последующих поколений. Под огнем критики, порой отнюдь не беспристрастной, нимб этого святого римской Церкви, неустанно и на все лады восхваляемого почти необозримой посвященной ему житийной, богословской, да и исторической литературой, малость потускнел. Однако, несмотря на тень, брошенную позднейшими исследованиями и анализами личности этого совершенного и безупречного рыцаря Христова, подобного драгоценному бисеру спутнику Христа и другу людей в духе святого Франциска Ассизского, Бернар Клервоский все еще считается величайшей исторической фигурой своего непростого времени, вполне достойного называться «эпохой Бернарда Клервоского». Англичанин Уоткин Уильямс сравнивает деяния аббата Сито с неукротимым и шумным бурным потоком, именуя его совершенным, «округлым», или «округленным», человеком (в том смысле, в каком употреблял этот эпитет применительно к человеку римский поэт Квинт Гораций Флакк, то есть «безупречным», ибо сфера, шар считалась наиболее совершенной и безупречной фигурой как в среде образованных людей грекоримской Античности, так и в среде подражающих им образованных людей Христианского Средневековья). Другой англичанин, Мэрион Кроуфорд, автор истории Второго Крестового похода под латинским названием «Via Crucis» («Путь Креста», или «Крестный путь»), возводит Бернара в ранг «всемирного целителя своей эпохи». Немец Ганс-Эбергард Мейер, или Майер, пишет о Бернаре как о, бесспорно, наиболее профилированной фигуре духовной и политической жизни Христианского Запада. И даже трезвый в оценках сэр Стивен Рансимен, считающий пламень сочинений Бернара давно угасшим, а их автора, как богослова и борца за веру — несгибаемым, неотесанным и лишенным любви, с похвалой отзывается о его могучей «пробивной силе».
Мог ли папа римский Евгений III, который, повторяем на всякий случай (вдруг уважаемый читатель забыл о данном важном обстоятельстве), был учеником Бернара Клервоского, приняв, после захвата Эдессы «неверными», решение призвать, через пятьдесят лет после Клермонского собора, Христианский Запад к новому Крестовому походу, найти более убедительного и эффективного защитника и пропагандиста своей идеи, чем аббат Клерво?
Именно его нетопленая келья с голыми стенами и с жестким соломенным тюфяком на холодном полу (а не Латеранский дворец Великих понтификов, околдованных манящим призраком непреходящего величия «вечного» Рима и погнавшихся за этим призраком) была истинным духовным центром тогдашнего Христианского Запада.
5.Надворный совет в Везелэ
Решение папы Евгения III призвать верных духовных чад римской Церкви к новому «вооруженному паломничеству» в Землю Воплощения явилось результатом и итогом продолжительных переговоров, проведенных изгнанным из Рима-на-Тибре святейшим отцом осенью 1145 года в Витербо с двумя делегациями, явившимися к нему из Святой Земли.
Первую делегацию, прибывшую к «князю апостолов» из Антиохии, возглавлял заклятый враг «Греческой империи» — Ромейской василии — «латинский» епископ Джабалы Гуго (н). Вторая делегации, состоявшая из киликийских армян, также горько жаловалась его святейшеству на коварство «греков». Обе делегации, если верить «Всемирной хронике» великого немецкого хрониста эпохи правления династии (Гоген)штауфенов — епископа Отто (на) Фрейзинг (ен)ского -, обливаясь горючими слезами, поведали «апостольскому господину» о взятии Эдессы турками, поставившем под угрозу судьбу восточносредиземноморских филиалов римской Церкви. Кроме того, епископ Гуго (н) Джабальский сообщил «князю апостолов» о своем дальнейшем намерении отправиться ко двору «короля римлян и франков», чтобы просить того о помощи. Одобрив намерение епископа, «князь апостолов» Евгений III снабдил его своей папской буллой, в которой настоятельно указывал христианнейшему королю Франции Людовику VII, а также всем его вельможам и вассалам на необходимость действовать без промедления, а также на ожидающее крестоносцев отпущение грехов.
«Живот положим за Христов закон!
Сомненья нет, нас ожидает бой:
Вон сарацины — полон ими дол.
Покайтесь, чтобы вас простил Господь!
Я ж дам вам отпущение грехов.
Вас в вышний рай по смерти примет Бог,
Коль в муках вы умрете за Него!»,
как взывал к франкским (без кавычек) рыцарям «римского» императора Карла Великого легендарный архиепископ Турпин в «Песни о Роланде».
Совесть Людовика VII Французского из дома Капетингов, описываемого историками как подвижный, неусидчивый искатель приключений, была отягчена кровавой резней, устроенной его королевской ратью в ходе внутрифранцузской междоусобицы в Витри. Вероятно, именно стремясь к очистке своей совести, «король франков» поспешил изъявить согласие на участие в «вооруженном паломничестве» в Землю Обетования, а также созвать вельмож своего королевства на заседание королевского совета, назначенное на рождественские дни в городе Бурже. Однако там его проникновенный и пламенный призыв идти в поход на «сарацин» не нашел ожидаемого отклика. Нотабли «милой, сладостной Франции» не проявили ни малейшей склонности пожертвовать своей хорошей и веселой жизнью ради сомнительного отпущения грехов. Когда же аббат монастыря святого Дионисия — Сен-Дени — Сугерий — малорослый и щуплый прелат, всегда выглядевший так, как если бы уже стоял одной ногой в могиле, энергично высказался против Крестового похода в Землю Воплощения под предводительством короля Франции, жребий был брошен. Разработанный папой Евгением и поддержанный французским монархом с нечистой совестью проект второго «вооруженного паломничества» был отклонен (или, по крайней мере, отложен в долгий ящик).
Однако король Людовик VII не был намерен отказаться от неразрывно связанного с основательной очисткой его совести странствия на Восток. И потому он попросил аббата Бернара Клервоского вопросить «божественного оракула» в пользу Крестового похода.
Бернар, принявший (как, наверно, еще не забыл уважаемый читатель) несколькими годами ранее активное участие в разработке Устава ордена бедных рыцарей Христа и Храма и потому хорошо знакомый с проблемами христианских государств на Востоке, переадресовал обращенную к нему «королем франков» слезную просьбу его святейшеству папе римскому. Папа Евгений в очередной раз подчеркнул заинтересованность возглавляемой им Церкви (по представлениям римо-католиков, главой Церкви является не Господь Бог Иисус Христос, а его «викарий», то есть римский папа) в новом Крестовом походе и поручил аббату Клерво заняться пропагандистской подготовкой этого богоугодного предприятия. После того, как новая редакция привезенного епископом Джабалы Гуго «наместнику святого Петра» послания с просьбой об организации Крестового похода еще раз подтвердила папскую компетенцию в данном вопросе и тем самым устранила все сомнения в том, что автором плана «вооруженного паломничества» был сам папа римский, святой муж Бернар Клервоский со всей страстностью и убедительностью, на которую он был способен, взялся за выполнение папского поручения. И 31 марта 1146 года на заседании надворного совета в Везелэ, аббат Клерво добился полного, блестящего успеха.
Везелэ стал чем-то вроде «второго Клермона». Известие об ожидаемом публичном выступлении Бернара привлекло в расположенный у подножия горного массива Морвана центр паломничества огромные массы людей. Поэтому предусмотренную и заранее широко разрекламированную манифестацию пришлось перенести из знаменитой церкви аббатства Везелэ (по сей день считающейся одним из самых импозантных творений французской сакральной архитектуры) в чистое поле (совсем, как в свое время — в Клермоне). Поднявшись на поспешно сколоченный деревянный помост под открытым небом, святой муж из Клерво зачитал собравшимся послание римского папы с призывом к Крестовому походу, после чего сам произнес проповедь на ту же тему.
По каким-то причинам, «пресс-штаб» Бернара Клервоского не сохранил для современников и потомства содержание проповеди, произнесенной боговдохновенным аббатом в Везелэ (можно предположить, что ее суть мало чем отличалась от напутствия франкам доблестного воина-монаха — Реймсского архиепископа Турпина — из «Песни о Роланде»: «…я душой моей ручаюсь в том, / Что вам сужден по смерти рай святой./ В сонм мучеников вас допустит Бог»). Эта проповедь аббата Бернара, вне всякого сомнения, подобно проповеди, произнесенной в свое время на лугу у врат града Клермона папой римским Урбаном II, передаваемая в толпе из уст в уста, опьянила, увлекла внимавшую ей благоговейно аудиторию и оказала на нее столь мощное эмоциональное воздействие, что слушатели, не дожидаясь окончания проповеди, начали стихийно (?) украшать свои одежды знаком Креста. Согласно Одо (ну) Дейльскому, пылавшему ревностью о Господе монаху бенедиктинского клерикального ордена, настоятелю монастыря Сен-Дени и духовнику-капеллану короля Людовика VII, которому историческая наука обязана подробным описанием Второго Крестового похода, заранее подготовленные суконные кресты очень скоро были розданы желающим. Однако просветленный Святым Духом аббат из Клерво нашел способ восполнить их нехватку. Сняв свое верхнее облачение, он повелел, с места не сходя, разрезать его на полоски для крестов, получить которые так жаждали будущие «вооруженные паломники». До самого захода солнца монахи аббата Бернара, как сообщает Одо, были заняты удовлетворением спроса на Кресты.
Это было явным «дежа вю». Ведь точно так же, по легенде, поступили в свое время папа Урбан II и норманн-крестоносец Боэмунд Тарентский, разрезавшие на кресты для участников Первого Крестового похода первый — свою «первоапостольскую» багряницу, второй — свой драгоценный плащ.
Перед лицом столь массового воодушевления и энтузиазма не смогли устоять и знатные сеньоры из королевского окружения, проявившие на заседании совета в Бурже столь предосудительную «теплохладность». Благородные шевалье капитулировали перед красноречием Бернара-златоуста и торжественно поклялись принять участие в «вооруженном паломничестве». Среди взявших Крест снова, как и за полвека перед тем, были представители самых знатных родов, решившиеся обратить свой справедливый христианский гнев и ярость на «неверных» — например, брат короля Робер де Дре, его дядя Амедей Савойский и граф Гийом Неверский, или де Невер, чей тезка-отец принял участие в неудачном крестоносном предприятии 1091 года.
Вне всякого сомнения, выступление аббата Бернара сломило всякое сопротивление, никто не смог устоять перед силой и убедительностью его пламенной и боговдохновенной проповеди. Бернар сообщал святейшему отцу, что, как только отверз свои уста, число крестоносцев сразу же бесконечно возросло. Города и села обезлюдели, на семь женщин осталось не более одного мужчины, ибо все мужчины ушли в Крестовый поход. В заключение своего послания — отчета о проделанной работе — папе римскому аббат не без удовлетворения и гордости подчеркивал, что повсюду можно видеть вдов, чьи мужья еще живы.
6.Очередные иудейские погромы в Рейнской области
Теперь Бернар полностью сосредоточил свою деятельность на вербовке добровольцев для Крестового похода. Он объездил с проповедями всю Бургундию, Лотарингию и Фландрию. Но и всю свою канцелярию аббат однозначно поставил на службу крестоносной пропаганде. Из скриптория Клервоского монастыря по всему Христианскому Западу рассылалось великое множество писем и записей произнесенных аббатом речей. Хотя тексты были адаптированы к местным условиям своих адресатов (или, выражаясь по-современному, своей «целевой аудитории»), все они выдавали «почерк», стиль и намерения аббата Бернара.
При их анализе бросаются в глаза следующие два обстоятельства. Его пламенные призывы были обращены исключительно к рыцарству, в котором аббат стремился пробудить чувство особого избранничества воинского сословия, однако не содержали никаких эсхатологических идей. Для аббата Бернара Крестовый поход был делом и способом индивидуального покаяния. Согласно его представлениям, речь шла не только о необходимости эффективного противодействия опасности, угрожавшей Христианским Святыням Земли Воплощения от «неверных». Участие в новом «вооруженном паломничестве» должно было служить также очищению душ крестоносцев от грехов. С точки зрения Бернара мусульманская угроза, нависшая над христианскими государствами Востока, была лишь зримым, очевидным доказательством Божественного гнева и недвусмысленным свидетельством того, что настало время покаяния, благоприятное время для спасения, когда Бог простит грешникам грехи — как аббат Клерво, перефразируя шестую главу Второго Послания к Коринфянам святого апостола Павла, постоянно и неустанно повторял в своих речах и проповедях. «6.2 Ибо сказано: во время благоприятное Я услышал тебя и в день спасения помог тебе. Вот, теперь время благоприятное, вот, теперь день спасения»…В адресованном епископу Шпейера послании, чьи разящие, подобно молоту или грому небесному, фразы были типичны для проникающей до самых глубин сознания адресатов доктрины Бернара, клервоский аббат задавался риторическим вопросом, видят ли его братья во Христе наступление дней, исполненных Божественной благодати. Видят ли они, с каким искусством ОН — Бог — выражает свое желание спасти их. Он призывал своих братьев-грешников заглянуть в бездну ЕГО благости и довериться ей. Ибо это — единственная, исключительная и способная быть изысканной лишь Богом возможность спасения, ибо ЕГО Всемогущество изволит напоминать убийцам, разбойникам, прелюбодеям и всевозможным преступникам о необходимости служения ЕМУ, как если бы они всегда творили дела праведности. Он призывал грешников не сомневаться в милости Господней. Ибо ОН желает считаться должником, чтобы в качестве жалованья заплатить СВОИМ воинам оставление их прегрешений и вечное блаженство. Бернар напоминал храброму рыцарю, мужу войны, что ныне Бог в неизреченной милости СВОЕЙ дарует ему брань без опасности, в которой победа принесет славу, смерть же — прибыль. Если рыцарь — благоразумный купец, муж прибыли в этом мире, он, Бернар, обещает ему величайший из прибыльных рынков, который тот должен постараться ни за что не упустить. Возьми Крест, призывает Бернар христианского воина, и за все, в чем ты со спокойным сердцем покаешься, ты разом получишь отпущение.
Эффект, производимый подобными проповедями и трактатами о покаянии, представляющимися «теплохладным», в подавляющем большинстве своем, скептикам-маловерам просвещенного XXI века, скорее актами принуждения, чем призыва к спасению (типа «железной рукой загоним человечество к счастью»), на людей непросвещенного XII века трудно переоценить. Он был прямо-таки колоссальным. Затронутые до глубины души и сердца пропагандистской мощью, одержимостью и риторическим искусством, пожалуй, величайшего оратора тогдашнего Христианского Запада — «агитатора, горлана, звонаря» — бесчисленные рыцари «Франкистана» в очередной раз, как и их предки и предшественники в месяцы после Клермонского призыва римского понтифика Урбана II к Первому Крестовому походу, оказались перед лицом метафизической необходимости, ради спасения своей души, отказавшись от своей прежней греховной жизни, выступить на защиту христианских форпостов на Востоке.
Естественно, дело и на этот раз не обошлось без непредусмотренных заранее досадных и нежелательных «побочных явлений». В легко возбудимой Рейнской области Германии крестоносный энтузиазм, как и в период Первого «вооруженного паломничества» в Землю Обетованную, легко перешел во вспышку яростной ненависти к местным иудеям. И снова чернь, простолюдины рейнских городов, доведенные до фанатизма проповедями монаха цистерцианского ордена Рудольфа, принялась жечь иудейские дома и убивать их обитателей. Под сенью огромных кафедральных соборов основанных еще римлянами древних городов Кельна, Майнца, Вормса, Шпейера и Страсбурга, произошли погромы, стоившие жизни немалому числу евреев (как иудеев традиционно называли в Рейнской области). Напрасно старался римско-католический епископат рейнских епархий (или, по-латыни, «диоцезов»), предупредить или пресечь подобные эксцессы. В конце концов, архиепископ Майнцский — духовный князь Священной Римской империи — был вынужден особым посланием обратиться непосредственно к аббату Бернару Клервоскому (а не к папе римскому, что свидетельствует о высочайшем авторитете Бернара даже по сравнению с авторитетом «преемника святого Петра) с убедительной просьбой незамедлительно прибыть в Рейнскую область, дабы своим личным вмешательством обуздать своего „чересчур увлекшегося“ собрата и подчиненного по ордену — неистового монаха Рудольфа, начавшего превращаться в серьезную угрозу для общественного спокойствия.
Призыв епископа Майнца о помощи дошел до аббата Клерво, когда тот проповедовал во Фландрии, и побудил Бернара отправиться в Германию. Сначала — с целью восстановить законность и порядок в Рейнской области. Для успокоения умов на берегах великой торговой артерии Христианского Запада отец Бернар в очередной раз использовал всю силу своего «континентального» авторитета. Он появился на бурлящем гневными страстями Рейне в грозном образе бога мщения, без лишних слов отправил монаха-поджигателя Рудольфа восвояси и мигом — как евангельский Иисус разбушевавшиеся воды моря — успокоил радикализированные цистерцианцем-экстремистом массы местных юдофобов.
7.Аббат на руках короля
Историки по сей день спорят о том, что побудило аббата Клерво, утихомирив разбушевавшиеся на Рейне страсти, обратиться к немцам с призывом принять участие в кровопролитном «вооруженном паломничестве. Поступив таким образом, Бернар вышел из русла вдохновленной им самим политики римского понтифика, заинтересованного, перед лицом опасности, грозившей позициям Церковного государства на Апеннинском полуострове со стороны норманнского короля Роджера II Сицилийского и враждебных Латерану сил в самом Риме (изгнавших из „Вечного города“ на Тибре папу Евгения III), в военном походе германского короля Конрада III на Италию с целью восстановления Евгения на папском престоле, в гораздо большей степени, чем в Крестовом походе германского воинства в далекую Святую Землю (который неминуемо лишил бы изгнанного из Рима папу германской военной поддержки). Возможно, Бернар Клервоский сам оказался охваченным пламенем, разожженным неистовым цистерцианским монахом-проповедником Рудольфом? Или же Бернар надеялся на то, что участие германского короля Конрада в новом „вооруженном паломничестве“ в Землю Обетования приведет к военному перемирию на всем Христианском Западе — „Божьему миру“ -, что стало бы наглядной демонстрацией морального могущества римской Церкви? Кто знает? „Темна вода во облацех“, как выражались в таких случаях наши древнерусские предки… Во всяком случае, „канцелярия хронистов“ аббата Клерво, работавшая с точностью и обстоятельностью современного „пресс-штаба“, к сожалению, не дала никакого объяснения этого изменения настроения и намерений отца Бернара…
С тем большей точностью и обстоятельностью эта канцелярия сообщила современникам и потомству, включая и нас многогрешных, о событиях, произошедших после исторического 27 декабря 1146 года в славном городе Шпейере. Согласно сообщению Филиппа Брюссельского, отец Бернар в последний день уходящего года имел в Шпейере продолжительную беседу с прибывшим туда неким посланником императора Константинополя — василевса ромеев. Вероятно, их беседа проходила с глазу на глаз, и имела столь доверительный характер, что святой муж из Клерво утаил ее содержание даже от своих приближенных-хронистов. Немецкий историк Карл Лутц, подробно изучавший события последних дней, проведенных Бернаром в Шпейере, на основании некоторых косвенных свидетельств, пришел к выводу, что в ходе обмена мнениями с аббатом Клерво посланник ромейского самодержца договорился с Бернаром об условиях прохода крестоносной рати через земли «Греческой» империи. Через два дня после завершения переговоров с «византийским» представителем, рейхстаг в Шпейере утвердил состав германского посольства, которому было поручено изложить собранию французской высшей знати германские предложения касательно совместного германско-французского Крестового похода в Святую Землю. Поручение рейхстага было выполнено германским посольством четыре недели спустя.
3 января 1147 года (первого года летописного упоминания столицы нашей Родины Москвы) аббат Бернар снова взошел на борт своего корабля, дабы, проповедуя и раздавая Кресты, продолжить свое странствие вниз по Рейну. Через Вормс, Кобленц, Кельн, Маастрихт и Льеж святой отец возвратился во Фландрию. В городе Шалоне-на-Марне (близ которого некогда объединенное войско западноримского полководца Флавия Аэция и его германских союзников разбило объединенное войско гуннского царя Аттилы и его германских союзников) аббат в начале февраля встретился с французским королем Людовиком и с многими вельможами Франции и Германии. На этом «саммите» Бернар вновь выступил за то, чтобы рати двух самых могущественных королей Христианского Запада совместно двинулись сухопутным путем через «Новый Рим» — Константинополь — в Землю Воплощения.
Через четыре недели после шалонского «саммита», во Франкыурте-на-Майне, Бернар добился перемирия между германским королем Конрадом и постоянно бунтовавшими против него германскими «удельными князьями». В то же время аббат Клерво, стремясь избежать неясностей в вопросе германского престолонаследия и предотвратить очередную вспышку борьбы за германский престол, добился от рейхстага выбора Фридриха (фон) Гогенштауфена будущим престолонаследником Конрада III (хотя последний был все еще жив). После чего и Германию, до того мало и неохотно прислушивавшуюся к крестоносным рогам и фанфарам, как будто «прорвало». Где бы ни выступал Бернар со своими пламенными проповедями «вооруженного паломничества», отовсюду стекались толпы людей, как зачарованные и околдованные, внимавших его крестоносным тирадам.
После одного из проповедей аббата Клерво в кафедральном соборе Франкфурта-на-Майне началась такая давка, что даже сам король Конрад, согласно сообщению «консорциума хронистов» святого Бернара, не смог сдержать натиска толпы. Однако Конрад III понимал, чем обязан святому мужу из Клерво. Сбросив свою королевскую мантию, стеснявшую его движения, монарх на своих сильных рыцарских руках вынес тщедушного и худосочного, словно младенец, цистерцианского аббата из лихорадочно возбужденной толпы, способной в приливе восторженных эмоций растерзать его на части или разобрать на кусочки — так сказать, «на реликвии» (или, по-современному — «на сувениры»).
Что и говорить, яркое и впечатляющее — достойный финал разыгранного, как по нотам, спектакля. Прямо второй святой Христофор, проносящий младенца Христа «по водам». Разница была только в том, что в действительности все было «с точностью наоборот». Аббат Бернар, поднятый королем Конрадом на руки, словно пушинка или перышко, значительно превосходил своего «Христофора» духом и волей. На деле именно он, тщедушный физически цистерцианский настоятель, «внес» (если можно так выразиться) своими слабыми руками могучего короля Конрада, против воли германского монарха, во вскоре начавшийся Крестовый поход.
В Крестовый поход, несчастливый и неудачный во всех отношениях, прямо-таки «провальный» (говоря по-«новорусски»).
8.Выступление рати немецких «паломников»
Первым собрался в поход германский король Конрад III. Он отправился в «вооруженное паломничество» в конце мая 1147 года, собрав под древним городом Регенсбургом «превеликую рать», насчитывавшую, по представлениям наивных средневековых хронистов, склонных к гиперболизации, миллион (!) воинов. В действительности «немецких» крестоносцев вряд ли было больше двадцати тысяч (что, впрочем, по тогдашним временам и обстоятельствам, было не так уж и мало). Впрочем, все они были хорошо вооружены и снаряжены, имели достаточное количество лошадей и большой обоз со всем необходимым.
Сами имена предводителей армии германских «паломников» придавали ей солидный вес. Кроме германского короля Конрада III, за Крестом последовали:
Герцоги Фридрих Швабский и Вельф Баварский,
Маркграфы (маркизы) Генрих Язомирготт Австрийский, Вильгельм Монферратский и Герман Баденский,
Епископы Отто (н) Фрейзингский, или Фрейзингенский, Стефан Мецский и Генрих (Анри) Тульский.
В состав рати германских крестоносцев входили также воинские контингенты славянских вассалов Конрада III — князей Владислава Богемского (Чешского) и Болеслава IV Польского — во главе со своими монархами, взявшими Крест.
Уже сам состав многонационального воинства Конрада III был чреват будущими бедами. Входившие в него лотарингцы не любили славян, славяне — немцев, да и между немцами и лотарингцами не было взаимопонимания, отсутствия которого объяснялось не только языковыми различиями. Король Конрад III не был властным самодержавным монархом, способным подчинить своей воле враждебных друг другу герцогов, епископов и других своих вассалов. К счастью для Конрада, он смог переложить часть своей ответственности с собственных усталых плеч на молодые и крепкие плечи своего куда более умного и энергичного племянника Фридриха Рыжебородого. Именно в ходе этого — второго по счету — Крестового похода Барбаросса научился властвовать людьми.
Король-крестоносец Конрад, подчинившись воле и желанию Бернара Клервоского, решился вести свою разноплеменную, разноязыкую и разношерстную рать в Святую Землю сухопутным путем, сопряженным со многими трудностями и тяготами. Хотя «заклятый друг» Конрада III — норманн Роджер II Сицилийский (заключивший, как уже упоминалось выше, союз с египетским измаилитами, враждебными суннитам-сельджукам) — предлагал ему (впрочем, наверняка не без задней мысли) перевезти германских крестоносцев в Палестину по морю.
Следует заметить, что германский король Конрад III отличался чрезвычайно гордым нравом. Рассчитывая на титул императора «Священной Римской империи», он считал себя равным «византийскому» самодержцу и претендовал на равные с тем почести. «Более того, считаясь с тем, что греческая империя вела свое происхождение от Рима, он полагал, что византийская монархия должна питать такое же почтение к „Священной Римской империи“, как дочь к матери; наконец, крайне гордясь своим могуществом, он очень хвастался подчинением, какое ему выказывал весь Запад» (Шарль Диль. «Византийские портреты»).
Поход «паломников» из «Алемании» в Землю Обетования вначале протекал без особых инцидентов. Король Конрад III Штауфен, еще будучи на венгерской земле, вопреки своему чрезвычайно гордому нраву и мнению о «вторичности» Ромейской василии по отношению к «Священной Римской империи», принес василевсу ромеев клятву не причинять никакого вреда «греческим» территориям, по которым будет проходить его армия (крайне деликатно сформулированный текст этой клятвы не позволял догадаться о том, что в действительности она является вассальной присягой, всецело соответствующей «византийской» традиции общения с «варварами»). Поэтому германские рыцари, вступившие на «византийскую» территорию, не могли пожаловаться на нехватку снабжения. «Греки» предоставляли новым германским «вассалам» своего василевса все необходимое. Прибыв, примерно 20 июля, в избытке снабжаемые провиантом из государственных закромов Ромейской василии и потому пребывавшие в отличном расположении духа, в Средец-Триадицу (будущую Софию, столицу Болгарии), германцы смогли удовлетворить свою гордость и любовь к зрелищам (не менее важным для детей Адамовых, чем хлеб — не зря же римляне — общепризнанные, в свое время, «владыки мира» — требовали, сразу же вслед за хлебом, и зрелищ — «panem et circenses»!) лицезрением торжественного, соответствующего всем правилам «византийского» протокола, пышного, «по высшему разряду» приема короля Конрада III личным представителем василевса ромеев — кузеном «греческого» императора Михаилом Палеологом.
9.Филиппопольский фигляр
Но, чем дольше продолжался поход, тем больше происходило столкновений «немецких» крестоносцев с местным «греческим» населением. Чаще всего конфликты возникали в случаях, когда «немецкие» воители Христовы, придерживавшиеся трудно доступного пониманию «византийцев» убеждения, что с «братьев по оружию» негоже требовать платы за товары и услуги, категорически отказывались оплачивать звонкой монетой — «презренным металлом» — вино, провизию и прочие товары повседневного потребления, да еще и по ценам, устанавливаемым «восточными братьями во Христе» (эти цены казались «тевтонам» явно завышенными). Кроме того, многие «алеманы» полагали, что имеют все основания презирать «свычаи и обычаи» местного населения, столь непохожие на их собственные, что вызывали у «германцев» форменный «культурный шок», и потому выражали свое несогласие с ними в самой что ни на есть резкой форме. Так «немцы», разъяренные недоступными их пониманию реалиями «греческого» мира, желавшего казаться миром «римским» (тогда как воинственные и благочестивые пришельцы с Запада считали истинно римским миром отнюдь не «Грецию»-«Романию», а свое отечество — Священную Римскую империю!), спалили предместья ромейского города Филиппополя (современного болгарского Пловдива).
В предместьях Филиппополя, по сообщению аббата Одо (на) Дейльского, располагался рынок, где крестоносные пришельцы могли приобрести — за деньги! — все необходимое. «Немецкие» гуляки, распевая песни и шумно выражая свой восторг «греческим» изобилием, заполнили многочисленные харчевни, чтобы залить крепким греческим вином лишения и тяготы предыдущих дней своего многотрудного похода. К ним присоединился некий местный фигляр, сиречь фокусник. Напившись допьяна, подобно своим «немецким» собутыльникам, фигляр извлек из-под рубахи живую змею и положил ее в поставленную на землю (пол в харчевне был, как видно, земляной) стеклянную чашу. Змея, по воле своего хозяина, потешала крестоносцев, выделывая разные штуки. Затем фигляр показал еще несколько фокусов в стиле «ловкость рук — и никакого мошенства» (вероятно, в наивной надежде добиться одобрения «германцев» и умеренной платы за свое представление).
Однако «странники в Святую Землю», опьяненные вином и не столько пораженные, сколько напуганные «ловкостью рук» фигляра, сочли его проклятым колдуном — исчадьем преисподней. «Бей колдуна!» (Гете. «Фауст»). Набросившись на фокусника, «немцы» разорвали его на тысячу кусков. Их суеверный страх и первобытная ярость распространились на других «вооруженных паломников», вызвав целую череду их потасовок с «византийцами» и всякого рода насильственных действий, не на шутку встревоживших ромейские власти, задействовавшие свои «силовые структуры» с целью скорейшего прекращения беспорядков. Хотя, согласно Одо (особо подчеркивающему данное обстоятельство), «греческие» чиновники поначалу попытались утихомирить разъяренных «немцев», не прибегая к силе оружия, они подверглись нападению «тевтонов» и были вынуждены укрыться от пугавшего римлян со времен Корнелия Тацита «тевтонского бешенства» — «furor teutonicus» — за стенами ромейского города.
И вот тогда вступили в дело ромейские «миротворцы» — местные муниципальные «силовики» -, силой оружия очистившие рынок и городские предместья Филиппополя от немецких «буянов», под воздействием винных паров пренебрегших золотым правилом «будьте как дома, но не забывайте, что вы в гостях». За забвение этого золотого правила немало «немцев» заплатило жизнью. Однако изгнанные вон ромеями, «тевтоны», опомнившись и протрезвев, собрались с силами и возвратились «в силе тяжце» (по выражению древнерусских летописцев), горя желаньем отомстить «коварным грекам» за смерть своих соратников. В итоге «алеманы» спалили все, что находилось за пределами городских стен Филиппополя.
С этого памятного дня вооруженные стычки и конфликты «немцев» с «византийцами» практически не прекращались, неизменно фигурируя в ромейских и германских «сводках новостей». Один акт насилия вызывал за собой другой, как при цепной реакции. Так, например, при приближении к Адрианополю (современному турецкому городу Эдирне) «греческие» разбойники с большой дороги напали на заболевшего и потому отставшего от маршевой колонны «пилигримов» немецкого рыцаря и убили его, завладев конем и вооружением своей беспомощной жертвы. Извещенный об этом инциденте, рыжебородый герцог Фридрих Швабский жестоко отомстил за подлое нападение на крестоносца, повелев сжечь греческий православный монастырь и перебить его монахов. Проинформированный о столь кровавом святотатстве, совершенном «воинами-интернационалистами» с Христианского Запада, возмущенный до глубины души василевс ромеев Мануил I Комнин, пользуясь своим правом сеньора, приказал принесшему ему вассальную присягу германскому королю Конраду III немедленно идти со своими «вооруженными паломниками», в обход Константинополя, в направлении Сеста, чтобы незамедлительно переправиться оттуда морем из Европы в Малую Азию. Однако король Конрад III, разъяренный этим приказом своего ромейского «сеньора», забыв о своей «вассальной присяге» царьградскому самодержцу, вопреки приказу, продолжил свой марш на Константинополь.
10 сентября 1147 года германский король-крестоносец, наконец, добрался до златоглавой столицы «Византии», во главе сильно потрепанной, весьма уменьшившейся в численности, рати «пилигримов», жестоко пострадавшей, в довершение ко всем обрушившимся на нее бедам, на Фракийской низменности от страшной бури, потеряв от непогоды множество лошадей и повозок. Страшно впасть в руки Бога Живого!
10.Кровавый финал при Дорилее
Василевс ромеев Мануил I Комнин, взявший (еще будучи не «византийским» самодержцем, а севастократором) в 1142 году в жены Берту Зульцбахскую, своячечницу короля Конрада III Германского, забыв обо всех конфликтах, встретил своего явившегося, вопреки его приказу, в Константинополь, германского вассала, родственника и союзника, благосклонно и гостеприимно. Мануил I разместил Конрада III в своем собственном «священном» императорском дворце, расположенном в константинопольском предместье Филопатий. Однако через несколько дней царьградскому самодержцу пришлось горько пожалеть о своем великодушии к строптивому германскому вассалу и союзнику, разочаровавшего своего венценосного гостеприимца. Ибо дворец автократора был настолько разграблен и загажен разместившимися в нем и вокруг него германскими «паломниками», что стал практически непригодным для проживания (во всяком случае, по «византийским» представлениям). Переселив Конрада в расположенный в непосредственной близости от городской стены дворец Пикридий, кир Мануил якобы призвал его к себе для доверительной беседы.
Во время этой «встречи на высшем уровне» (о которой, впрочем, точно не известно, состоялась ли она в действительности) Конрад и Мануил в столь откровенной форме обменялись мнениями о происходящем, что только личное вмешательство ромейской василиссы — немки по происхождению, перекрещенной «греками» из Берты в Ирину — смогло хоть как-то примирить двух взаимно разгневанных венценосцев. После чего василевс Мануил, похоже, вспомнив об успешной тактике своего деда Алексия I Комнина, щедрыми дарами побудил свояка своей немецкой по происхождению супруги-примирительницы Ирины (чье имя означало по-гречески «Мир») побыстрее переправиться со своей буйной крестоносной вольницей на малоазиатский берег Босфора и продолжить оттуда поход в Святую Землю. В качестве опытного проводника и «офицера-связного» василевс Мануил I придал в помощь рати своего немецкого свояка начальника своей варяжской гвардии — опытного профессионального воина-норманна -, предложившего королю «тевтонов» Конраду III продвигаться в Сирию вдоль средиземноморского побережья через земли, находившиеся под контролем «Византии».
Однако стремившиеся как можно поскорей, без проволочек, войти в соприкосновение с противником, нетерпеливые германцы не послушались разумного совета ромейского варяга (или, как говорили сами «греки» — «варанга») и вместо этого двинулись, по следам прославленных участников Первого Крестового похода, на Никею. Там германский король разделил свою войсковую колонну. Безоружных паломников и других нонкомбатантов Конрад отправил, под предводительством своего сводного брата епископа Отто (на) Фрейзинг (ен)ского, дальше по приморской дороге, сам же, во главе своей рыцарской рати, 15 октября 1147 года начал переход через засушливую Анатолию.
Запрограммированная им, таким непостижимо-необдуманным решением, всеобщая погибель «алеманнских» крестоносцев произошла ровно через десять дней. Под Дорилеем, близ поля битвы, с триумфом выигранной в 1097 году армией участников Первого Крестового похода, в пух и прах разгромивших турецкий «аскар», на рать короля-крестоносца Конрада III, подобно стае хищных птиц, обрушилась конница сельджукского султана Масуда I. Сначала «сарацинские» конные лучники, привыкшие сбивать на полном скаку птицу в небе, засыпали утомленных жарой и тяготами долгого перехода и в то же время — удивительно беспечных и неопытных — немецких рыцарей градом смертоносных стрел. Затем принялись разить их своими острыми мечами, устроив «многобожникам» из «Алемании» очередную «кровавую баню». Всего за пару часов столь гордое когда-то воинство короля Конрада было разбито наголову, причем, по оценке хрониста-архиепископа Гийома Тирского, уже при этом первом, долгожданном, боевом соприкосновении с противником потеряло девять десятых своего состава.
Итог самый плачевный, что и говорить. Всего за несколько недель вдохновленная пламенными призывами святого Бернара и папы Евгения, уверенная в собственной непобедимости, великолепно вооруженная, рать германских (и не одних только германских) рыцарей, выступившая в поход, чтобы научить «неверных псов» бояться христиан, была истреблена под корень «агарянами». Победоносные сельджуки ликовали. На невольничьих рынках Востока цена на рабов в очередной раз упала. Ибо «двуногого товара» с Христианского Запада, захваченного воинами Аллаха в Дорилейской битве, с избытком хватило для заполнения базаров от Анатолии до Персии.
К числу немногих германских рыцарей, которым удалось с превеликим трудом спасти если не свою честь, то хотя бы свою жизнь, принадлежали чрезвычайно гордый король Конрад III и его не менее гордый племянник — рыжебородый герцог Фридрих Швабский. К началу ноября кровавого 1147 года беглецы возвратились обратно в Никею, куда к описываемому времени успела подойти рать французских «пилигримов». Печальные, с поникшей головой, Конрад, Фридрих и их товарищи по несчастью, так сказать, «несолоно хлебавши», предстали перед королем Людовиком VII Французским.
11.Крестовый (и увеселительный) поход Элеоноры
Людовик Французский отправился в «вооруженное паломничество» 8 июня 1147 года из монастыря святого Дионисия. Отбытию короля-крестоносца предшествовали торжественные богослужения и упражнения в Христианском смирении, вполне соответствовавшие мечтательной и созерцательной натуре архиблагочестивого главы дома Капетингов. После ночного молитвенного бдения перед святыми мощами святого Дионисия — небесного заступника и покровителя Парижа — Людовик принял из рук настоятеля обители Сен-Дени аббата Сугерия священную хоругвь — прославленную Орифламму (лат. «Aura flamma», сиречь «Золотое пламя»), расшитое золотыми языками пламени алое боевое знамя христианнейших королей «милой, сладостной Франции».
«То — стяг Петра: он прежде „Римским“ звался»
(«Песнь о Роланде»).
Орифламма считается знаменем поздней, уже Христианской, Римской империи, врученным папой римским Львом III увенчанному им короной римского императора Запада Карлу Великому. В «Песни о Роланде» всячески подчеркивается римское происхождение орифламмы — стяга святого Петра, покровителя христианского Рима и первого римского папы. Примечательно, что Карл Великий первым из правителей Христианского Запада получил от папы знамя святого Петра, как впоследствии — «протокрестоносцы» вроде герцога Нормандии Вильгельма, и «всамделишные» крестоносцы.
Папа римский Евгений III, специально прибывший в аббатство Сен-Дени для участия в этой торжественной церемонии, вручил королю Франции символы «вооруженного паломничества» — освященный меч, нищенскую суму и посох пилигрима, и даровал ему свое апостольское благословение, дабы Людовик Капетинг отправился в Святую Землю во всеоружии, в том числе — и духовном.
Хронисты, принимавшие участие в «паломничестве» короля Французского, были впечатлены, если не сказать — поражены, прежде всего, зрелищем казавшейся бесконечно длинной вереницы доверху нагруженных повозок, катившихся в центре столь же бесконечно длинной маршевой колонны войска «пилигримов». Зрелищем множества сильных и выносливых лошадей, запряженных в тяжелые, четырехколесные телеги, погруженная на которые поклажа была скрыта от взоров окружающих кожаными или холщовыми покрывалами. На этих повозках везли предметы домашнего обихода христианнейшей королевы Франции, решившей разделить со своим венценосным супругом тяготы «вооруженного паломничества».
Королеве, отличавшейся ослепительной красотой, обаятельной и привлекательной, в ту пору было двадцать четыре года от роду. Тем не менее, ее репутация была уже малость подмочена. Рожденная Элеонорой Аквитанской (и вошедшая под этим звучным именем в плеяду, или галерею, «политических примадонн», чья неукротимая и неиссякаемая жизненная сила и любовь к жизни навсегда вошли в историю), королева Французская далеко превосходила умом и активностью своего благочестивого, неопытного в житейских вопросах и довольно отрешенного от действительности, склонного к созерцательности, венценосного супруга Людовика. Поэтому ее брак с «королем франков» был далеко не идеальным. Говорят, бесцветный и вялый супруг нагонял на нее смертную скуку, и потому Элеонора якобы старалась скрасить свое безрадостное существование любовными интригами, причем — даже со слугами и прочими простолюдинами.
То обстоятельство, что Элеонора (или Алиенора) одновременно была, так сказать, прототипом здоровой, выносливой и, выражаясь современным языком, «спортивной» искательницы приключений, чье натренированное тело без особого труда выдерживало целые недели, проведенные в седле (она предпочитала передвигаться не в повозках и носилках, а верхом, по-мужски) делало эту коронованную «роковую женщину» — «femme fatale», как сказали бы галантные французы — еще обаятельней и привлекательней.
Еще в ходе подготовки к «вооруженному паломничеству», бывшему для королевы Франции не столько христианским долгом, сколько поводом и способом развеяться, Элеонора развила кипучую деятельность. Она собрала немалые средства, позаимствованные, прежде всего, у монастырей ее родного герцогства Аквитанского, получивших от нее взамен немало всякого рода привилегий, и побудила целую фалангу чрезвычайно благородных графов и баронов из Пуату и Гаскони, сопровождать ее в Святую Землю в качестве «почетных телохранителей». В эту «лейб-гвардию» веселой и жизнерадостной королевы наверняка входило и немало трубадуров, неустанно воспевавших ясные очи, розовые уста и лилейные перси своих прекрасных дам. А также подруги и наперсницы молодой и шаловливой, не склонной противостоять искушениям французской королевы — графини Фландрии, Блуа, Бургундии вкупе со своими служанками и камеристками.
И все они снарядились в долгий поход, не забыв ничего — ни платьев, ни плащей, ни дорогих мехов (чтоб греться), ни легких шарфов и вуалей (чтобы защититься от горячего летнего ветра), ни седел, ни уздечек, ни лож, ни шатров, ни ковров, ни покрывал, ни умывальников, ни рукомоев, ни графинов, ни всего, необходимого для туалета и кухни, тщательно упакованного и уложенного в деревянные ящики и сундуки, мешки и шкуры — так что хронисты, несомненно, имели веские основания горько сетовать на чрезмерную тяжесть и громоздкость всего этого дорожного багажа прекрасных дам, отправившихся в Крестовый поход.
У шедшего в «паломничество» духовенства были свои заботы, и притом, естественно, заботы совсем особого рода. Священники и капелланы, участвовавшие в широко разрекламированном «вооруженном паломничестве» французского короля, опасались за нравственность «пилигримов», их, так сказать «облико морале». Вероятно, не без оснований, ибо, не говоря уже о развеселой и всегда готовой развлечься на досуге любовной интрижкой королевой французской, дамы ее «двора на колесах» были явно склонны к вознаграждению своих рыцарей-кавалеров за тяготы, претерпеваемые теми в многотрудные дни Крестового похода, радостями куртуазных вечеров под сенью походных шатров.
В связи с этим один из поднаторевших в игре слов хронистов этого «вооруженного паломничества» многозначительно назвал ночные бивуаки «пилигримов» по-латыни «castra non casta», то есть, в вольном переводе, лагерями, не обязательно исполняющими заповедь христианского целомудрия.
12.Василевс ромеев Мануил представляет свою столицу
Тем не менее, все шло по плану, и «вооруженные паломники» приближались к намеченной цели. 29 июня французская рать достигла немецкого города Регенсбурга. Туда же явились два посла «византийского» императора, убедившие малоэнергичного Людовика обязаться поддерживать с далеким (пока еще) василевсом ромеев дружеские, доверительные и союзнические отношения. Несмотря на чисто формальный характер этого акта, он усилил и без того существовавшие в окружении короля антивизантийские настроения.
Эти «грекофобские» настроения, главным разжигателем которых был епископ Лангрский, все больше нарастали по ходу дальнейшего продвижения «Христовой рати», в связи с возникавшего по пути разного рода инцидентами. «Греческие» рынки, уже в немалой степени опустошенные германскими «пилигримами», опередившими французских, не могли похвастаться большим количеством товаров. Цены же на те сравнительно немногие товары, которые еще можно было приобрести на рынке, были неимоверно, безбожно завышены. Королевская казна, не рассчитанная на такую дороговизну, пустела на глазах. И бедный король Людовик VII был вынужден неоднократно посылать к назначенному им, на время своего «паломничества», регентом Французского королевства аббату Сугерию гонцов с просьбой прислать еще и еще денег.
Когда у самых врат Константинополя-Царьграда до французских «пилигримов» дошли известия о том, что норманн Роджер II Сицилийский отнял у «греков» остров Корфу, и о том, что «греческий» император Мануил заключил перемирие с турками-сельджуками — заклятыми врагами крестоносцев -, греконенавистники в стане Людовика VII стали требовать, не откладывая дела в долгий ящик, взять приступом столицу «Византии». Это требование грекофобов было отклонено благочестивым и доброжелательным французским королем, не мыслившим поднять меч на своих же братьев во Христе (пусть даже и восточных), но, вероятно, стоило ему пары бессонных ночей.
Надо думать, василевс ромеев Мануил I Комнин был хорошо осведомлен о подобных спорах и намерениях «франкских» крестоносцев. И потому ромейский автократор, умный, дальновидный, осторожный и коварный, решил сполна использовать весь сказочный и уникальный шарм и шик своей столицы, чтобы настроить французских «воинов Креста» на более миролюбивый лад. Владыка «Византии» принял своих пришедших с Христианского Запада союзников-противников-гостей с таким гостеприимством и размахом, что у сообщавших об этом приеме «латинских» хронистов прямо-таки захватило дух.
Еще на подходе к «столице Вселенной» начались приветствия, выражения почтения, хвалебные речи. Сановники «греческого» императора торжественно сопроводили французскую королевскую чету на аудиенцию во Влахернский дворец василевса ромеев. Уже эта первая встреча французских венценосцев с автократором «восточных римлян» и чудесами «Византии» произвела на них потрясающее впечатление, вызвав в них чувство нескрываемого, подлинного восторга — и в то же время глубочайшего унижения. Необозримый двор, вымощенный мрамором; украшенные золотом и серебром колонны; разноцветные мозаичные полы с изображениями походов непобедимой императорской рати ромеев и одержанных ею славных побед; гиганты-северяне из варяжской лейб-гвардии «божественного» василевса в ослепительно сверкающей броне с огромными секирами; осыпанный драгоценными каменьями золотой престол константинопольского самодержца, обрамленный грозно рычащими механическими львами и сладко поющими механическими птицами– вид всего этого ошеломлял и покорял, очаровывал и околдовывал только что прибывших в Царьград «паломников» и приводил их в состояние, близкое к наркотическому опьянению. Ибо роскошь — тоже наркотик, способный опьянять и подчинять себе чувства человека.
Да и сам василевс ромеев Мануил очень скоро уловил пришельцев с Запада в свои ласковые сети. «Византийский» автократор — самый «западный» из восточноримских императоров, очертивший, по образному выражению «византийского» панегириста, своим грозным копьем, напоенным вражеской кровью, как пурпурными чернилами (пользоваться которыми было дозволено только ромейским самодержцам), словно пером-каламом, нерушимые и неприкосновенные границы Ромейской василии (вот наглядный образчик витиеватого «византийского» стиля!), был высокорослым человеком приятной наружности и атлетического телосложения, развлекавшимся в часы досуга охотой на медведей, верховой ездой и игрой в поло. Он привычно и безупречно разыгрывал перед гостями с Христианского Запада роль щедрого, гостеприимного и хлебосольного хозяина, веселого и остроумного спорщика, поражая пришельцев своим изяществом и элегантностью — «царьградским шиком». Кир Мануил был живым и интересным собеседником, острым на язык и увлекательным рассказчиком, обладавшим обширными познаниями в литературе, разбирался в богословских вопросах, медицине и астрологии. Кроме того, «греческий» самодержец пользовался заслуженной репутацией «героя-любовника», перед чарами которого не была способна устоять ни одна женщина на свете. Причем никто его не осуждал за это. Тем более, что его благоверная Ирина — урожденная Берта Зульцбахская — к описываемому времени безмерно располнела и обрюзгла. Королева Франции Элеонора со свойственной ей зоркостью и наблюдательностью истинной дочери Евы заметила, что император Мануил состоял в любовной связи со своей племянницей Феодорой.
Три веселых праздничных недели провели французские крестоносцы в гостеприимном «космополисе» Константинополе. Королевской чете отвели под резиденцию дворец Филопатий, который, приведенный перед тем в негодное для проживания состояние германскими «пилигримами», был, после убытия короля Конрада III «со товарищи», срочно вычищен, обкурен благовониями и приведен в полный порядок рачительными ромеями, так что венценосные французы не нашли в нем никаких следов недавнего разгрома. Наоборот, они были ошеломлены невероятной пышностью отведенной им Мануилом резиденции. Ноги гостей утопали в мягчайших коврах. Благовонные курильницы распространяли сладкий, райский аромат. Из окон были видны обширные парки и леса, в которых содержались диковинные звери из далеких, неведомых стран — вплоть до сказочной Индии (чей повелитель — легендарный христианский царь-священник Иоанн якобы прислал василевсу ромеев Мануилу послание с описанием несказанных чудес своей державы).
Да и в самом Константинополе — «Втором Риме» на Босфоре — жадных до новых впечатлений французских крестоносцев на каждом шагу ожидали невероятные сенсации. Мощнейшие в мире укрепления и крупнейший в мире порт. Мраморное море, Босфор и Золотой Рог. Крестово-купольные храмы, триумфальные арки, колоннады. Огромные площади, прямые, словно по линейке, проведенные улицы и проспекты, соединявшиеся в треугольном в плане городе в гигантскую букву «Y». Вмещавший три тысячи зрителей ипподром, украшенный древнеегипетским обелиском из Гелиополя (или, в ромейско-греческом произношении, Илиополя), древнегреческой колонной из Дельф и знаменитою четверкой бронзовых коней, привезенной в Константинополь из Александрии Египетской (а впоследствии увезенной венецианскими участниками Четвертого Крестового похода в 1204 году из Константинополя в Венецию, чего, впрочем, не знали и вряд ли могли себе представить ни василевс Мануил, ни его французские гости). Несравненный, единственный в мире, крупнейший, величайший Христианский Храм Святой Софии — Премудрости Божьей (в котором в честь высоких гостей из «милой Франции» состоялось совместное православно-католическое — сегодня сказали бы «экуменическое» — богослужение). А также конные прогулки, экскурсии по живописным городским окрестностям, осмотр бесчисленных достопримечательностей, развлекательные зрелища, скачки и колесничные бега на арене Ипподрома, охота (в том числе — с прирученными «леопардами» — возможно, барсами или гепардами). Не говоря уже о входивших в обязательную программу пребывания бесконечных пиршествах, на которых лились рекой самые изысканные вина и поглощались в невероятном количестве самые изысканные кушанья, приготовленные искусными руками самых лучших придворных поваров самодержца «Нового Рима».
Подобные пиршества длились по нескольку часов. Одна перемена блюд сменяла другую, и почти каждая была для «франков» внове. Артишоки на серебряных блюдах, фаршированные ягнячьи спинки, запеченные лягушачьи лапки (бывшие тогдашним французам еще в диковинку), всевозможные сорта рыбы и птицы, а также зернистая икра, потреблявшаяся за «византийским» императорским столом в невероятных количествах. Пирующие пили греческие вина из тонких, как листок папируса, хрустальных разноцветных чаш. На пиршественных столах красовались щедро приправленные корицей, кориандром и другими заморскими пряностями подливы в литых золотых сосудах. Совершенно непривычным для гостей с Христианского Запада было и употребление на императорских пирах двузубых серебряных вилок, еще неизвестных тогда в «Франкистане» (и сочтенных некоторыми особо суеверными «западными варварами» дьявольским изобретением — подобием вил, которыми бесы в аду подцепляют грешников и швыряют их в котлы с кипящей смолой). Мраморные и мозаичные полы были густо усыпаны благоуханными лепестками роз. Скрытые пышными занавесями оркестры услаждали слух пирующих гостей «византийского» самодержца приятной музыкой. Порою, в переменах между блюдами, занавеси раздвигались, впуская в пиршественный зал из-за «кулис» то чрезвычайно ловких акробатов, то актеров-лицедеев, то шутов-потешников, то восточных танцовщиков и танцовщиц…
13.Встреча под Никеей
Одним словом, «харчей много», как говорится в русской народной сказке «Волшебное кольцо». «Гульнем по-новоримски!». Не поскупился василевс ромеев на расходы. Вот и вышел «пир — на весь мир». «Шик-блеск-красота». Однако же при виде всего этого шика, блеска, красоты, размаха, «византийского розлива», этой невиданной, невероятной, выставленной напоказ «греческим» самодержцем восточной пышности и роскоши в среде «паломников» из «Франкистана» стали проявляться и недобрые чувства, прежде всего — элементарная зависть к «схизматикам». Прежде всего — в среде мелких, провинциальных, сельских, баронов и рыцарей, не входивших в избранный круг французской высшей знати, приглашаемой к императорскому столу. «Крестоносной мелкоты», которой оставалось только любоваться издали на все эти недоступные ей радости и дары земные. Хоть видит око, да зуб неймет…
Подобные чувства усиливались и при посещении «паломниками» царьградских рынков, где «греческие» торговцы по всем правилам искусства, завещанного им с незапамятных времен Гермесом-Меркурием — богом воров и торговцев -, безбожно обманывали и обсчитывали не ориентировавшихся в местных ценах, неопытных французов (которых ромеи все еще именовали, как кесарисса Анна Комнина, «кельтами»), нисколько не скрывая при этом своего откровенного презрения к «варварам-латинянам». Поэтому на цареградских рынках и базарах повседневно и повсеместно происходили стычки и потасовки, принимавшие порою формы, представлявшиеся представителям обеих вовлеченных в них сторон криминальными.
В один прекрасный (?) день некий бедный фландрский воин Христов (наверняка не допущенный василевсом Мануилом к своему пиршественному столу), не в силах вынести зрелища представшего его взорам невиданного богатства и изобилия, утратил над собой контроль. Ослепленный необузданной алчностью, он бросился на расставленные для всеобщего обозрения лотки золотых и серебряных дел мастеров, а также денежных менял и учинил такой разгром (в котором его охотно поддержали другие «франки»), что множество лотков и столов было опрокинуто, золотых и серебряных изделий — рассыпано по земле, растоптано ногами и, что гораздо хуже, украдено. Перепуганные торговцы и менялы бежали от разъяренных, обуянных алчностью, «франков» на свои гребные корабли и возвратились в город. Там они, охваченные жаждой мести, в свою очередь набросились на приценивавшихся к приглянувшимся им товарам «франков», никак не связанных с их обидчиками (кроме разве что знака Святого Креста на одежде), ограбили их и отколотили. Как ни пытался добрый король Людовик успокоить разгневанных «византийцев» (он даже повелел повесить слабонервного фламандца — зачинщика беспорядков — на виду у всего города), французско-ромейские отношения в этот недобрый день дали серьезную трещину, которая со временем все больше углублялась.
По правде говоря, и у самого столь избалованного гостеприимством «греков» короля-крестоносца Людовика VII Капетинга скребли на сердце кошки. В то время, как его прелестная супружница Элеонора, столь ценившая все земные радости и удовольствия, в полной мере, ото всей души и всего сердца, наслаждалась роскошью приемов и пиров, купальнями и банями, изысканными комплиментами галантных, всегда чисто вымытых, надушенных, жующих ароматную смолу для очищения дыхания ромейских кавалеров, сам король-крестоносец, человек, в сущности, мягкий и уступчивый, был смущен и недоволен сам собой и всем происходящим. Он, решившийся идти в Святую Землю не для смены впечатлений, не в поисках развлечений, а во искупление грехов, скоро пресытился претившей ему чрезмерной, избыточной роскошью, как горная лавина, обрушенной на него ромейскими гостеприимцами. Он нутром чуял циничный характер празднеств, объектом которых был сделан «лукавыми греками». Ему до смерти надоели цветистые, высокопарные, витиеватые, окостенелые в своих ритуализированных выражениях, речи «новоримлян», их чванливые манеры, пышные титулы, дипломатические уловки и чрезмерная искусственность их гостеприимства. «От царьградских от курений голова болит» (как писал наш знаменитый стихотворец граф Алексей Константинович Толстой)…
Когда же василевс ромеев Мануил I Комнин, в довершении ко всему, как бы в качестве платы за трехнедельный «прием по высшему разряду», потребовал от него — христианнейшего короля французов (которого его законники-легисты убедили в том, что он — «император в своих владениях»!), поклясться вернуть все отвоеванные им у «сарацин» бывшие ромейские провинции в состав «Греческой» империи, Людовик категорически отказался принести эту клятву. В ответ кир Мануил I, по примеру своего деда василевса Алексея I Комнина в аналогичной ситуации, распорядился в одночасье прекратить снабжение французской крестоносной рати всем необходимым — и добился-таки своего. Король Людовик нехотя принес требуемую от него василевсом клятву.
Дабы поскорей избавиться от гостей с Христианского Запада, которые были ему в Константинополе больше не нужны, автократор Мануил I пошел на хитрость. Василевс ромеев распространил слух, будто опередившие французских «паломников» германские крестоносцы короля Конрада III одержали блестящую победу над сельджуками, захватив несметную добычу. Эффект этой дезинформации не заставил себя долго ждать. Боясь не поспеть вовремя к дележке сельдждукского «пирога», французские «паломники» потребовали от короля Людовика немедленно вести их в Анатолию. Тот, вспомнив о своей отягченной грехами совести, охотно пошел им навстречу.
В начале ноября французская «рать Господа» достигла, наконец, Никеи, где и повстречала жалкие, разрозненные остатки германского «Божьего воинства» Конрада III, еле спасшиеся после Дорилейской катастрофы. Возвращенный столь резким образом в суровую и неприглядную действительность, Людовик Капетинг пригласил Конрада Штауфена на военный совет. Если верить хронистам, взявшие Крест короли Франции и Германии обнялись, проливая горькие слезы.
14.Стрельба по королю, как по мишени
За этой встречей со слезами на глазах последовало неизбежное и единственно верное в сложившейся ситуации решение продолжить поход на юг объединенными силами по прибрежным дорогам, проходившим по территории Ромейской василии.
Однако крайне болезненный опыт поражения при Дорилее отбил у немалого числа немецких крестоносцев охоту к дальнейшим приключениям. Эти малодушные не пошли на юг, а возвратились из Никеи в Константинополь, чтобы оттуда вернуться на родину, кто — по суше, кто — по морю. И потому за королем Германским последовал лишь небольшой «сухой остаток» его не так давно еще внушительной и гордой рати, чьи усталые воители, уже не поспевали за продвигавшимися в ускоренном темпе французами, отставали и служили причиной для всякого рода нежелательных инцидентов и эксцессов, возбуждая недовольство в местном населении.
Недолгое время спустя, в канун Рождества Христова, тяготы многотрудного «вооруженного паломничества» сломили, наконец, и короля Конрада III, так и не дождавшегося увенчания римской императорской короной Запада из рук «князя апостолов». В Эфесе — городе святого апостола Павла — германский монарх так расхворался, что оказался не в состоянии продолжать поход. К счастью для несостоявшегося римского императора Запада Конрада III, вполне состоявшийся римский император Востока Мануил I, чей флот прикрывал продвижение войска «паломников» с моря, прислал за ним корабль, доставивший больного Конрада в Константинополь. Автократор Мануил даже разместил недужного короля-крестоносца в своем дворце и, будучи увлеченным врачом-любителем, лично занялся восстановлением здоровья своего венценосного пациента. Лечение оказалось успешным. Предельно утомленный король Конрад III выздоровел и вновь собрался с силами. Испытав на себе врачебное искусство и заботливый уход Мануила, германский монарх забыл свой сравнительно недавний конфликт с василевсом ромеев. Кто старое помянет — тому глаз вон (А кто забудет — тому два!).
Возможно, что забвение этого недавнего конфликта Конрадом III и было истинной целью проявленной к нему Мануилом I исключительной, самоотверженной заботы. Василевс ромеев был обеспокоен военными успехами, достигнутыми на греческой земле норманном Ро (д)жером II Сицилийским, в борьбе с которым ромейский самодержец нуждался в помощи германского короля, вновь превращенного им в своего союзника. Непосредственным результатом и итогом последовавших вслед за реабилитацией Конрада совместных консультаций и переговоров стала договоренность о заключении очередного германо-«греческого» брачного союза на высшем уровне. Стороны договорились выдать племянницу василевса Феодору (пользовавшуюся, как уже говорилось выше, особой благосклонностью любвеобильного автократора) за герцога Генриха Австрийского — брата короля Конрада. И тем самым просигнализировать общему врагу германцев и ромеев — Ро (д)жеру II Сицилийскому — о нерушимости германо-«византийского» военно-политического альянса. Полностью восстановив свои силы и, хорошенько отдохнув после всего пережитого, Конрад III в конце марта 1148 года вновь вверил свою судьбу «византийскому» флоту и отправился на ромейском паруснике в Святую Землю, дабы исполнить свой обет крестоносца.
Король Французский Людовик VII провел эту зиму в куда менее комфортабельной обстановке, чем его германский собрат. Еще в Эфесе Мануил Комнин известил Людовика Капетинга о намерении турок преградить ему путь в Сирию и их готовности, ради этого, несмотря на официальное «греко»-сельджукское перемирие, перенести военные действия на «византийскую» территорию. В своем послании василевс ромеев рекомендовал королю французов продвигаться на юг в максимальной близости от «греческих» крепостей, могущих, в случае необходимости, послужить ему прикрытием или укрытием.
Проявив неожиданную строптивость, Людовик VII не удостоил василевса ответа. Он оставил без ответа и следующее письмо Мануила I, в котором «византийский» автократор в самых вежливых выражениях обратил внимание Капетинга на то, что его сил будет недостаточно для эффективной защиты французских «паломников» в случае, если притесняемое местное население прибегнет к самообороне.
Испытывавший все большую неуверенность король Людовик отказался ответить на послания «греческого» самодержца с учетом постоянно усиливавшихся в рядах «паломнической» рати антигреческих настроений. Эти настроения не были совершенно безосновательными, ибо происходили в самом деле удивительные вещи. Когда французские «пилигримы» в Писидии близ Антиохии, с боем форсироввв реку, начали преследовать отступающих турок, те укрылись в расположенной неподалеку «византийской» крепости, с готовностью открывшей им свои ворота.
Чем, если не изменой, было такое поведение «двуличных, вероломных греков»? Не состоял ли их двурушник-император Мануил и впрямь в союзе с «неверными» сельджуками, в чем его обвиняли епископ Лангрский Годфруа «и иже с ним»? Не были ли «двуличные» ромеи в действительности не союзниками, а врагами крестоносцев?
Терзаемые тягостными подозрениями и сомнениями, «воины Христовы» из далекой Франции продолжали углубляться в непроходимую, безлюдную, гористую местность между Лаодикией и Атталией, жестоко страдая от жажды и голода и проклиная ледяной холод, сменивший внезапно палящую жару и причинявший особые страдания прекрасным паломницам (несмотря на кипевшую в их жилах горячую кровь). Подъему настроения и боевого духа утомленных всем происходящим, изможденных «пилигримов» отнюдь не способствовало и душераздирающее зрелище множества побелевших от жары, дождей и времени скелетов их предшественников, которыми были усеяны обочины узких дорог и тропинок. Ведь эти обглоданные четвероногими и крылатыми хищниками остовы служили наглядным свидетельством жалкой гибели большей части паломнической рати под предводительством епископа Оттона Фрейзинг (ен)ского среди этих негостеприимных горных теснин и круч.
В довершение ко всему, незадолго до достижения французскими «пилигримами» перевала, основные силы их армии, оторвавшиеся от ушедшего далеко вперед передового отряда, внезапно близ горы Кадмус подверглись массированному нападению турок, в ходе которого едва не погиб сам король Людовик. Если верить восторженному описанию королевского лейб-хрониста Одо Дейльского, отважный Капетинг, оставшийся в полном одиночестве, пеший, в кольчуге, с мечом и щитом, бестрепетно противостоял целой своре мусульманских лучников, стрелявших по нему, как по живой мишени. Однако же по Божьей воле прочная броня короля Французского защитила его от «сарацинских» стрел, отскакивавших от нее, и доблестный монарх-паломник, защищая окровавленным мечом свою скалу и свою свободу (жизни его вряд ли что-то угрожало — столь знатного и ценного пленника «неверные» наверняка бы убивать не стали, а постарались бы «содрать» за него с «троебожников» как можно больший выкуп), он отсек немало неприятельских голов и рук.
Даже если все было действительно так, имевшиеся у Людовика в запасе мужество, героизм и боеспособность были, после данного интермеццо на писидийском перевале, растрачены без остатка. О продолжении похода в Иерусалим по суше нечего было и думать. Рать «паломников» спасли составлявшие ее наиболее боеспособную и дисциплинированную часть темпларии-тамплиеры, чей (Великий) магистр потребовал от «пилигримов» торжественной коленопреклоненной клятвы» беспрекословно выполнять все его приказания. Пробившись, под руководством «бедных рыцарей Христа и Храма», со своим значительно уменьшившимся войском в ромейскую Адалею, или Атталию, доблестный Капетинг принял твердое решение продолжить путь в Землю Обетования по морю. Тамплиеры обещали помочь ему деньгами и оружием (и выполнили свое обещание).
Немногих кораблей, которые «византийский» правитель южноанатолийского портового города — ломбардец (то есть, североитальянец, потомок германцев-лангобардов, или, как их называли «греки», «лонгивардов») по происхождению, по имени Ландольф — смог предоставить в распоряжение короля-крестоносца, хватило лишь для перевозки малой части войска «пилигримов». Его основные силы были осуждены на продолжение похода по суше, постоянные кровопролитные «битвы в пути» с сельджукской конницей, первая из которых произошла еще на подходе в Атталии. Сам же король-паломник со своими приближенными, взойдя на борт, после благополучного плавания, уже 19 марта прибыл в порт святого Симеона и сошел на берег в княжестве Антиохийском, на чьей территории мог ощущать себя в полной безопасности.
15.«Роман» Раймунда и Элеоноры в Антиохии
Начальный период пребывания набожного и благочестивого короля-крестоносца в гостеприимной Антиохии был, как и в Константинополе, ознаменован празднествами и бурными светскими увеселениями, послужившими (в особенности — многочисленным прекрасным дамам в составе «паломнической» рати) — достойным вознаграждением за перенесенные по пути в Сирию опасности и лишения. Пригожий князь Раймунд Антиохийский, уже в порту святого Симеона устроивший своим французским соотечественникам, в первую очередь — своей очаровательной племяннице Элеоноре — сопровождаемый кликами ликования и монашескими хорами, распевавшими «Тебя Бога хвалим», или, по-латыни, «Te Deum laudamus» торжественный прием, оказался не менее щедрым и хлебосольным хозяином, чем гостеприимный василевс ромеев Мануил. Поскольку весна выдалась на редкость погожей и вся Антиохийская низменность превратилась в сплошной цветущий сад, французские «паломники» скоро забыли все страдания, мучения и тяготы выпавшего им на долю трудного зимнего похода.
Однако Раймунд перешел к делу быстрее, чем, возможно, того хотелось разнежившимся французским «пилигримам». Нарисованная им картина сложившейся после падения Эдессы военно-политической обстановки было достаточно мрачной. Правда, «франкская» твердыня Турбессель (очевидно, обороняемая личным врагом Раймунда — Жосленом II — куда более упорно, чем можно было ожидать, исходя из его незавидной репутации) все еще находилась в руках западных христиан. А вот линия обороны «франков», проходившая по реке Оронту, была почти прорвана Нур эд-Дином, действовавшим осмотрительно, но с неизменным успехом. Наступление мусульман на Антиохию означало бы непосредственную и смертельную угрозу для этого «франкского» княжества — старейшего (после утраченной Эдессы) государства, основанного крестоносцами на Ближнем Востоке (после Эдессы).
Тем не менее, Раймунд Антиохийский полагал, что, объединившись с французским королем и с остатками находившихся еще на пути в Антиохию двух христианских ратей, он станет достаточно сильным для того, чтобы взять инициативу на себя. Он предложил, дождавшись подхода отставших сил «паломников», перейти в наступление и нанести сначала удар по Халебу-Алеппо, главному в описываемое время средоточию неприятельских сил, а затем — совершить новый бросок на Эдессу.
План Раймунда Антиохийского был весьма дельным и разумным. Он соответствовал как военному положению, так и психологической ситуации. Ведь именно захват турками «франко»-армянского графства Эдесса вызвал этот Второй Крестовый поход. Что же могло быть логичнее, чем сначала возвратить Эдессу «франкам» и тем самым, прежде чем идти в Иерусалим, вновь обезопасить с севера подступы к Иерусалимскому королевству?
Король Людовик VII не сказал ни «да», ни «нет», но ясно дал понять, что не горит желанием идти походом на Халеб. В качестве контраргументов он выдвигал свой имевший для него наивысший приоритет обет совершить паломничество в Иерусалим и низкую боеспособность своего потрепанного войска. К тому же Капетинг ссылался на то, что василевс ромеев Мануил-де обещал ему вскоре лично явиться в Антиохию и во всем разобраться (что явно не улыбалось князю Раймунду). Короче, король Франции был против плана князя Антиохии, оказывая всем усилиям Раймунда упорное сопротивление, являющееся (по мнению Режин Перну, написавшей биографию Элеоноры) волеизъявлением слабой натуры.
Это сопротивление стало еще более упорным, когда королева Элеонора, неожиданно заинтересовавшаяся политикой, решительно заняла в споре сторону своего дядюшки Раймунда и проявила в деле отстаивания его планов чрезмерный темперамент. Людовик VII дал выход своему гневу, закатив ей безобразную сцену. Подробностей скандала мы не знаем, но его результат позволяет нам предполагать, что Элеонора наступила мужу на любимую мозоль. Глубоко уязвленный Людовик счел, что оскорблена его мужская гордость, имея, вероятно, основания для супружеской ревности. Вполне возможно, он был прав в своих подозрениях.
Предположение, что отношения между Элеонорой и Раймундом в период пребывания французских крестоносцев в Антиохии вышли за рамки приличия, основывается на соответствующем высказывании вполне надежного источника — хроники архиепископа Гийома Тирского — и подтверждаются сходным замечанием английского хрониста Иоанна Солсберийского. Косвенным подтверждением правильности данного предположения является то обстоятельство, что капеллан короля Франции Людовика VII — Одо (н) Дейльский — закончил свою хронику Второго Крестового похода прибытием французов в Антиохию. Возможно, он был обязан хранить тайну исповеди? Возможно, он знал больше, чем осмеливался включить в свой «репортаж»? Возможно, он предпочел хранить молчание, дабы скрыть нехристианские поступки под плащом Христианской любви?
Наши подозрения на этот счет усиливаются и с учетом других подозрительных моментов. Часть своей юности Элеонора Аквитанская провела вместе с Раймундом в замке Ломбрьер под Бордо. Будущий князь Антиохии был там ее товарищем по играм. Оба они — и дядя, и племянница — объяснялись на почти непонятном выросшему на севере Франции (который и считался тогда собственно «Францией») королю Людовику южнофранцузском языке «ок» — «Langue d’oc». Оба они — и дядя, и племянница — были тонкими ценителями жизнерадостно-фривольного искусства рыцарственных южнофранцузских трубадуров (до которых куда как далеко было их северофранцузским коллегам — труверам и жонглерам). Оба они — и дядя, и племянница — любили пышные празднества и куртуазную — придворную — жизнь, чей строгий этикет делал еще привлекательней тайные радости греховной плоти. Оба они — и дядя, и племянница -, как известно, были склонны к легкомысленным любовным приключениям.
Короче говоря, почуявший неладное король Людовик, после долгого и обстоятельного разговора со своим советником Тьерри Галераном (рыцарем ордена тамплиеров и, якобы, скопцом, то есть евнухом), решил незамедлительно прервать свое пребывание в Антиохии. Когда Капетинг отдал приказ продолжить поход в Иерусалим, королеву Элеонору, категорически отказывавшуюся покинуть столицу «франкской» Сирии, пришлось силой увести — «умыкнуть» — из дворца ее антиохийского дядюшки. Данное скандальное обстоятельство заставляет невольно задуматься над тем, что «нет дыма без огня», и историков, склонных считать прекрасную Элеонору не столько развратной Мессалиной, сколько умной, жизнерадостной, раскованной, продвинутой, эмансипированной «ранней феминисткой».
16.Смерть графа Альфонса-Жордана
Король Людовик прибыл в Иерусалим, сотворил все положенные молитвы и коленопреклонения, после чего мог предаваться умиротворяющему чувству выполненного религиозного долга, чье выполнение, собственно говоря, и было целью его паломничества в Землю Воплощения.
Однако его доброму расположению духа способствовал и торжественный, пышный прием, устроенный ему при иерусалимском дворе. Святой Град, четырьмя неделями ранее приветствовавший, с соблюдением всех правил протокола, в своих стенах германского короля-паломника Конрада III, как-то приличествовало при приеме правящего государя, в эти дни ранней весны 1148 года переживал апогей своей истории. Не только королева Мелисенда, все еще рассматривавшая себя в качестве правительницы Иерусалима, и достигший уже восемнадцатилетнего возраста иерусалимский король Балдуин III, но и духовные, а также светские сановники всячески старались заставить высоких гостей из Франции позабыть опасности и прочие тяготы совершенного ими «вооруженного паломничества», создав у них впечатление, что «франкское» государство-филиал в Палестине обладает не только волей, но и средствами к поддержанию своей королевской власти.
Правда, на приеме французской королевской четы правителями Иерусалимского королевства не присутствовали главы трех северных вассальных «франкских» государств — ленников Иерусалимского короля. Жослен II Эдесский, теснимый «сарацинами», никак не мог покинуть последнюю твердыню своей власти — крепость Турбессель. А князь Раймунд Антиохийский, виновник (подлинный или предполагаемый, не так уж важно) скандала, бросившего тень на репутацию Элеоноры, предпочел остаться в родных стенах, чтобы лишний раз не попадаться на глаза оскорбленному им королю Людовику еще и в Иерусалиме. Не менее досадным было, впрочем, отсутствие на торжественном приеме короля Людовика VII в Иерусалиме графа Триполитанского. Однако именно из Триполи в эти памятные дни пришли известия, омрачившие иерусалимские торжества.
В Триполи-Тарабулусе только что разыгралась мрачная семейная трагедия, подробности которой (как и подробности многих печальных происшествий в среде правящих родов основанных крестоносцами в Обетованной Земле государств) остались до конца не выясненными. Жертвой этой драмы пал граф Альфонс (о)-Жордан Тулузский — сын первого Раймунда Тулузского и Сен-Жильского, родившийся во время осады «франками» Тарабулуса-Триполи в 1104 году. Теперь этот Альфонс-Жордан, взявший вместе с королем Франции Людовиком VII Крест в Везелэ, в сопровождении жены, детей и многочисленной рати провансальских рыцарей возвратился в Землю Воплощения, ставшую местом вечного упокоения его родителя. По родовым обычаям, именно Альфонс-Жордан был законным престолонаследником графства Триполитанского. Поэтому правивший Триполи на момент прибытия Альфонса-Жордана граф Раймунд — внук родившегося от внебрачной связи Бертрана Тулузского — имел все основания усматривать за паломничеством своего деда не только религиозные мотивы.
Не исключено, что Альфонс-Жордан позволил себе какие-либо неосторожные высказывания, навлекшие на него подозрения в намерении силой согнать своего внучатого племянника Раймунда с триполитанского престола. Как бы то ни было, высадившись в Акре и отправившись оттуда в Иерусалим, он, остановившись по дороге в Кесарии Палестинской, внезапно занедужил и умер мучительной смертью, имевшей признаки отравления. Поскольку внезапная смерть Альфонса-Жордана разом избавила графа Триполийского Раймунда от страха лишиться своего богатого, доходного графства, злые языки не преминули обвинить Раймунда и его супругу Годьерну в организации отравления.
17.Встреча пораженных слепотой на высшем уровне
Невзирая на эти события и слухи, придворный совет Иерусалимского королевства принял решение созвать в Акре съезд всех его вельмож, на который были приглашены и пребывавшие на тот момент в «Заморье» короли и князья германо-французской крестоносной рати. Данное судьбоносное событие было поистине золотыми буквами вписано в современные хроники и позднейшие истории Крестовых походов. Для чего имелись достаточно веские основания. Ибо, когда Акрская конференция 24 июня 1148 года была открыта совместным торжественным Богослужением, клирики-«репортеры» смогли увековечить на писчем материале своими бойкими перьями имена немалого числа выдающихся деятелей крестоносного движения.
Кроме молодого короля Иерусалима Балдуина III, его матери Мелисенды и ее главного советника Манассии Йержского, в заседании со стороны «заморских франков» приняли участие:
Патриарх Фульхерий Иерусалимский,
Архиепископы Кесарийский и Назаретский,
Епископы Сидонский, Акрский, Беритский, Баньясский и Вифлеемский,
Великие Магистры военно-духовных орденов храмовников-тамплиеров и иоаннитов-госпитальеров, а также
Светские сеньоры Наблуса, Тиверии, Сидона, Кесарии, Трансиордании, Торона и Берита.
Французскую «метрополию» представляли:
Король Людовик VII,
Брат короля Робер де Дре,
будущий зять короля Генрих, или Анри, Шампанский,
графы Фландрский, Першский, Труаский и Суассонский, а также
епископы Лангрский и Лизьеский.
Священную Римскую империю (Германию) представляли:
Король Германский Конрад III,
Герцоги Фридрих Швабский и Вельф Баварский,
Маркграфы (маркизы) Австрийский, Веронский и Монферратский,
Кардинал Гвидо (н) Флорентийский,
Епископы Фрейзинг (ен)ский, Мецский и Тульский, а также
Папский легат епископ Теодвин, или Феодвин, Портоский.
Однако все участники этой «встречи на высшем уровне» были явно поражены слепотой. Находясь под диктатом различных и разнонаправленных интересов — уже в силу своего разнородного состава -, «саммит» принял решение, являвшееся, по оценкам разных историков, «безгранично глупым» (Мейер), «несказанно нелепым» (Рансимен), «просто шутовским» (Геер), бесконечно далеким от реальности, абсурдным и совершенно непонятным. А именно — напасть на… Дамаск! На Дамасский султанат Буридов — мусульман-суннитов, который, стремясь избежать угрозы быть поглощенным все более усиливавшимся суннитским же Халебом-Алеппо, начиная с 1139 года, последовательно и целенаправленно, невзирая на разницу в вероисповеданиях, несмотря на многочисленные «сбои» и «срывы», упорно придерживался заключенного при Фульке Анжуйском военно-политического союза с «франкским» Иерусалимским королевством!
По сей день остаются не установленными имена высокопоставленных «франков», ответственных за безответственное и попросту гибельное для «латинян» решение напасть на союзный им Дамаск. Сидели ли эти слепцы в рядах безмерно жадных до новых земельных владений баронов «Заморья», давно уже «положивших глаз» на цветущие, плодородные земли Дамасского султаната? Или в рядах «латинского» духовенства, связывавшего с топонимом «Дамаск» ветхозаветные или раннехристианские воспоминания и представления? Или же следовало бы поискать их не среди местных, «заморских», сиро-палестинских «франков», а среди «новоприбывших», «понаехавших» в «Заморье» крестоносцев с Христианского Запада, стремившихся, любой ценой, во что бы то ни стало, взять реванш на свой провалившийся Крестовый поход и захватить если не Эдессу, то хотя бы, на худой конец, Дамаск? Последнее предположение представляется наиболее вероятным. Кого Бог хочет погубить, того он лишает разума…
18. «Лжеденьги» за уход в Иерусалим
Но, кто бы ни был виноват, роковое для «латинян» решение было принято и запротоколировано. Во второй половине июля объединенная рать крестоносцев, состоявшая из немецких, французских и местных «франкских» воинских контингентов, выступив из Баньяса и перейдя пограничные горы, углубилась в территорию Дамасского султаната. 24 июля «многобожники» достигли плодовых садов и плантаций на юге его столицы — древнего города Димашки.
Хотя реально правивший Дамаском старый эмир Унур, привычный к вероломству, но не к столь вопиющей глупости, был ошеломлен подобным «финтом» крестоносцев, он не растерялся и, понимая всю опасность ситуации, не замедлил обратиться за помощью к своему заклятому врагу-единоверцу Нур эд-Дину. Кроме того, эмир Унур, покуда жители Дамаска занимали боевые посты на городских стенах, спешно стягивал под стены столицы войска со всего султаната. Очень скоро «троебожники», упустившие возможность использовать фактор внезапности, обнаружили, что имеют дело с опытным в военном деле, храбрыми решительным противником. По прошествии двух суток с момента начала военных действий сопротивление «муслимов» настолько усилилось, что сводная рать трех королей — крупнейшая из когда-либо собранных «латинянами» в Святой Земле — оказалась полностью вовлечена в отражение нападений мелких отрядов мусульманского «спецназа», просачивавшихся через плодовые сады в расположение крестоносцев.
В итоге предводители войска «паломников» были вынуждены вывести своих не знакомых с тактикой ближневосточной «малой», или «партизанской», войны ратоборцев из тенистой садовой зоны на открытую равнину у восточной стены Дамаска. Там и пришлось расположиться «латинянам», беззащитным от палящих лучей немилосердного летнего солнца, страдавшим от жажды в почти безводной местности, на подступах к сильнее всего укрепленному участку фортификационных сооружений Димашки. Вскоре «франки» стали объектом фронтальных нападений со стороны подкреплений, спешно стянутых престарелым эмиром Унуром к Дамаску. В общем, ситуация в кратчайшие сроки изменилась, и отнюдь не в пользу осаждающих.
В итоге усилились свары, перебранки и ожесточенные дебаты среди высшего командования армии крестоносцев. Предводители «троебожников» отдавали приказы, противоречившие друг другу, проявляли излишне лихорадочную активность или же полную пассивность. Иногда дело принимало поистине анекдотичный оборот. Делили, в полном смысле слова, шкуру еще не убитого медведя, с пеной у рта споря о разделе дамасской добычи, которую еще только предстояло захватить. Одновременно, через голову германского и французского королей, окруженные снаружи войсками «муслимов» крестоносцы обменивались с осажденным ими гарнизоном Дамаска посланиями, в которых, вероятно, шла речь об условиях снятия с города осады.
Содержание этой переписки нам, увы, не известно. Однако, судя по намекам арабских хронистов Ибн аль-Асира и Ибн аль-Каланиси, хитрый старый эмир Унур вел с «франками» двойную игру. С одной стороны, он грозил «многобожникам» немедленным заключением союза между Дамаском и Халебом, с другой — проявлял готовность заплатить «латинянам» кругленькую сумму за снятие осады с Дамаска. Неизвестно, состоялась ли эта сделка или нет (сумма «отступного» составляла, якобы, двести пятьдесят тысяч динаров, которые, впрочем, предполагалось выплатить «ложными» деньгами, или «лжеденьгами», то есть, хотя и звонкой, но отнюдь не золотой, а лишь позолоченной медной монетой). Однако на четвертый день с начала осады местные, «заморские», «франки» потребовали от «понаехавших» с Христианского Запада единоверцев снятия осады с города «неверных». Данное требование настолько огорчило венценосных пилигримов Конрада III и Людовика VII, что они не предприняли ни малейших попыток переубедить своих «заморских» собратьев по оружию и братьев во Христе, на помощь которым короли-паломники, собственно говоря, и пришли в Святую Землю…
На пятый день осада с Дамаска была снята. И началось отступление «троебожников» — неорганизованное, беспорядочное и поспешное, если не сказать — паническое, никем не руководимое и, соответственно, сопряженное с тяжелыми потерями. Ибо легкая конница торжествующих победу мусульман, как обычно, по пятам преследовала хаотично отступавшие колонны крестоносцев. Не давая покою «ратникам Христовым», «агаряне» осыпали их своими меткими стрелами. Ими было насмерть сражено немало воинов «франкского» арьергарда, обозной прислуги, лошадей и вьючных животных. Вскоре, если верить подробному и живописному сообщению Ибн аль-Каланиси, дороги были усеяны бесчисленными телами павших «франков», а также трупами их превосходных коней, чьи разлагающиеся под жарким солнцем туши издавали такое зловоние, что птицы, не в силах вынести его, падали замертво с небес на землю, щедро орошенную кровью «многобожников».
19.План Крестового похода на «Грецию»
Король Германский Конрад III Гогенштауфен первым из «вооруженных паломников» Второго Крестового похода, глубоко разочарованных его итогами, возмущенный и разгневанный двуличной позицией, занятой «заморскими» сеньорами Иерусалимского королевства «латинян» в Святой Земле при осаде «сарацинского» Дамаска, решился покинуть Землю Воплощения.
8 сентября германский венценосец, в сопровождении своих единоутробных братьев Генриха Язомирготта Австрийского и Оттона Фрейзинг (ен)ского, а также своего рыжебородого племянника Фридриха фон Гогенштауфена взошел в Акре на борт корабля, доставившего его в «греческий» пор Фессалонику (современные Салоники). Там он получил приглашение василевса ромеев Мануила Комнина отпраздновать с ним Рождество Христово в Константинополе. Конрад принял приглашение «византийского» императора, в очередной раз насладился «греческим» гостеприимством, изъявлениями дружбы и беседами с «новоримским» самодержцем, без единого возражения дав лукавому василевсу ромеев убедить себя в том, что настало время, с учетом становящейся все более опасной активности, проявляемой общим врагом немцев и «греков» — норманном Ро (д)жером II Сицилийским — в Южной Италии, окончательно восстановить прошедший проверку временем германо-«византийский» военно-политический союз.
Дабы исключить всякие сомнения в серьезности этого взаимного примирения и сердечного согласия было пышно отпраздновано задуманное еще в период пребывания Конрада на одре болезни бракосочетание маркграфа (и будущего герцога) Австрийского Генриха Язомирготта с племянницей василевса ромеев Феодорой. Хотя высокомерные «византийцы» были не в восторге от заключения этого неравного, с их точки зрения, брака, Один из ромейских придворных поэтов сочинил по поводу сего мезальянса скорбную элегию, в которой совершенно неприкрыто сетовал на то, что столь прекрасная и достолюбезная царевна была принесена в жертву чудовищу с Запада.
Однако подобные печальные стихи нисколько не влияли на факты реальной политики. Когда король-крестоносец Конрад III в феврале 1149 года окончательно отправился восвояси, в свое суровое отечество, он увозил с собою план совместного германо-«византийского» военного похода против Ро (д)жера II Сицилийского. «Широко шагает — пора унять молодца», как говорил впоследствии фельдмаршал Александр Васильевич Суворов, граф Рымникский и князь Италийский. По разработанному Конрадом и Мануилом плану «Римской» империи германцев и «Римской» империи «греков» предстояло разделить между собой контролируемые норманнами южноитальянские территории. Святая Земля оказалось забытой.
Король Французский Людовик VII, несмотря на призывы аббата Сугерия скорее возвращаться в исстрадавшуюся без него «милую» Францию, не слишком торопился покидать Землю Обетования. Он провел в «Заморье» еще около восьми месяцев, в основном — бездеятельно, серьезно озабоченный и мучимый мыслями о назревавшей необходимости расторгнуть свой брак с легкомысленной Элеонорой. В перерывах же между приступами бездеятельности Капетинг работал над сколачиванием антиромейского военно-политического союза с тем самым норманном Ро (д)жером Сицилийским, против которого король германский Конрад сговорился с «византийским» императором. Стремлению Людовика договориться о союзе с Ро (д)жером способствовало вне всякого сомнения, то немаловажное обстоятельство, что сицилийский норманн был заклятым врагом не только «византийцев» и германцев, но и «франка» Раймунда Антиохийского, смертельно обидевшего короля Людовика Французского своей предполагаемой (?) любовной связью с королевой Франции.
Во всяком случае, к моменту, когда Людовик VII ранней весной 1149 года, с должным смирением отпраздновав Пасху Христову в Граде Христовом и проведя в месте, освященном Крестными муками и Воскресением Спасителя всю Светлую седмицу, покинул Иерусалимское королевство, его контакты с Ро (д)жером II настолько укрепились, что король Французский доверил свою судьбу сицилийской эскадре. Однако сицилийским морякам на этот раз не повезло, ибо близ мыса Малеи на побережье полуострова Пелопоннес их флотилия была перехвачена ромейским флотом. Хотя «византийцы» с уважением отнеслись к французскому королевскому стягу и отпустили монарха-крестоносца Людовика с миром, они пленили немалое число рыцарей его свиты, доставили их в Константинополь и несколько месяцев держали в «Новом Риме» под замком.
Ромеи захватили и корабль Элеоноры, который был, однако, почти сразу же отбит сицилийскими норманнами. Тем не менее, король Людовик, прибыв 29 июля в одну из калабрийских гаваней и сойдя на южноитальянский берег, ровным ничего не знал о судьбе и местонахождении своей дражайшей королевы. И лишь спустя три недели Капетинг узнал о том, что развеселая Элеонора благополучно, хотя и не в полном здравии, была доставлена отбившими ее у «византийцев» норманнскими «морскими волками» в сицилийский порт Палермо.
Король и королева снова встретились в Потенце, в присутствии короля Ро (д)жера II Сицилийского, к встрече с которым так долго готовился Людовик Французский. Там, в Потенце, и был окончательно оформлен и закреплен франко-норманнский союз, направленный против союза германо-ромейского. Короли Франции и Германии, еще год назад — братья по оружию и соратники по совместному Крестовому походу в Землю Воплощения — теперь стали недругами и участниками двух взаимно враждебных военно-политических альянсов. Кроме того, Людовик VII и Ро (д)жер II разработали в Потенце план нового, франко-норманнского, Крестового похода, направленного не против «неверных сарацин», а против «почти единоверных греков», вероломных, двоедушных, подлых «византийцев», чья вопиющая «низость» придавала новому «договору о дружбе и взаимопомощи» крайне эмоциональный характер (во всяком случае, что касалось французских участников франко-норманнского пакта).
Папа римский Евгений III, вскоре, во время своего непродолжительного пребывания в Тиволи, поставленный в известность о французско-норманнском проекте, направленном против Ромейской василии, поначалу занял в отношении него выжидательную позицию, хотя его советники в большинстве своем склонялись на сторону и высказывались в пользу проводимого королем Людовиком антиромейского курса, начав готовить соответствующую грекофобскую пропагандистскую кампанию. Да и Сугереий, аббат Сен-Дени, хотя и не без колебаний, солидаризовался с новым курсом. После чего и святой муж Бернар Клервоский, по сухому замечанию сэра Стивена Рансимена, не будучи в состоянии примириться с тем, что столь безупречно подготовленный им Второй Крестовый поход потерпел столь жалкое фиаско, со всей силой своей деятельной натуры принялся способствовать благой цели и задаче обрушения Божественного мщения на глубоко погрязшую в грехах «греческую» империю.
Впрочем, даже аббату Клерво успех новой военной операции во имя Бога и Царя Небесного без немецкого участия, без знаменитого «furor teutonicus», «тевтонского бешенства», представлялся крайне сомнительным. Немцы же решительно отказывались в ней участвовать. Король Германский Конрад был самым решительным противником планов антивизантийского Крестового похода. Переубедить твердоголового «тевтонского» монарха, союзника василевса ромеев Мануила, не удалось ни Бернару Клервоскому, ни досточтимому аббату Петру, или Пьеру, Клюнийскому, ни кардиналу Теодвину Портоскому. Даже после того, как Ро (д)жер Сицилийский, своевременно спровоцировав в Германии направленный против Конрада мятеж враждебной ему (г)вельфской оппозиции (сорвавший заранее согласованный с василевсом ромеев Мануилом поход германского короля в Италию против норманнов), пытался оказать на строптивого Штауфена военно-политическое давление, тот, наученный горьким опытом бесславно провалившегося второго по счету «вооруженного паломничества», так и не согласился еще раз взять Крест.
И потому план антивизантийского Крестового похода остался на бумаге (или, точнее, на пергамене). Хотя еще весной 1150 года на массовой манифестации (типа клермонской или везелэской) во французском городе Шартре никто иной, как аббат Бернар Клервоский был избран Верховным предводителем нового Крестового похода, направленного против «Греции». Решение было крайне непонятным, нелепым, совершенно нереалистичным. Как было святому мужу из монастырской кельи вести рать рыцарей-паломников, оказывая ее силами поддержку южноитальянским норманнам, карая «греков» и хранить от новых бед Святую Землю, ограждая ее от «неверных»? Судя по всему, абсурдность этого намерения ужаснула даже папу римского Евгения III. Удрученный и глубоко разочарованный происходящим, Великий понтифик подчеркнул в своем письме «imbecilitas abbatis Bernardi», или по-нашему, по-русски — «слабоумие аббата Бернара».
«Roma locuta — causa finita». «Рим решил — вопрос закрыт». Проект Крестового похода против «Византии» был сдан в архив (хотя, как оказалось, лишь на время). Энтузиазм быстро угас, разум и трезвый расчет пришли на место всплеску необузданных эмоций. Второе «вооруженное паломничество», о необходимости которого так долго говорили папа римский и аббат Клервоский, наконец-то завершилось.
20.Два венценосных неудачника
Этот Второй Крестовый поход западных христиан в Святую Землю, уже в свое время глубоко затрагивавший и удручавший души, умы и сердца, по сей день пользуется дурной репутацией. Несомненно, с полным на то основанием, ибо его итог был однозначно отрицательным. Неудачи и поражения обеих участвовавших в этом «вооруженном паломничестве» рыцарских ратей, выступивших в поход ради того, чтобы вселить в мусульман чувство страха перед христианами, были слишком очевидными, чтобы их смягчать, приукрашивать или, тем более, отрицать.
Разумеется, «латинские» хронисты изо всех сил старались найти объяснение этим прямо-таки «серийным» катастрофам, в равной степени обрушившимся на обе рати «пилигримов». Однако они, всемерно (и, пожалуй, чрезмерно) настроенные на их защиту и оправдание, смогли найти лишь очень немного веских доводов. Правда, указания хронистов на греховность Христианского мира и, в частности, Христианского воинства, вызвавшие справедливый суд Божий над нераскаявшимися грешниками, позволяют еще раз ощутить огромное метафизическое возбуждение, вызванное на Христианском Западе этой второй по счету операцией «Царь Небесный» или «Пуп Земли», но они не слишком приближают нас к пониманию причин постигшего это грандиозное предприятие фиаско. Да и многоголосые сетования — в особенности французских «репортеров» — на «вероломство» и «двурушничество» льстивых и коварных «греков», тайно сговорившихся с «неверными», как и на изменническую двойную игру осевших в Святой Земле «латинян» не могут в полной мере снять с организаторов и вождей Второго Крестового похода вину и ответственность за его провал и добиться от потомков «отпущения» им этого греха. Виновников провала участникам второго «вооруженного паломничества» следовало искать в своих собственных рядах.
Первой причиной катастрофы была недостаточная однородность обеих «пилигримских» ратей. Хотя рыцари-крестоносцы, надо думать, отправились в поход, воодушевленные и опьяненные религиозными чувствами, пробужденными в них искусной религиозной пропагандой, они — вопреки проповедуемому западным духовенством во главе с его святейшеством папой «римскому» универсализму, принесли с собой в Землю Обетования свои «национальные» предрассудки и свой «национальный» эгоизм. Наряду с тем, что в рядах «германской» крестоносной рати постоянно происходили трения и конфликты между баварцами, австрийцами и лотарингцами, богемцами-чехами и поляками, а в рядах «французской» рати крестоносцев — между северными и южными французами, постоянно возникали и конфликты между «германцами» и «французами» в целом (и те, и другие считали именно себя законными преемниками древних франков — без кавычек). «Паломники» разных «наций» не понимали языка, менталитета и «национального» характера друг друга, каждый считал себя вправе презирать другого, «чужака», и не доверять ему. Записи монаха Одо (на) Дейльского типичны в плане проявления этого «национального» (в данном конкретном случае — французского) высокомерия и чувства «национальной» исключительности, выливающегося порой в «национальную» спесь и «национальное» чванство. Для Одо все немцы были высокомерными, необразованными, неотесанными, словом, совершенно невыносимыми «варварами» (аналогичным образом ромеи смотрели на все западные, да и восточные, народы, кроме самих себя, любимых).
Вследствие всех этих факторов в рядах «вооруженных пилигримов» с самого начала их похода существовала внутренняя напряженность. Постоянно происходили недоразумения, раздоры и стычки, омрачавшие крестоносные будни и превращавшие солидарность всех правоверных христиан, к которой столь страстно (и, увы, столь тщетно) не уставали взывать проповедники Крестового похода, в свою полную противоположность.
Оба короля — германский и французский — оказались равно неспособными преодолеть эти опасные тенденции. Благочестивые, набожные, неустрашимые и преисполненные доброй воли и благих намерений, они бестрепетно и безоглядно бросались в кровавые сечи, не щадя своей жизни, но во всех остальных отношениях были слабы и неспособны выполнять ни стратегические, ни тактические, ни психологические задачи, выполнять которые должны военачальники. Конрад III был легким на подъем, предприимчивым и рыцарственным искателем приключений, однако не обладал ни должной осмотрительностью, ни необходимой расчетливостью, ни способностью подчинить своей воле подчиненных. Да и в характере Людовика VII мы напрасно искали бы качества, способствовавшие бы успешному выполнению этим французским королем функций главнокомандующего армией «пилигримов». Вдобавок Людовика полностью «заслоняла» и «затеняла» его харизматичная супруга Элеонора, значительно превосходившая своего незадачливого супруга умом, волей и привлекательностью. В случае этого бесталанного Капетинга недобрые чувства, пробужденные в нем любовным приключением его супруги в Антиохии, послужили причиной рокового решения, поистине гибельного для участников второго «вооруженного паломничества».
21.Бернар — зачинщик и одновременно — главный обвиняемый
Германская и французская армии «пилигримов» представляли собой внушительные вооруженные силы — возможно, крупнейшие из собранных когда-либо крестоносцами за весь период «вооруженных паломничеств» в Землю Обетованную. Однако они не разу не воспользовались в полной мере своей многочисленностью и ни разу не пошли в бой в полном составе. Совсем напротив! Они почти всегда продвигались отдельно и независимо друг от друга, позволяя своим опытным в военном деле, привычным к климатическим условиям и особенностям театра военных действий противникам-«сарацинам» бить себя по частям. Усеивая трупами обочины дорог, «паломники» теряли больше людей на марше, во время долгих переходов, чем на полях сражений, их небоевые потери многократно превышали боевые, что невозможно расценивать иначе, чем удручающее доказательство полного безначалия.
В оправдание «пилигримов второго призыва» можно, впрочем, сказать, что Ромейская василия, «лживая Византия», оказала этому Второму Крестовому походу гораздо менее действенную поддержку, чем Первому. У «византийцев», как известно, были в то время другие заботы. «Греческая» империя в очередной стала жертвой нападений южноитальянских норманнов, вступивших в союз с египетскими измаилитами и использовавших «крестоносный» 1147 год для захвата сильно укрепленного греческого острова Корфу, превращенного ими в свою военно-морскую базу, с которой они совершали рейды на ромейские полуостров Пелопоннес, города Коринф и Фивы. Так что положение «Восточного Рима» было самое что ни на есть «аховое». Перемирие, заключенное василевсом ромеев Мануилом I с сельджуками с целью высвободить силы для борьбы с норманнским королем Сицилии Роджером II, не позволяло ему оказать германской и французской ратям «вооруженных паломников» в их походе через засушливую Анатолию более чем «платоническую» помощь (а частенько он, похоже, и такой «помощи» крестоносцам не оказывал). Что позволяло всем, кто стремился найти «козла отпущения», повинного в неудаче Второго Крестового похода, объявлять таковым «греческого» самодержца.
У проблемы был еще и психологический аспект. С точки зрения Константинополя, нападение Роджера Сицилийского на остров Корфу и на материковую Грецию вполне могло быть расценено (и, похоже, впрямь расценивалось), как скоординированное с походом армий германских и французских «пилигримов». Несмотря на превосходно разыгрываемую василевсом ромеев по отношению к предводителям крестоносцев роль щедрого и гостеприимного хозяина, царьградский императорский двор подозревал, что одна часть Христианского Запада пользовалась дружбой и помощью Ромейской василии лишь для того, чтобы дать другой его части возможность тем успешнее бороться с Христианским Востоком. Хотя «византийские» хронисты избегали открыто обвинять «франков» в «измене», из их сообщений недвусмысленно явствует, насколько власти Ромейской василии были разгневаны «земноводной» агрессией Сицилийского королевства, совпавшей со Вторым Крестовым походом.
Этот гнев, испытываемый ромеями, не укрылся и от предводителей обеих ратей крестоносцев. Они очень скоро заметили, что «греки» при всей своей изощренной, лицемерной, дипломатической вежливости, старались как можно скорее избавиться от западных «гостей», сплавить их в Азию и предоставить их собственной участи (какой бы эта участь ни была). Однако такое поведение и отношение к «латинянам» вполне отвечало положению и интересам «Византии», Поэтому современные историки, в большинстве своем, не склонны, подобно историкам былых времен (и тем более — хронистам эпохи Крестовых походов), клеймить поведение ромеев как «предательское», «подлое», «коварное», «двуличное», и делать из этого вывод, что «Греческая» империя, «незаконно узурпировавшая древнее римское правопреемство и наследие», «злонамеренно и подло подвела германских и французских крестоносцев под измаильтянские мечи», «отдала доверчивых и благочестивых пилигримов на заклание неверным сарацинам».
Да и события, разыгравшиеся в 1148 году в самой Святой Земле, оцениваются современными историками гораздо более трезво и реалистично, чем они оценивались раньше. Правда, современные исследователи не закрывают глаза на то обстоятельство, что в случае Дамаска Иерусалим проявил двоедушие, однако с большим пониманием относятся к махинациям правящей верхушки Христианского королевства.
А эта верхушка находилась в крайне затруднительном положении. С одной стороны, правителям Иерусалима было необходимо сохранить благосклонность Христианского Запада, от чьей помощи деньгами и людьми они зависели, и потому, даже против своей воли, выступить в поход на Дамаск. С другой стороны, правящим кругам «латинского» Иерусалима было необходимо, во что бы то ни стало, «торпедировать» осаду крестоносцами Димашки, чтобы сохранить союз с Дамаском, жизненно важный для Иерусалимского королевства. Это кажущееся столь простым объяснение «двурушничества» иерусалимских «франков» («пулланов», как заезжие крестоносцы-«латиняне» обобщенно именовали всех своих единоверцев, переселившихся в Землю Обетования и оставшихся там на «ПМЖ», в то время как сами «франкские» обитатели Святой Земли именовали «пулланами» лишь отпрысков брачных союзов между пришельцами с Запада и представителями местного населения «Леванта») представляется единственно верным, ибо диктуется пониманием того несомненного факта, что политика следует не человеческим прихотям, но своим собственным законам, а всякие попытки дать — да еще задним числом! — моральную оценку историческим процессам и событиям не проясняют, а лишь затемняют их картину.
Однако именно этого-то понимания и не было у крестоносцев в 1147–1148 годах. Похоже, короли Германский и Французский вкупе со своими многомудрыми советниками даже не задумывались над тем, насколько их «вооруженное паломничество» в «Византию», а оттуда — в Сирию и Палестину нарушает баланс сил, сложившийся в Восточном Средиземноморье, и потому были так ошеломлены реакцией на их поход, имевший исключительно «идеологическую» мотивацию. Еще предыдущие поколения историков эпохи Крестовых походов сетовали на эту их отрешенность от реального мира и ставили в вину благочестивым ревнителям-зилотам Второго Крестового похода их политическую слепоту и склонность совершенно игнорировать все условия и обстоятельства земной, посюсторонней жизни. К тому же не раз указывалось на недостаточную политическую подготовку Второго Крестового похода, который мог бы иметь шанс на успех лишь в том случае, если бы осуществлялся в тесном взаимодействии с «греческим» императором. Впрочем, необходимым для этого условием было бы обеспечение безопасности западного фланга Ромейской василии, иными словами — нейтрализация сицилийско-норманнской державы с ее антиромейскими амбициями и действиями. Поэтому уже участие германского короля — врага южноитальянских норманнов — во Втором Крестовом походе заранее ставило под вопрос его успешное завершение.
Если бы германский король Конрад III остался дома, он мог бы, посредством одной только угрозы своего прихода в Южную Италию удержать тамошних сицилийских норманнов от войны с «Византией». Перед французскими крестоносцами открылись бы свободный путь через Малую Азию и свободное пространство для дальнейших успешных действий. Так что главной причиной фиаско второго «вооруженного паломничества» в Землю Обетования стало решение Конрада принять участие в этом Крестовом походе вместо того, чтобы прикрыть его с тыла, угрожая норманнам в Южной Италии. А в том, что король Конрад III взял (хоть и после долгих колебаний) Крест, был напрямую повинен святой муж Бернар Клервоский, принудивший «тевтонского» монарха сделать этот роковой шаг. Косвенным же образом в этом был повинен папа римский — «князь апостолов» — не сумевший вовремя обуздать своего главного «пиар-менеджера»…
Коль скоро это так, то главный зачинатель этого злосчастного Второго Крестового похода оказывается одновременно и главным обвиняемым в его провале. Аббат Бернар, с характерной для него, порой наблюдаемой у высоко воспаряющих мыслью церковных идеологов чрезвычайной политической близорукостью, счел возложенную на него папой римским (а через папу — Господом) задачу выполненной, когда ему удалось установить в Европе политический внутренний мир (или, по крайней мере, «Божье перемирие») и тем самым, побудить царей земных идти в Крестовый поход Вечного, Небесного Царя против врагов Его Креста. Мир реальной политики оставался для Бернара Клервоского книгой за семью печатями. Когда же земные, реально-политические интересы христианских светских государств, царей земных, оказались сильнее требования настроенной по-прежнему универсалистски римско-католической Церкви отказаться от всякой вражды между христианами во имя высшей общей цели, аббат Бернар отреагировал на это с горестной наивностью благочестивого, нищего духом, простеца, возлагающего ответственность и вину за его благих намерений и планов на греховный мир.
Иначе говоря, аббат Бернар повел себя подобно лекарю, молящемуся о здравии залеченного им, по неумению, больного, объясняя болезнь и смерть последнего не недостаточностью своих собственных врачебных познаний и навыков, но недостаточностью силы веры.
22.«Дело дьявола и антихриста»
Данное прискорбное обстоятельство не укрылось от многих современников Бернара. После провала Второго Крестового похода резко усилилась критика в адрес Крестоносного движения как такового. Особенное резкие формы эта критика приняла в Германии, где Герло Рейхерсбергский и Вюрцбургский анналист не побоялись осудить этот способ ведения «Христианской войны» как «дело дьявола и антихриста».
Очевидная всем и каждому безуспешность разрекламированного аббатом Бернаром «благого начинания» в самом деле не могла не вызывать сомнений в его подоплеке. Тем не менее, второе «вооруженное паломничество», вне зависимости от того, было ли оно «дьявольской затеей» или нет, оставило в истории Христианского Запада некоторые неизгладимые следы. Так, например, английские, фламандские и фризские крестоносцы, плывшие по морю в Святую Землю, по пути отвоевали у иберийских арабов Лиссабон (ставший впоследствии столицей христианской Португалии). На Сицилии норманнский король Ро (д)жер II, переселив на треугольный остров из захваченных им ромейских городов Фив и Коринфа греческих ткачей и красильщиков, основал с их помощью сицилийскую шелковую промышленность. В Германии же развернутая Бернаром Клервоским крестоносная пропаганда послужила поводом к началу очередного «раунда» насильственной христианизации немецкими феодалами (при поддержке феодалов датских и польских) местных, северо-западных славян-«вендов». Отъявленных политеистов-многобожников (без кавычек), живших и кадивших своим демонским кумирам не где-то там, в заморской Земле Воплощения, а прямо тут, под самым боком у германских христиан — между реками Лабой-Эльбой, Травой-Траве и Одрой-Одером. И, в отличие от «сарацин», являвшихся язычниками-идолопоклонниками не только в воспаленном воображении и искаженном крестоносной пропагандой восприятии «воителей Христовых», но и в неприкрашенной вымыслами действительности.
Расторжение Людовиком VII Французским брака с «доставшей» его легкомысленной супругой Элеонорой также привело к немаловажным политическим изменениям. Поскольку разведенная Элеонора вышла за внука иерусалимского короля Фулька Анжуйского — графа Генриха (Генри, Анри) Плантагенета, ставшего впоследствии королем Английским. Ибо граф Генрих Плантагенет, вместе с рукой и сердцем Элеоноры, получил в приданое ее материковые владения в Аквитании и Пуату, этот брак вызвал настоящую цепную реакцию распрей и кровавых конфликтов, принявших со временем всемирно-исторический характер. Началась долгая эпоха кровопролитных англо-французских войн.
В самой же «заморской» Земле Воплощения все оставалось, в общем, по-старому. Эдесса по-прежнему пребывала под властью мусульман. А Зенгид Нур эд-Дин, этот «сарацинский Наполеон», неторопливо, осторожно, но последовательно неуклонно укреплял свои власть и позиции. Впрочем, в одном аспекте ситуация в «Заморье» стала более угрожающей для «троебожников». Под Дамаском был окончательно развеян миф о непобедимости «франкских» рыцарей. Да и военно-политический союз «латинского» Иерусалима с суннитским Дамаском дал изрядную трещину. Дамасские сунниты потеряли доверие к иерусалимским «латинянам», утратившим свою репутацию честных партнеров в исламском мире. Единожды солгавши, кто тебе поверит… Неудивительно, что в последующие годы Дамаск начал переориентироваться с Иерусалима на других союзников. Военно-политическая «Ось Иерусалим-Дамаск» (вокруг которой, по задумке ее создателей, должен был вращаться весь «Левант») прекратила свое существование.
Последствия этих крайне печальных для «франков» в «Заморье» событий не укрылись от «латинского» архиепископа Гийома Тирского, одного из немногих средневековых историков, способных к подлинно масштабному историческому мышлению и пониманию причинно-следственных взаимосвязей. Трезво подводя итоги происшедшего, он констатировал, что с этого момента положение «латинян» на Востоке стало со всей очевидностью ухудшаться.
Глава седьмая.
«СЧАСТЛИВЧИК» БАЛДУИН III
Королевство Иерусалимское в зените своей славы — Ромейская василия устанавливает равновесие сил на Ближнем Востоке.
Череп в серебряной оправе для багдадского халифа — Ромейская василия покупает остатки Эдессы — Райнальд де Шатийон, новый владыка Антиохии — «Знаковое» убийство в Триполи — Осадные машины против королевы-матери — Взятие Аскалона — Кровавая баня в Дамаске — Райнальд опустошает остров Кипр и пьет чашу унижения в Мамистре — Пасхальные торжества в Антиохии — Шедевр ромейской дипломатии — Много шума вокруг новой василиссы– Был ли Балдуин III отравлен? — Некролог молодому королю Иерусалима
1.Череп в серебряной оправе для багдадского халифа
В самый разгар летнего зноя 1149 года посланцы грозного эмира Нур эд-Дина Махмуда ибн Зенги, повелителя Халеба и Эдессы, «льва Ислама», преподнесли аббасидскому халифу Багдада подарок совсем особого рода — гладко отполированный человеческий череп, оправленный в серебро. Еще совсем недавно это вместилище мыслительного аппарата принадлежало «франкскому» князю Раймунду Антиохийскому, доблестному рыцарю из рода Пуатье, отважному воителю, пользовавшемуся успехом у прекрасных дам, включая прелестную, капризную и взбалмошную королеву Элеонору Французскую.
Трагическая гибель столь очевидным образом снискавшего благосклонность Марса и Венеры (безболезненно перенесенных из религиозного мира римской Античности в мир куртуазной поэзии Средневековья) знатного «латинского» сеньора от рук военачальника властителя Халеба, доказала, что он имел все основания пытаться направить, в период Второго Крестового похода, рати королей Германии и Франции именно на Халеб. Ибо именно Халеб-Алеппо был на тот момент оплотом и твердыней главного врага «латинских» государств Восточного Средиземноморья — Нур эд-Дина. Неустанно боровшегося — действуя, хотя и крайне осторожно, но неуклонно и последовательно — с «франкскими» баронами «Заморья»-«Утремера», ни на мгновение не упуская из виду своей главной цели — полного уничтожения вторгшихся из «Франкистана» в «Филастын» и «Шам» воинственных «троебожников».
На протяжении двух лет этот хитрый, набожный, упорный предводитель мусульман, развязавший себе предварительно руки и обезопасивший заблаговременно свой тыл заключением перемирия с личным врагом Раймунда Антиохийского — Жосленом Эдесским -, вел против Антиохии войну на истощение. В начале 1149 года Нур эд-Дин («Светоч Веры») в очередной раз вторгся, во главе многочисленного «аскара», в княжество Антиохийское, в кровавом сражении остановив контрнаступление князя Антиохии Раймунда. Затем халебский властитель двинулся на Инаб с намерением отнять у «троебожников» их последнюю крупную крепость, расположенную восточнее реки Оронта. Сильно уступавшее «агарянам» в численности антиохийское войско (в состав которого входил и контингент мусульманских союзников «франков» — сирийских «хашишинов» — во главе с их предводителем, курдом Али ибн Вафой) последовало за Нур эд-Дином, стремясь помочь Инабу, угодило в западню и было 29 июня 1149 года, окруженное превосходящими силами «сарацин», стерто «сынами Измаила» в порошок.
В этой роковой для «франков» сече распростился с жизнью и сложенный, как Геркулес и дравшийся с яростью берсерка князь Раймунд Антиохийский. Отысканный врагами среди трупов храбрых рыцарей своей павшей в сражении дружины, израненный князь Антиохии был безжалостно добит на месте одним из подчиненных Нур эд-Дина — одноглазым курдом с вечно красным от неумеренного потребления вина лицом по имени Ширкух (что по-курдски означает «Горный Лев»). Убийца почтительно поднес отсеченную им голову своему повелителю Нур эд-Дину, а тот, в свою очередь, повелел, по древнему тюркскому обычаю, оправить ценный трофей в серебро и поскорее отправить его в Багдад суннитскому халифу — «предводителю правоверных» — из дома Аббасидов. «Презренный сеноед» Али ибн Вафа, также убитый суннитами Нур эд-Дина в этой сече, такой посмертной чести удостоен победителями не был. Жалкий череп этого вероотступника-«мульхида» (с точки зрения суннитов) явно «не тянул» на подарок наместнику пророка Мухаммеда. Нам не известно, пил ли халиф Багдадский из черепа князя Раймунда на пирах, как болгарский хан Крум — из черепа «византийского» императора Никифора I или князь печенегов Куря — из черепа киевского князя Святослава Игоревича, но подарок он принял с благодарностью.
Между тем и самой Антиохии угрожала величайшая опасность. Некогда столь могущественное норманнское княжество, съежившееся к описываемому времени до размеров порта святого Симеона, собственно города Антиохии и простирающейся перед ним равнины, было почти беззащитным перед нападениями мусульманских «аскаров». Непосредственно после победы над «франками» при Инабе войска Зенгида Нур эд-Дина на какое-то время подступили к городским стенам Антиохии. Однако их победоносный, но не утративший разумной осторожности (и в этом неизменно верный себе) эмир не рискнул начать осаду сильно укрепленного города, потребовавшую бы от него чрезмерного напряжения и расхода сил. Узнав от своих лазутчиков о приближении к Антиохии войска короля Иерусалимского, призванного на помощь патриархом Антиохийским, Нур эд-Дин увел свое войско на территорию Халеба, ограничившись захватом Апамеи — последней остававшейся до тех пор не покоренной мусульманами «франкской» твердыни в долине реки Оронта.
После чего победоносный властелин Алеппо начал, с обстоятельностью и неторопливостью, характерной для всех его действий, воевать со своим недавним союзником Жосленом, все еще именовавшим себя по старой памяти графом Эдесским, хотя уже давно самой Эдессой не владевшим и укрывавшимся за мощными стенами Турбесселя. В войне с Жосленом Нур эд-Дину в очередной раз улыбнулась удача. В апреле 1150 года туркменский разъезд пленил сеньора Турбесселя, направлявшегося в Антиохию, где он надеялся найти поддержку, после того, как его старый враг-единоверец князь Раймунд Антиохийский так удачно для Жослена расстался с головой. Туркмены проявили похвальную (с точки зрения «многобожников») готовность отпустить своего знатного «франкского» пленника за достойный выкуп. Однако Нур эд-Дин проявил принципиальность, или попросту счел себя и без того достаточно богатым для «торговли живым товаром». Правда, он пощадил жизнь Жослена, но приказал ослепить его и подвергнуть в Халебе тюремному заключению.
Там, в алеппской темнице, так и не выйдя больше на свободу, пользовавшийся всю свою жизнь заслуженной им дурной репутацией недостойный сын доблестного графа де Куртенэ, и ушел через девять лет, без исповеди и религиозного напутствия, в вечный мрак, на который был еще при жизни осужден победоносным Нур эд-Дином.
Вот так, всего через два года после позорного провала Второго Крестового похода, не только сжались, подобно бальзаковской шагреневой коже, до предела, но и, лишившись своих государей, осиротели два важнейших «франкских» государства-филиала, расположенных к северу от королевства Иерусалимского и служивших ему прикрытием от сил «дар-аль-ислама». Исламский же мир, «дар-аль-ислам», обрел в лице Зенгида Нур эд-Дина, владыки древнего Халеба, именовавшего себя теперь султаном, повелителя, осторожно и методично расширявшего зону своего влияния, не забывая, что бы он ни делал, о своей главной цели — уничтожении основанных крестоносцами в «Леванте» государств, и уже по этой причине ставшего у своих единоверцев-мусульман объектом прославления и почитания, близкого к обожествлению.
В описании арабского, или курдского, историка Ибн аль-Асира, или Атира, он предстает смуглокожим (как Имад эд-Дин Зенги), высокорослым, безбородым (что было довольно нетипично для женатого «муслима» той поры) и широколобым мужем с красивым лицом и приятными глазами. Набожным и строгим, хорошо разбирающимся в вопросах мусульманского вероучения, а знанием законов шариата не уступающим лучшим исламским правоведам. К тому же умудренным опытом военачальником, хотя и предоставлявшим ведение боевых действий чаще всего своим полководцам. Крайне неприхотливым в пище и скромным в быту. Хотя основанные им во имя Аллаха и Его пророка благотворительные учреждения требовали от него ежемесячно девять тысяч динаров, его добродетельная супруга содержала в городе Хомсе три небольшие лавки с доходом в двадцать динаров в год. В общем, Нур эд-Дин был в глазах «франков» респектабельным, внушающим страх, почтение и уважение противником, образцом богобоязненного «рыцаря веры»…если бы только он не был «неверным»…
2.Покупка остатков Эдессы Ромейской василией
О том, что король Балдуин III Иерусалимский был человеком дельным, свидетельствует хотя бы то обстоятельство, что он сумел завершить неизбежный конфликт с суровым и по-лисьи хитрым Нур эд-Дином «ничейным» результатом. Правда, поначалу ему пришлось решать задачи, связанные с военно-политическими процессами в «заморских» государствах крестоносцев не напрямую, а лишь косвенно. Двадцатилетнему монарху Святого Града, у которого еще молоко на губах не обсохло, необходимо было, прежде всего, уладить отношения с оставшимися в одночасье без мужей владычицами Турбесселя и Антиохии, а затем разобраться с брачными проблемами графини Триполитанской.
Графиня Беатриса, фактическая вдова ослепленного и заточенного в Халебе Жослена, управляла из своей турбессельской резиденции жалкими ошметками бывшего графства Эдесского. Ее положение было более чем отчаянным. Оставшиеся под ее контролем города напоминали островки в море Ислама. Никто, даже местные восточные христиане (втайне ведшие переговоры с «неверными», дабы в неизбежный «день Х» обеспечить себе выживание), не проявлял готовности защищать эти островки. Но тут внезапно, как «бог из машины» (лат. «dеus ex machina») к графине явился посланец василевса ромеев, сообщивший ей радостную весть. «Греческий» император Мануил I Комнин проявил готовность приобрести за деньги остатки «франко»-армянского графства, а именно — крепости Турбессель, Равендель, Самосату, Айнтаб, Дулук и Биреджик вкупе с правом владения ими.
Как-то и подобало образцовой леннице, графиня Беатриса обратилась за советом к своему верховному сюзерену — королю Иерусалима — как раз пребывавшему с официальным дружественным визитом в Антиохии. Молодой монарх Святого Града, скрежеща зубами от бессилия, осознал, что не имеет никакой возможности воспрепятствовать намеченной позорной сделке, и был вынужден ее одобрить. Что стало спасением для Беатрисы. Получив от «византийцев» плату за свои владения в виде нескольких сундуков, набитых доверху золотыми монетами, она, с сыном Жосленом и дочерью Агнессой, перебралась со своей «тонущей лодки» в Иерусалим, где и зажила спокойной жизнью благочестивой состоятельной вдовы.
Между тем непобедимые (по определению) доблестные «византийские» войска заняли, уступленные им без всякого сопротивления «франкскими» гарнизонами, купленные по сходной цене эдесские крепости…чтобы почти сразу же быть выбитыми из них не зевавшими мусульманами. Однако утрата остатков эдесских владений, похоже, не особенно огорчила официальный Константинополь. Очевидно, «царьградские мудрецы» василевса ромеев думали, если не только, то в первую очередь, о приобретении своему самодержцу правового статуса владельца графства Эдесса — на будущее.
3.Райнальд де Шатийон, новый владыка Антиохии
Следующая задача короля Иерусалима Балдуина заключалась в том, чтобы подыскать благословенной четырьмя детьми вдовствующей княгине Антиохийской Констанции нового мужа, способного править княжеством в качестве регента от имени ее пятилетнего сына и наследника Боэмунда, будущего князя Антиохии.
Решить эту проблему оказалось не так просто, как казалось поначалу. Молодой вдове претерпевшего мученическую кончину за Христа и Христианство князя Антиохии, было всего двадцать два года от роду. Она, похоже, не имела ни малейшего желания брать на себя тягостное бремя повторного чисто политического брака. Король Иерусалима Балдуин предложил ей на выбор трех кандидатов: 1) графа Ива Суассонского, так и горевшего желанием увенчать недавнее выполнение своего паломнического обета выгодным брачным обетом; 2) сеньора Галилеи и Тиверии Гуго Фокамберга, или Фалькенберга (именуемого иногда Гуго де Сент-Омером по названию замка, расположенного в его владениях) и 3)заслужившего славу опытного воина барона Ральфа де Мерля из Триполи. Всем трем соискателям ее руки и сердца вдова Констанция дала «от ворот поворот». Ее категорическое «нет» не оставило неопытному пока еще в матримониальных делах королю Святого Града иного выхода, кроме возвращения из Антиохии в Иерусалим «с пустыми руками».
Между тем неугомонная Констанция Антиохийская обратилась к своему верховному сюзерену — василевсу ромеев Мануилу I — c просьбой подобрать ей подходящего кандидата в сотрапезники и соложники. Император Мануил Комнин охотно воспользовался предоставленным ему его «латинской» ленницей шансом, с помощью избранного им соискателя ее руки и сердца усилить влияние Ромейской василии на Антиохию, и, соответственно, также на киликийскую Армению. Автократор отправил к Констанции своего овдовевшего зятя — кесаря Иоанна Роджера, огреченного норманна, женатого первым браком на Марии, любимой сестре василевса ромеев. Однако же властителю Второго Рима Мануилу I и предложенному им кандидату в мужья Констанции и в князья Антиохии повезло не больше, чем королю Иерусалима. Молодая антиохийская вдова сочла кесаря Иоанна Роджера слишком старым для нее, и потому она, не раздумывая, отправила его восвояси.
Вполне вероятно, что на тот момент сердце Констанции уже пленил человек годами помоложе. А именно — безденежный и бессовестный авантюрист, явившийся в Святую Землю в рядах христолюбивого воинства короля Людовика VII Французского во время второго и»вооруженного паломничества» и стремившийся теперь сковать в «Заморье» ключи своего счастья.
Звали этого бесшабашного искателя приключений Райнальд (Рейно, Рено) де Шатийон (Шатильон). Будучи отпрыском незнатного аристократического рода из Анжу, он поначалу поступил на службу к королю Святого Града Балдуину. Пребывая в свите Балдуина в Антиохии, Рейно, похоже, заметил, что там перед таким высокорослым, молодым сеньором с горячей кровью в жилах, обладающим красивой внешностью, могут открыться и другие возможности добиться желаемого, кроме королевской службы. Во всяком случае, Райнальд, в отличие от своего сеньора Балдуина, предпочел не возвращаться в Иерусалим, а остаться в Антиохии. Ему сопутствовал успех во всех его начинаниях. Тосковавшая «по большой, но чистой любви», вдовая княгиня одарила смазливого пройдоху-анжуйца сначала небольшим земельным пожалованием, а затем — своей высочайшей благосклонностью. Поначалу все смотрели сквозь пальцы на эту маленькую слабость «соломенной» вдовы. Положение, однако, изменилось, когда Констанция в 1153 году объявила во всеуслышание о своем твердом намерении отдать свою руку пришедшемуся ей по сердцу молодому, чрезвычайно предприимчивому, без гроша за душой, анжуйцу, чья вульгарная беззастенчивость и бесцеремонность лишь в недостаточной степени компенсировалась его рыцарственной статью и красой, разделить с ним стол и ложе и сделать его князем Антиохии.
Юный король Иерусалима Балдуин, которого молодой искатель приключений коленопреклоненно умолял дать согласие на этот явно неравный брак, невзирая на предупреждения своих умудренных опытом советников, одобрил мезальянс Констанции с Рейно. Вероятно, главной причиной согласия Балдуина было то обстоятельство, что тем самым он переложил ответственность за безопасность Антиохии и за частную жизнь своей прелестной, но своенравной кузины, со своих собственных королевских плеч на плечи нового супруга Констанции. А вот бароны Антиохии не скрывали своего недовольства случившимся. Гордым «франкским» сеньорам совершенно не улыбалась перспектива оказаться в подчинении у жалкого, ничтожного, залетного бездельника, не обладавшего, кроме бесшабашности и мощи чресел, никакими качествами, необходимыми достойному правителю их княжества.
Крайне недоволен и разочарован был и василевс ромеев Мануил. Однако император «греков», в старой доброй «византийской» манере постарался справиться с возникшей проблемой тем, что «ненавязчиво» вовлек нового правителя Антиохии в решение своих собственных, ромейских задач. Кир Мануил сумел вдохновить Рейнальда на военную кампанию против постоянно проявлявших непокорство киликийских армян, в обмен на обещание, в случае успешного завершения похода, щедро вознаградить победителя добрым «византийским» золотом. Кстати говоря, «византин», или «безант», был равен по стоимости динару, поэтому «франки» чато называли динары «безантами».
Алчный Рено де Шатийон тотчас же заглотнул наживку, загнал правившего Киликией Тороса II Рубенида и его братьев в киликийские горы, а свои завоевания заложил тамплиерам, незамедлительно закрепившимся в районе Александретты. После чего Рейно де Шатийон потребовал от «греческого» самодержца выплатить ему обещанный гонорар. Когда царьградский двор, отнюдь не считавший данное им Райнальду задание выполненным, отказался платить по счетам, Шатийон молниеносно договорился с армянами и стал готовиться к походу на остров Кипр, принадлежавший Ромейской василии. У Рено не было ни постоянных друзей, ни постоянных врагов, но лишь постоянные интересы. Естественно, его собственные.
Теперь он показал и «своим родным» антиохийцам, «почем фунт лиха». Поскольку собственных финансовых средств Райнальду явно не хватало для задуманного им захвата Кипра, он решил ограбить достопочтенного и очень богатого «латинского» патриарха Антиохии — Аймери, иди Эмери, Лиможского (заодно отомстив острому на язык иерарху за сделанные тем крайне язвительные замечания по поводу мезальянса Констанции с Рено). Шатийон приказал взять почтенного патриарха под стражу, бросить за решетку и, безо всякого уважения к его сединам, подвергнуть мерам физического воздействия, то есть, избить до полусмерти. Убедившись в том, что патриарх по-прежнему отказывается выполнить его финансовые требования, Рено распорядился обмазать рясоносного строптивца с головы до ног пчелиным медом и посадить на целый день на крышу антиохийской городской цитадели под палящими лучами солнца, нещадно мучимого жгучими жалами бесчисленных насекомых. Хотя сломленному телом и духом патриарху Аймери удалось, внеся установленную сумму, откупиться от дальнейших истязаний, но свободы он так и не обрел. Измученному до предела иерарху пришлось остаться за решеткой.
Лишь вооруженное вмешательство короля Иерусалимского заставило мучителя выпустить из узилища свою полумертвую жертву. Однако Аймери отказался от дальнейшего исполнения своего архипастырского долга в райнальдовской Антиохии и переселился в Иерусалим, где самим своим присутствием постоянно напоминал королю Балдуину о неразумности данного тем Констанции Антиохийской дозволения на брак с Рейно де Шатийоном.
4.«Знаковое» убийство в Триполи
Между тем, молодой король Святого Града Балдуин занялся улаживанием брачных дел и в Триполи. Трипольская графиня Годьерна, младшая сестра иерусалимской королевы Мелисенды, не уступавшая ей в честолюбии, жизнелюбии и упрямстве, заполняла свой досуг такими эротическими эскападами, что ее супруг граф Раймунд Триполитанский открыто усомнившись в легитимности своей дочери Мелисенды, посадил свою любвеобильную супругу под «домашний арест», пытаясь таким образом уберечь ее от дальнейших плотских искушений и амурных похождений. Однако Годьерна, не согласная терпеть последствия попытки своего не в меру ревнивого супруга спасти ее от впадания в сети греха, обратилась к своей сестре-королеве с просьбой принять срочные меры по обузданию «мужа-ревнивца» (неизменно отрицательного персонажа куртуазной поэзии южнофранцузских трубадуров).
Последовав зову сестры о помощи, королева-мать Мелисенда со своим сыном-королем и многочисленной свитой, в начале 1152 года отправилась в Триполи, чтобы не допустить расторжения столь важного для Иерусалимского королевства государственно-политического брачного союза между Раймундом и Годьерной.
Ее посреднические усилия увенчались успехом. Граф Триполитанский согласился изгнать из головы и сердца все дурные помыслы о возможности нарушения его супругой святости брачных уз и незаконности происхождения своей дочери Мелисенды-младшей. В качестве возмещения морального ущерба, нанесенного им, в припадке ревности, своей незаслуженно оскорбленной и невинно пострадавшей спутнице жизни, граф Раймунд позволил Годьерне съездить помолиться, отдохнуть и развеяться к сестре в Иерусалим. В целях демонстрации восстановления мира и согласия в графском семействе, галантный кавалер Раймунд Триполийский сопроводил отправившихся в Иерусалим Мелисенду и Констанцию не только до городских ворот Триполи, но и на целую милю за его стенами, после чего повернул восвояси. На обратном пути произошел один из многочисленных кровавых инцидентов, придававших целым периодам истории государств, основанных крестоносцами в Земле Воплощения, характер «криминальной хроники». У городских ворот на графа Раймунда напали «ассасины» — «хашишины»-«эзотерики» -, заколовшие своими смертоносными кинжалами как самого сеньора Триполи, так и его спутников. «Сеноедам» удалось беспрепятственно скрыться, хотя теракт был совершен средь бела дня, при большом стечении народа. Уходу «кинжальщиков» от заслуженного возмездия в немалой степени помешало стихийное и хаотичное истребление триполитанских мусульман, начатое городскими христианами по свежим следам свершившегося у них на глазах «знакового» убийства. Так что обвинение в теракте именно «хашишинов» (которым, вследствие приобретенной «низаритами», к описываемому времени, зловещей, в полном смысле слова «убийственной» репутации, как «франки», так и «сарацины» привычно приписывали всякое политическое и даже не политическое убийство) было достаточно голословным и не подкрепленным мало-мальски серьезными доказательствами.
Орден тамплиеров, сразу же, не разбираясь, поддержавший обвинение сирийских «хашишинов» в покушении на жизнь графа Триполийского, начал нападать на «батинитские» владения, соседствовавшие с его собственными, дабы наказать «сеноедов» за «подлое убийство христианского государя», требуя от сирийских «эзотериков», в обмен на прекращение нападений, уплаты регулярной дани в размере двух тысяч «византинов» ежегодно в орденскую казну. «Ассасины» предпочли пойти навстречу требованиям храмовников. Скорее всего, согласие сирийских «хашишинов» откупиться от тамплиеров вместо того, чтобы применить против их руководства свою излюбленную тактику индивидуального террора, было продиктовано следующим обстоятельством. Низаритам «Шама» было хорошо известно, что власть у тамплиеров не наследственная, а выборная, и что в случае убийства низаритскими смертниками-«фидаинами» главы ордена храмовников — Великого магистра, «рыцари Христа и Храма» тут же выберут себе нового, ничуть не менее способного, одаренного и не менее опасного для «хашишинов». Поэтому рисковать жизнями своих «кинжальщиков», как ценных «террористических кадров», фактически понапрасну, глава сирийских «эзотериков» счел нецелесообразным,.хотя и воспринимал необходимость выплачивать дань «бедным рыцарям Христа и Храма» как досадное финансовое бремя (от которого «ассасины» впоследствии попытались избавиться, действуя через короля Иерусалимского, о чем будет подробней рассказано далее).
Король Иерусалима Балдуин, задержавшийся в Триполи, опасаясь очередного нападения на город Нур эд-Дина, немедленно объявил убийц в розыск, но их поиски оказались безрезультатными (как, кстати говоря, и попытки установить заказчиков этого громкого убийства). Годьерна же, возвратившись в Триполи и на удивление скоро утешившись после столь трагической утраты своего законного супруга, приняла бразды правления графством (в котором уже никто не посмел бы посадить ее под «домашний арест») за своего двенадцатилетнего сына — Раймунда III Триполитанского (в законности происхождения которого никто не сомневался).
Молодому же королю Иерусалимскому пришлось и в данном случае убедиться в том, что порой бывает куда проще одержать победу в кровавой сече с грозным неприятелем, чем в борьбе с изощренным женским коварством. Однако Балдуин сделал из происшедшего надлежащие выводы и научился этому искусству. Что доказывается его успешным самоосвобождением из-под навязчивой опеки своей королевы-матери Мелисенды-старшей.
5.Осадные машины против королевы-матери
Балдуину исполнилось двадцать два года. По тогдашнему обычаю, ему надлежало повторно, уже в качестве совершеннолетнего, взрослого мужа, быть увенчанным королевской короной. Однако вдовствующая королева-мать Мелисенда вовсе не была намерена выпускать из рук бразды правления, с которыми она кое-как, но справлялась, и уходить на покой.
Поскольку Мелисенда все еще имела влиятельных сторонников в лице коннетабля Манассии Йержского и связанного с ним именитого семейства Ибелинов, и поскольку она, будучи наполовину армянкой, обладала широкой поддержкой представителей местной, ассимилированной знати, а также духовенства (щедро обласканного и одаренного ею), венценосной матери Балдуина удалось убедить патриарха Фульхерия Иерусалимского совершить повторное совместное коронование. Торжественная церемония вторичного венчания на царство сына и матери была назначена на 30 марта 1152 года, Пасхальное Воскресенье. Однако Балдуин добился переноса повторной коронации на более позднюю дату. В пасхальное же воскресенье он, внезапно явившись, в сопровождении сеньоров своей свиты, в Храм Живоносного Гроба Господня, принудил ошеломленного и ошарашенного патриарха Святого Града вторично короновать его уже одного, без матери, королем Иерусалима.
Тем не менее, Балдуин еще не выиграл затеянную им рискованную игру. Ибо фракция приверженцев его не желавшей расставаться с преимуществами положения правительницы матери — столь же властолюбивой, сколь и щедрой к друзьям и сторонникам своей власти — высказала сомнения в законности произошедшего. Королевский совет собрался на экстренное заседание. Политическая «партия» клевретов Мелисенды оказалась достаточно сильной, чтобы навязать совету план разделения власти — к явной невыгоде Балдуина. По этому плану под властью королевы-матери оказались Иерусалимский и Наблусский регионы плюс порт Иоппия-Яффа (которым от имени Мелисенды управлял ее второй сын — Амальрик, или Амори), власть же короля Балдуина ограничивалась по сути дела лишь Акрой и Тиром, превращая его королевский титул почти в фикцию.
Балдуин, очевидно, воспитанный с детства в глубоком уважении к матери, поначалу смирился с этим неравным разделом Иерусалимского «пирога». Однако вскоре верные советники убедили своего монарха, что подобный раздел противоречит не только его личным интересам, но и интересам вверенного ему Богом королевства. И что поэтому лучше взять назад свое данное необдуманно согласие, принудив совет отменить свое решение. Если потребуется — силой. Твердо решив отдать соображениям государственной пользы безусловный приоритет перед своими сыновними чувствами, Балдуин начал действовать с достойными всяческого уважения и одобрения последовательностью и энергией.
Осадив коннетабля королевства Иерусалимского Манассию Йержского, отличавшегося, если верить архиепископу Гийому Тирскому, невыносимыми высокомерием и спесью, в замке Мирабель под Яффой, король Святого Града Балдуин принудил его к капитуляции и выслал за пределы королевства. Затем молодой монарх двинулся на Иерусалим, чье население с готовностью открыло своему законному королю ворота. Лишь строптивая Мелисенда, засев в городской цитадели, не желала сдаваться. Пришлось Балдуину внушить упрямой матери уважение к венценосному сыну силой оружия. Когда он подвел к стенам цитадели осадные машины, Мелисенда поняла, что ее роль в качестве правительницы окончательно сыграна.
Она капитулировала, вверив свою судьбу сыну-победителю. Балдуин оказал матери все подобающие почести и, хотя отстранил королеву от участия в делах управления, передал ей во владение Наплюзу-Наблус (современный израильский Шхем, ветхозаветный Сихем), что не было порухой ее чести.
Уйдя на покой, «перебесившаяся» Мелисенда более не делала попыток вернуть себе прежнее политическое влияние. Она всецело отдалась благому делу покровительства клиру, строительства храмов Божьих и монастырей. Не в последнюю очередь благодаря ее щедротам иерусалимский скрипторий превратился в важный центр миниатюристики. Так что ее уход, после многочисленных отклонений с пути истинного, был вполне достойным доброй христианки. К моменту своей кончины в 1161 году Мелисенда Иерусалимская пользовалась всеобщим почитанием и уважением.
6. Падение Аскалона
Новый король Святого Града принял тяжелое наследство. Однако очень скоро выяснилось, что молодой Балдуин был преисполнен решимости исправить не слишком блестящее военно-политическое положение Иерусалима. Первый удар Балдуин нанес по Мисру-Египту. Его первая военная операция была направлена против порядком обветшавшего режима тамошних измаилитов-Фатимидов. Целью его первого — и очень успешного! — «Крестового похода местного значения» был последний мусульманский порт на побережье Палестины, все еще находившийся во власти западных измаилитов — Аскалон.
Превосходно подготовленная Балдуином III операция была закономерным результатом его тщательно разработанных властно-политических планов и стоявших за ними соображений. В Каире — аль-Кахире — постоянно царил форменный хаос, усугублявшийся месяц от месяца, если не день ото дня. Каирский халифат Фатимидов — неудачных кандидатов в измаилитские «имамы» — достиг конечной стадии своего биологического и морального упадка. По сути дела полным ходом шла агония правящего западноизмаилитского режима. Фатимидские халифы правили лишь с помощью яда и кинжала. Насильственная смерть стала «профессиональным риском» их визирей — фактических правителей Каирского халифата. Государственные перевороты, гражданские войны, кровавые конфликты между враждующими военачальниками, интриги, вероломство и измена были в порядке вещей.
Решив напасть на фатимидский Аскалон, молодой и потому еще почти не обладавший военным опытом король Иерусалима действовал по закону наименьшего сопротивления. Он стремился добиться успеха там, где добиться его было легче всего. Он воспользовался удобной возможностью устранить последний египетский оплот на побережье Восточного Средиземноморья — источник постоянного беспокойства, подлинное «жало во плоти» Иерусалимского королевства.
На момент принятия молодым королем столь судьбоносного решения овладение Аскалоном вот уже пятьдесят лет входило в программу крестоносцев. Как известно, еще король Святого Града Фульк Анжуйский нейтрализовал египетскую крепость возведением трех мощных замков — Ибелина, Бланшгарда и Бетгибелина. Еще одна «латинская» твердыня, контролировавшая связь Аскалона — палестинского форпоста египтян — с Мисром-Египтом по суше, была возведена в 1150 году на развалинах античной Газы.
Таким образом, уже существовали все предпосылки для быстрого достижения «франками» успеха. В январе 1153 года молодой Балдуин привел под стены Аскалона одну из сильнейших ратей, когда-либо мобилизованных крестоносцами. Рать, включавшую, кроме вооруженных сил собственно Иерусалимского королевства, также орденские контингенты храмовников-тамплиеров и странноприимцев-госпитальеров. Наряду со светскими сеньорами, в операции «Аскалон» почти в полном составе приняло участие и высшее духовенство «Заморского королевства». Патриарх Иерусалимский со Святым Истинным Крестом, архиепископы Тирский, Кесарийский и Назаретский, епископы Вифлеемский и Акрский — все они молились за победу Креста над Полумесяцем. Когда же на Пасху, как ежегодно об эту пору, в Святую Землю прибыли многочисленные благочестивые паломники с Христианского Запада, имевшиеся среди них искатели приключений также, не колеблясь, влились в ряды христианского осадного войска под стенами Аскалона.
Но взять Аскалон оказалось не так-то легко. Мощные стены приморского города стойко противостояли осадным орудиям «франков», и если стенобитным машинам «латинян» удавалось днем пробить в стенах брешь, осажденные заделывали ее ночью. Когда в июне семидесяти египетским кораблям удалось войти в аскалонскую гавань, доставив гарнизону свежий провиант и подкрепления, во «франкском» лагере начали задумываться о возможном снятии осады с непокорного города. Однако король Балдуин, при поддержке патриарха Иерусалима и Великого магистра странноприимцев Раймунда де Пюи, с честью выдержал первое в своей жизни серьезное боевое крещение. 19 августа, после почти девятимесячной осады, египетский гарнизон, в обмен на обещание беспрепятственного ухода, спустил свои знамена и в полном порядке ушел из города.
В последний раз «латинским» крестоносцам досталась несметная добыча. Закрома и склады Аскалона были полны до самых краев всяким добром. Их содержимого хватило не только на то, чтобы пополнить казну короля Святого Града, его светских и духовных вельмож, но и на достойное вознаграждение рядовых «Христовых воинов» Иерусалимского королевства за боевые ранения, ратные труды и перенесенные лишения. Еще важнее, чем взятая богатая добыча, был достигнутый «франками» стратегический успех. Отныне все сирийско-палестинское побережье было во власти крестоносцев. Иерусалим встретил безмерно гордых одержанной победой над «неверными» покорителей Аскалона невероятным ликованием.
Взятие Аскалона снова укрепила пошатнувшийся военный престиж «франкских» рыцарей в «дар-аль-исламе». Падение фатимидской твердыни и нахождение «Невесты Сирии» — Антиохии — по прежнему во власти отмеченных знаком Креста «находников из-за моря» — не давали покоя арабам и всем прочим мусульманам. Неужели эти «неотесанные варвары» — пришельцы из «Франкистана» — обладали неисчерпаемым запасом сил? Как было с ними бороться?
7.Кровавая баня в Дамаске
Однако, при ближайшем рассмотрении достигнутый «франками» успех был не столь уж велик. Египет уже столько лет так самозабвенно и активно предавался самоистязанию и саморастерзанию, что уже не представлял собой серьезной угрозы королевству Иерусалимскому. Для крестоносцев же овладение Аскалоном таило в себя угрозу того, что за этим сделанным ими первым шагом в один прекрасный день потребуется сделать второй и так далее, что неизбежно вызовет истощение имеющихся в распоряжении «франков», страдавших от хронической нехватки живой силы, как и без того весьма ограниченных средств. Именно на это наверняка и рассчитывал хитрый Нур эд-Дин Халебский. Не сделавший ровным счетом ничего для того, чтобы воспрепятствовать захвату «многобожниками» Аскалона (являвшегося, к тому же, аванпостом египетских измаилитов — врагов Нур эд-Дина и прочих суннитов).
Зато по прошествии года, в апреле 1154 года, грозный Зенгид в очередной раз подступил во главе сильного «аскара» к Дамаску. На этот раз Иерусалим оказался не в состоянии оказать помощь своему попавшему в осаду дамасскому союзнику. И Дамаску пришлось открыть ворота вынудившему древний город к сдаче правителю Халеба. Нур эд-Дин долго не церемонился с побежденными. Он отстранил правившую Дамаском династию от власти и присоединил ее владения к своей державе. Тем не менее, осторожный, как обычно, Нур эд-Дин постарался не поддаться головокружению от успеха, достигнутого на «дамасском фронте». Он осмотрительно заключил с Иерусалимом перемирие на неограниченный срок и даже проявил готовность продолжать выплачивать «франкскому» королевству ту дань, которую оно получало с Дамаска до аннексии последнего властителем Халеба. Впрочем, подобное великодушие Нур эд-Дина объяснялось его очередным конфликтом с анатолийскими сельджуками.
Однако у правителей Иерусалима, в отличие от осторожного Зенгида, началось головокружение от успехов. Возомнив в некоем безумном ослеплении, что теперь их боятся все «сарацины», включая Нур эд-Дина, договоры с которым не обязательно соблюдать, иерусалимцы через три года легкомысленно и неосмотрительно нарушили перемирие. В феврале 1157 года «франки», напав на туркменских кочевников под Баньясом, близ границы с Верхней Иорданией, завладели их стадами. Взятая «латинянами» Святого Города четвероногая добыча пришлась весьма кстати молодому королю и его воинству, ведшим отнюдь не спартанский образ жизни и знавшим толк во вкусной и здоровой пище, но, как и следовало ожидать, ее захват вновь пробудил активность Нур эд-Дина, не склонного забывать нанесенные ему и его людям обиды и причиненный им ущерб.
Наступило лето, в дни которого, после необдуманно и неразумно прерванного зарвавшимися иерусалимскими «троебожниками» недолгого периода мирного сосуществования, опять обильно полилась человеческая кровь. Обе противоборствующие стороны боролись друг с другом одинаково яростно, доводя до крайности истолкования ветхозаветной заповеди «Око за око, зуб за зуб» Нескончаемой чередой сменяли друг друга нападения, кровавые бани и победные торжества. Вероятно, наиболее яркие эпизоды этой яростной борьбы разыгрались в конце июня в Дамаске, когда воины Нур эд-Дина после победы над иерусалимской ратью, с триумфом возвратились в древний город, словно опьяненные достигнутым успехом.
Дабы выставить на обозрение ликующего населения Дамаска плененных ими «франкских» рыцарей, которых победители намеревались с выгодой продать, они если верить безучастному сообщению дамасского хрониста Аль-Каланиси, привязали их попарно к своим верблюдам. Пленных же иерусалимских пехотинцев и туркопулов они заковали по трое или по четверо в цепи. Знамена, луки седел и конские чепраки победителей были украшены отрубленными головами павших в сражении христиан-«троебожников». Множество горожан, стар и млад, женщины и дети, вышли из своих домов, дабы отпраздновать блестящую победу, дарованную всемилостивым Аллахом всем «муслимам».
Кровавым вакханалиям этого лета был положен конец лишь тяжелой болезнью Нур эд-Дина (столь продолжительной, что уже началась борьба за его преемство) и целой серией разрушительных землетрясений, сравнявших с землей немало крепостей и приведших в Шайзаре к почти поголовной гибели семейства Мункыдитов-Мункызидов — сородичей Усамы ибн Мункыза -, собравшихся отметить праздник обрезания. В итоге военный результат кровопролитной войны оказался равным нулю. В расстановке сил между Иерусалимом и Халебом ничего не изменилось. С учетом данного обстоятельства король Святого Града Балдуин III принял решение в очередной раз разыграть «византийскую» карту.
8.Райнальд опустошает остров Кипр и пьет чашу унижения в Мамистре
Но сделать это оказалось не так просто. Ибо весной 1156 года князь Антиохии Райнальд де Шатийон подверг «франко»-«византийские» отношения серьезному испытанию на прочность. «Франкский дьявол» осуществил-таки свой давний план, ради осуществления которого он, намазав досточтимого патриарха Аймери Антиохийского пчелиным медом, выставлял его на сожжение палящим солнцем и на уязвление насекомыми, а именно — высадился на ромейском острове Кипр.
Столь же пригожий, сколь безмозглый и бессовестный авантюрист, пленив «византийского» наместника Кипра Иоанна Комнина (родственника василевса ромеев) и начальника ромейских войск Михаила Врану, разграбил остров по всем правилам поведения рыцарей-разбойников Христианского Запада. По сообщениям современных хронистов — «латинского» архиепископа Гийома Тирского, Иоанна Киннама, секретаря константинопольского императора Мануила I, Михаила Сирийца и враждебного «грекам» армянина Григория — клеймивших в своих сочинениях его позорные деяния, Райнальд «и иже с ним» в период своего пребывания на Кипре поистине соперничали с всадниками Апокалипсиса, сея всюду разрушение и смерть. Все, что творили безжалостные захватчики — убийства, пытки и побои, изнасилования, поджоги, шантаж и вымогательство — навсегда запечатлелись в коллективной памяти несчастных киприотов.
Три недели свирепствовал Рено Шатйион со своими сообщниками на захваченном острове, прежде чем, торжествуя, возвратиться восвояси на кораблях, доверху нагруженных добычей. Плененным ими ромейскому наместнику и другим «нарочитым» киприотам разбойники вернули свободу только за огромный выкуп. Других знатных невольников они сначала «обкорнали» в «византийском» стиле, а уж потом, безносых и безухих, отослали в «Новый Рим».
Грабительский набег Рено Антиохийского на «византийский» Кипр вызвал при константинопольском дворе гнев, ненависть и возмущение, однако никаких ответных мер благочестивый василевс не принял. Когда Балдуин Иерусалимский в 1157 году запросил Константинополь, не соблаговолит ли василевс ромеев Мануил дать ему в жены представительницу императорской фамилии, в Царьграде расценили этот запрос как завуалированное предложение совместными ромейско-иерусалимскими усилиями «вправить мозги» Райнальду Антиохийскому. И потому ответ самодержца «восточных римлян» был положительным.
Недобровольной жертвой последовавших вслед за тем ромейско-иерусалимских переговоров стала племянница Мануила — Феодора, отличавшаяся ослепительной красотой, достигшей полного расцвета к тринадцатому году ее жизни, дочь Исаака Комнина, брата василевса. Снабженная приданым в сотню тысяч золотых и подарками стоимостью в триста тысяч «византинов», «греческая» царевна в сентябре 1158 года сошла на берег в Акре (ставшей, по брачному договору, ее пожизненным владением и источником ренты), откуда, приветствуемая, словно богиня утренней зари и окруженная роскошно разодетой свитой и почетным эскортом, проследовала в Иерусалим, где «франко»-«византийский» брачный союз на высшем уровне был благословлен и освящен сбежавшим от Рено из Антиохии патриархом Аймери. Судя по всему, король Балдуин был настолько восхищен и пленен красотой своей «греческой» суженой — залога нового союза -, что, по единодушному утверждению всех современных ему хронистов, впредь воздерживался от общения с другими женщинами. Они стали ему попросту неинтересны.
В ходе «франко»-ромейских переговоров о браке Балдуина с Феодорой было, как и ожидалось, достигнуто взаимопонимание насчет того, что в общих интересах обеих договаривающихся сторон следует совместными усилиями сначала напомнить Рено Антиохийскому о правилах христианского приличия, а затем — вразумить и выздоровевшего к описываемому времени атабека и султана Халебского и Дамасского Нур эд-Дина.
В соответствии с этой договоренностью, василевс ромеев Мануил осенью 1158 года, во главе мобильного передового отряда своего выступившего в поход сильного войска, в конце октября вступил в армянское государство Киликию, взял приступом несколько десятков армянских городов и замков, в очередной раз загнал престарелого Тороса в горы и вселил в сердца правителей и жителей Антиохии такой страх и ужас, что Райнальд де Шатийон даже и не подумал об оказании «греческому» императору сопротивления. Опустошитель Кипра выслал навстречу василевсу посла, чьими устами смиренно изъявив свою готовность впустить «византийский» гарнизон в городскую цитадель Антиохии.
Мануил отправил антиохийского посла обратно «несолоно хлебавши». Перепуганный Райнальд, во власянице кающегося грешника, вышел из ворот «Невесты Сирии» и отправился пешком навстречу грозному василевсу, явившись пред его светлые очи в Мамистре и умоляя даровать ему высочайшее прощение за совершенное им в некоем безумном ослеплении подлое и жестокое нападение на Кипр. Высочайшее прощение было ему даровано. Однако советники василевса ромеев сполна воспользовались предоставившимся им поводом всенародно унизить князя Антиохии, выразив ему как некой «неперсоне» (говоря по-оруэлловски) свое глубочайшее презрение.
Райнальду надлежало испить горькую чашу унижения до дна. Ему предстояло босому, во власянице, с непокрытой головой, посыпанной пылью, отправиться в стан «греческого» императора, и там, преклонив колена у подножия импровизированного деревянного престола, на котором восседал всесильный василевс ромеев, воздевая руки, смиренно молить автократора о прощении. Рено, оказавшийся и в этом отношении бесхарактерным ничтожеством, беспрекословно подчинился категорическому требованию самодержца «греков» подвергнуться этой позорной церемонии. Райнальд вынес и то, что упивавшийся унижением жалкого «варвара» кир Мануил на протяжении долгих минут не удостаивал его ни единого взгляда. Наконец Шатийон принялся, если верить императорскому секретарю историку Никите Хониату, громким голосом молить о пощаде, и голосил до тех пор, пока всем, слышавшим его вопли и стенания, не стало дурно, а многие присутствовавшие при этом «франки» стали открыто выражать ему свое презрение и осыпать его ругательствами и насмешками.
Раздавленный, как жалкий червяк, выставленный во всем своем ничтожестве на позор и поношение всему свету, «франкский дьявол» послушно принял все условия дарования ему высочайшего прощения. Он клятвенно обязался передать «византийцам» антиохийскую цитадель, назначить «греческого» патриарха Антиохии и включить антиохийский воинский отряд в состав непобедимой «per definitionem» армии василевса ромеев.
9.Пасхальные торжества в Антиохии
Похоже, Балдуин III не был согласен с этой процедурой. Возможно, он ожидал, что господина Шатийона постигнет более суровая кара (например, смертная казнь или хотя бы пожизненное заключение; в этом случае у него, Балдуина, была бы надежда самому завладеть Антиохией, пусть даже совместно с ромеями — кто знает?). Однако, его сомнения развеялись, когда он вскоре после «торжественной порки» Райнальда, встретился с Мануилом в ромейском военном стане. Два монарха поняли друг друга с первого взгляда и посвятили следующие десять дней обсуждению своих дальнейших планов.
В ходе «саммита» с Мануилом Балдуин проявил себя искусным посредником. Сначала он добился от василевса ромеев прощения прогневивших того армян. Правда, престарелому Торосу пришлось подвергнуться той же унизительной «покаянной церемонии», что и Райнальд, прежде чем ему было дозволено василевсом ромеев Мануилом возвратиться в свои владения, на правах «византийского» вассала. Кроме того, по просьбе Балдуина Мануил согласился также повременить пока с назначением «греческого» патриарха Антиохии. В результате дружественный королю Иерусалима и враждебный публично униженному Райнальду «латинский» патриарх-мученик Эмери смог возвратиться на свою антиохийскую кафедру, по мере сил способствуя усилению влияния Иерусалимского королевства на княжество Антиохию — свой северный форпост.
После чего в преисполненный глубочайшего символизма день — Пасхальное воскресенье, пришедшееся в 1159 году на 12 апреля — василевс ромеев Мануил I Комнин с большой помпой вступил в Антиохию. Его триумфальное шествие было торжественным, великолепным и величественным событием, подготовленным «византийскими» мастерами церемоний со всей силой своей фантазии, внимания к деталям и скрытой символики.
После того, как граждане Антиохии, выполнив предварительное требование «греческого» автократора дать ему заложников, украсили улицы и площади «Невесты Сирии» знаменами, коврами и свежей зеленью, перенеся в городские стены прелесть цветущих лугов, выражаясь цветистым языком «греческого» хрониста Хониата, василевс ромеев Мануил I Комнин, увенчанный усыпанной жемчугами диадимой, в ниспадающей пышными складками пурпурной мантии — порфире -, с поддетой под нее из осторожности кольчужною броней — въехал на белом коне в келесирийскую твердыню, возвращенную им в лоно Ромейской василии. В знак подтверждения своей вассальной зависимости от Мануила и подобающей леннику верности, Райнальд де Шатйион был вынужден идти пешком перед конем императора, ведя его за узду.За ним, в качестве императорского эскорта, следовали и другие «франкские» сеньоры княжества Антиохийского, также вынужденные, распрощавшись со своими скакунами и со своим гордым нравом, идти пешком за торжествующим победителем.
Король Иерусалима Балдуин, союзник василевса Мануила, ехал, правда, верхом (хотя и без знаков своего монаршего достоинства), но в некотором отдалении от ехавших также верхом сановников Ромейской василии (чтобы не быть к ним причисленным). С амвона кафедрального собора «греческого» василевса-триумфатора приветствовал «латинский» патриарх Аймери, окруженный антиохийским клиром. Одновременно под торжественный барабанный бой и пение труб над цитаделью Антиохии был поднят стяг императора «Второго Рима».
После чего, как всегда в подобных случаях, был устроен «пир на весь мир», продолжавшийся долгих восемь дней. Знатные «греки» и «латиняне» испытывали свои силу и ловкость в блестящих конных ристалищах-турнирах (до которых василевс Мануил — «самый западный» из восточноримских императоров — был превеликий охотник). В этих «потехах молодецких», кроме самодержца Мануила и короля Балдуина, участвовал и прощенный каналья Райнальд Шатийонский, имевший наглость появиться на ристалище верхом на белоснежном скакуне (как победитель), облаченным в длинное, до земли, одеяние с разрезами по бокам и с зубчатыми краями, и в расшитом золотом головном уборе. Сам василевс ромеев, если верить сообщению своего внимательного секретаря, одним махом сбросил на землю двух рыцарей сразу. Одного из них самодержец вышиб своим взятым наперевес копьем из седла, а тот, в своем падении увлек за собой своего соседа (видимо, это произошло во время коллективной турнирной схватки — «бугурта»).
Эти радостные дни не были омрачены ни единым облачком (ни в буквальном, ни в переносном смысле). Когда король Балдуин на охоте упал с лошади, василевс Мануил, обладавший, как нам с уважаемым читателем уже известно, глубокими познаниями в области медицины (он ведь, как-никак, поставил на ноги короля Конрада III Германского!), лично оказал сильно расшибшемуся при падении монарху Иерусалима первую медицинскую помощь. А затем не только ежедневно осведомлялся о самочувствии больного, но и присутствовал при перевязках, собственноручно помогая лекарям и ухаживая за пациентом так нежно, как за собственным сыном.
В общем, все участники могли быть довольны. Райнальд, прощенный за совершенные им на Кипре злодеяния и зверства, вернул себе милость «греческого» самодержца. Балдуин явно наслаждался дружбой василевса Мануила, чьим племянником он стал, благодаря женитьбе на прекрасной Феодоре, удостоившись принятия в «новоримскую» императорскую семью. А константинопольский властитель не упускал ни малейшей возможности, снова и снова представлять антиохийским магнатам короля Иерусалима Балдуина как своего императорского уполномоченного и наместника-заместителя в Сирии. Сам василевс ромеев ухитрился без единого взмаха меча («бои местного значения в киликийском „мягком подбрюшье“ Антиохийского княжества — не в счет!) вернуть себе верховную власть над Антиохией. Три христианских правителя — Мануил, Райнальд и Балдуин — вместе взятые, представляли, со своими армиями, внушительную военную силу, позволявшую, как им казалось, без особых опасений смотреть в будущее. Забывая о том, что, когда кажется, надо креститься…
10.Шедевр ромейской дипломатии
Увы, все сказанные на антиохийских торжествах красивые слова и все сделанные там красивые жесты, не могли завуалировать того печального для христианских властителей факта, что интересы «Греческой» империи отнюдь не совпадали с интересами «латинских» государств, основанных крестоносцами в Земле Обетованной. Королю Святого Града Балдуину III уже через несколько дней после антиохийской Светлой седмицы пришлось в этом убедиться. Оказалось, что василевс ромеев Мануил совершенно не горит желанием участвовать в столь желанном для короля Иерусалима военном походе на Зенгида Нур эд-Дина. «Греческий» император предпочел начать с атабеком Халеба и Дамаска переговоры, в ходе которых столь прозрачно намекнул тому на мощь объединенных сил «Византии», Антиохии и Иерусалима, что Нур эд-Дин принял условия константинопольского самодержца. Атабек отпустил из плена шесть тысяч истомившихся в неволе «франков», включая многочисленных германцев, томившихся там со времен второго «вооруженного паломничества» в Землю Воплощения, и обязался пойти войной на своих единоверцев-суннитов — турок-сельджуков. В ответ василевс обещал ему всего лишь неограниченное по времени перемирие.
Разочарование, вызванное дипломатическим искусством Мануила в (западно)христианском лагере, в полной мере ощущается не только в старинных хрониках Крестовых походах, но и, скажем, в очищенном, казалось бы, от средневековых предрассудков, труде Рене Грусса. Однако позднейшие историки постарались проявить в данном вопросе больше понимания. Так, например, сэр Стивен Рансимен придерживался мнения, что «византийский» император Мануил просто не мог себе позволить оставаться на протяжении многих месяцев в самом конце сильно растянутых и опасно оголенных коммуникационных линий, рискуя, таким образом, своим войском ради весьма отдаленной пограничной провинции. Столь же мало василевс ромеев был заинтересован в том, чтобы, вступив в войну с Зенгидом Нур эд-Дином, устранить, в его лице, главный фактор угрозы, внушавшей постоянный страх и ужас «франкам» — ненадежным и переменчивым, словно колеблемый ветром тростник, союзникам «Нового Рима».
Немец Ганс Эберхард Мейер, или Майер, рассматривал договоренности, Мануилом с Нур эд-Дином, как подлинный шедевр «византийской» дипломатии, пример превосходства «византийского» государственного искусства. Достигнутое Мануилом с Нур эд-Дином соглашение содержало в себе выгоды даже для недальновидных «франков», считавших себя жертвой измены «двуличных греков», сговорившихся за их спиной и без их ведома с «неверными», Нур эд-Дин избежал прямой угрозы со стороны Мануила, Мануил же обеспечил себе поддержку со стороны Нур эд-Дина в походе на анатолийских сельджуков, представлявших для Ромейской василии куда большую опасность, чем Халеб с Дамаском вместе взятые. К тому же император «греков» достиг в Киликии всех целей, ради которых он начал войну, и на двадцать лет восстановил «византийское» верховное владычество над христианской Сирией (пусть даже и без введения в Антиохии ромейской системы управления с «греческим» чиновничьим аппаратом). Но для сохранения этого косвенного «византийского» верховного господства и влияния Мануилу требовалось постоянное давление на Антиохию со стороны Нур эд-Дина (уничтожение которого и с этой точки зрения не отвечало интересам «Византии»).
В общем, император «греков» Мануил выстроил в Сирии сложную систему «сдержек и противовесов», которая, однако, могла функционировать лишь при условии недопущения уничтожения Нур эд-Дином «заморских» государств, основанных крестоносцами. В этом условии и заключалась жизненно важная выгода, полученная «франками» Святой Земли от «сговора» Мануила с Нур эд-Дином.
Точный политико-дипломатический расчет василевса ромеев полностью оправдался. Через год «византийцам» удалось, путем заранее обговоренной и разыгранной, как по нотам, совместной с Нур эд-Дином операции, поставить сельджукского султана Килич-Арслана II, хотя и не на колени, но в столь затруднительное положение, что тому пришлось не только возвратить «грекам» все отвоеванные им у них в предыдущие года владения, но и предоставить в помощь «греческому» императору вспомогательный турецкий контингент, значительно усиливший ромейскую армию. Чтобы продемонстрировать прекращение своей прежней вражды с «урумами», венценосный сельджук в 1161 году даже прибыл с официальным дружественным визитом в Константинополь, где, хотя и был, в соответствии с «византийским» протоколом, зачислен в ленники-вассалы василевса, стал объектом столь неслыханного, бьющего прямо-таки через край, гостеприимства, что у него буквально захватило дух.
На протяжении трех месяцев (!) «румийский кайсар» развлекал сельджукского султана всеми чудесами, зрелищами и диковинами, имевшимися в арсенале Ромейской василии для психологического (и прочего) воздействия на высоких гостей из-за рубежа. Император услаждал своего нового ленника обильными пирами, развлекал его конскими бегами и колесничными состязаниями на ипподроме, демонстрировал ему на потеху сожжение лодок и барок «жидким огнем». И щедро одаривал султана роскошными одеждами, серебряными кубками и золотыми чашами, тончайшими тканями и редкостными украшениями, в общем, выражаясь словами историка Никиты Хониата — вещами, которые ромею нетрудно раздобыть, но которых варвар вряд ли когда-либо видел…
И, поскольку, «ни один варвар не может устоять перед золотом», Мануил и на этот раз добился поставленной цели. Глубоко впечатленный и пораженный могуществом и блеском «греческой» империи, Килич-Арслан II покинул «Аль-Кустантинию» другом и союзником «румийского кайсара». И не нарушал мира с «Византией» на протяжении пятнадцати последующих лет. А это, согласитесь, срок немалый. И мир продлился бы еще дольше, если бы его не вздумалось нарушить самому властителю «урумов»…
Король Иерусалима Балдуин, вопреки недовольству своих сеньоров, у которых, как всегда, «мечи чесались в ножнах», и которые бы предпочли принять участие в сулившем им богатую добычу походе на Зенгида Нур эд-Дина, а не восхищаться «греческим» дипломатическим искусством, вскоре осознал и по достоинству оценил преимущества, полученные им от договора Мануила с атабеком Халеба и Дамаска. Однако сохранявшихся и под покровом родственно-дружеского взаимопонимания (Второго) Рима и Иерусалима противоречий никто не отменял. Этот факт во всей своей неприглядности проявился уже в 1160 году, когда Рено де Шатийон, ушел — пускай не навсегда, но лишь на время, а именно — на шестнадцать лет — с ближневосточной военно-политической арены, на которой он успел оставить трудно изгладимые следы.
11.Много шума вокруг новой василиссы
В ходе очередного грабительского набега на долину Евфрата, с целью угнать пасшиеся там стада скота, Райнальд Антиохийский был в ноябре 1161 года пленен Нур эд-Дином. Атабек приказал по восточному обычаю привязать «франкского дьявола» к верблюду, доставить в Халеб и бросить там в темницу. Соузником князя Антиохийского был давно уже томившийся в алеппском узилище ослепленный титулярный граф Эдессы Жослен III де Куртенэ — одного с ним поля ягода.
«Выпадение из обоймы» Рено Шатийонского привело к заключению очередного политического брачного союза, которыми история государств крестоносцев в Земле Воплощения была столь же богата, сколь и оставшимися нераскрытыми (вообще или не до конца) политическими убийствами.
Норманнские рыцари Антиохии, все еще считавшие своим законным верховным сюзереном не василевса ромеев Мануила I, а короля Иерусалима Балдуина III, обратились к нему с просьбой назначить нового регента Антиохии. Король Святого Града поручил управлять «осиротевшим» княжеством Антиохийским вплоть до выхода Райнальда Шатийона из узилища либо до совершеннолетия Боэмунда III — плода брачного союза Констанции с Раймундом де Пуатье -, «латинскому» патриарху Эмери Антиохийскому. Этим решением король Иерусалима вызвал не только явное, хотя и сдержанное, неодобрение константинопольского императорского двора (считавшего подобные назначения прерогативой василевса ромеев), но и открытое возмущение княгини Антиохийской. Констанция не замедлила пожаловаться в Константинополь на самоуправство короля Иерусалима, указав на то, что, по закону правом решения вопросов введения временного правления обладает в данном случае лишь император Мануил. А у василева ромеев был на руках великолепный козырь, которым он мог побить все карты Балдуина.
Годом ранее Мануил, после смерти своей супруги — василиссы ромеев Ирины, урожденной Берты Зульцбахской, родственницы германского короля-крестоносца Конрада III -, обратился к королю Иерусалима Балдуину — своему другу, зятю, племяннику и союзнику — с просьбой подыскать ему среди дочерей знатных родов государств крестоносцев подходящую кандидатку в новые василиссы, способную родить ему детей мужского пола. Возложенная на Балдуина задача была почетной, хотя и не слишком трудной. Ибо в дамском цветнике «латинских» государств Ближнего Востока имелось, по крайней мере, два благоуханных бутона, вполне отвечавших требованиям василевса Мануила, желавшего иметь сына-наследника, которого ему не смогла родить его первая жена Берта-Ирина. А именно: 1) Мария Антиохийская, старшая дочь княгини Констанции от Раймунда де Пуатье (или, как его называли ромеи, «Петевина»), и 2)Мелисенда из дома Раймунда и Годьерны Триполитанских. Обе считались кузинами короля Балдуина, обе были юны, красивы и, естественно, целомудренны. Кого же из них следовало рекомендовать в жены василевсу ромеев?
Опасаясь, что брачный союз автократора «восточных римлян» Мануила с Марией Антиохийской углубит и укрепит связи Константинополя с Антиохийским княжеством в ущерб интересам Иерусалимского королевства, Балдуин остановил свой выбор на Мелисенде Триполийской.
Ромейские сенаторы, присланные василевсом Мануилом в качестве сватов, одобрили выбор Балдуина, подвергнув Мелисенду тщательной проверке и осмотру и аттестовав ее овдовевшему василевсу самым наилучшим образом. Сваты не преминули указать в своем «рапорте» и на то немаловажное обстоятельство, что юная Мелисенда Трипольская получит как от своей тезки-тетки, так и от своей матери Годьерны и от своего брата Раймунда приданое, достойное высоты ее положения и знатности ее рода. Однако василевс ромеев медлил с ответом. Возможно (как предполагал, к примеру, Рансиман), «греческий» император (несмотря на уже начавшуюся в Триполи подготовку к брачным торжествам) тянул время, чтобы проверить достоверность слухов о якобы незаконном происхождении Мелисенды Триполитанской. С другой стороны, ромейский историк Иоанн Киннам упоминает о том, что Мелисенда Триполийская страдала какой-то неизлечимой болезнью, что, разумеется, ставило ее кандидатуру в василиссы «всея Романии» под вопрос.
Пока суд да дело, от Констанции Антиохийской в Царьград и поступила жалоба о самоуправстве Балдуина Иерусалимского в вопросе назначения нового регента Антиохии. Юристам константинопольского самодержца было нетрудно осудить самовольное решение Балдуина назначить «латинского» патриарха Аймери регентом княжества Антиохийского как недопустимое и дерзновенное покушение на прерогативы самодержца «греков» Мануила как верховного сюзерена Антиохии, и убедить автократора «Второго Рима» поставить короля Иерусалимского на место. С этой целью василевс ромеев применил простое средство — он отказался от брака с Мелисендой Триполитанской, отдав предпочтение Марии Антиохийской.
Обвенчавшись поздней осенью 1161 года, при участии трех «греческих» патриархов — Константинопольского (Луки), Александрийского (Софрония) и Антиохийского (Афанасия) -, в царьградском Храме Святой Софии Премудрости Божией с Марией Антиохийской, василевс ромеев оказался вполне удовлетворен своим выбором. Во всяком случае, царьградские придворные хронисты прямо-таки изощрялись в восторженных описаниях ее юной свежести и красоты. Никита Хониат, к примеру, был просто потрясен красой антиохийской голубицы: «Это была женщина красивая, и очень красивая, и даже чрезвычайно красивая, словом, необыкновенная красавица. В сравнении с ней решительно ничего не значили и всегда улыбающаяся и золотая Венера, и белорукая и волоокая Юнона, и знаменитая своей высокой шеей и прекрасными ногами Елена, которых древние за красоту обоготворили, да и вообще все женщины, которых книги и повести выдают за красавиц».
12. Был ли Балдуин III отравлен?
«Византийский» император Мануил, очевидно, как и в случае своего «бесчестного сговора» с султаном Нур эд-Дином, совершенно не принял в расчет психологический эффект, произведенный его брачным выбором на «латинян» Святой Земли. Отказ автократора взять в жены Мелисенду Трипольскую — после уже данного им фактически и во всеуслышание согласия сочетаться с ней законным браком — заставил «франкских» князей и баронов «Заморья» лишний раз убедиться в том, что ромейскому «честному императорскому» слову — «грош цена в базарный день». Мелисенда Триполийская, лишенная великой чести и возможности стать «греческой» императрицей, настолько тяжело переживала данный ей константинопольским властителем афронт, что совсем расхворалась и безвременно скончалась (продолжая жить разве что в образе горемычной принцессы Луантены — героини горестно-сладостных любовных романсов трубадуров и труверов «Франкистана»).
Пока «без-пяти-минут- василисса» чахла, таяла и угасала от горя, ее оскорбленный очередным проявлением «греческого двуличия и вероломства» брат Раймунд Трипольский предавался вспышкам необузданного гнева. Похоже, впрочем, что причиной его гнева были не только (а возможно, и не столько) душевные страдания отвергнутой «греческим» автократором сестры, но и огромные расходы, понесенные им при подготовке сорванной ромеями свадьбы и оказавшиеся, в итоге, напрасными. Дабы пополнить опустевшую казну и возвратить хоть часть потраченных впустую средств, Раймунд Триполитанский, используя двенадцать галер, построенных по его повелению для «брачного поезда» его сестрицы Мелисенды по маршруту Триполи-Константинополь, напал на «византийский» Кипр, опустошив совершенно неповинный в постигшем «франкского» графа горьком разочаровании остров в стиле и по образцу Райнальда Шатийонского.
В результате от духа «франкско»-«греческих» совместных пасхальных антиохийских торжеств остались одни воспоминания. Хотя, возможно, этот дух, несмотря на очередное разорение «франками» Кипра, еще мог бы возродиться…если бы одно из двух главных творцов этого духа внезапно не почил в Бозе. Король Иерусалима Балдуин III приложился к роду отцов своих на тридцать третьем году жизни, столь роковом для многих сильных мира сего…
Обстоятельства смерти властителя Святого Града представляются довольно подозрительными. На обратном пути из Антиохии, снова пребывавшей под управлением Констанции (не зря так выслуживавшейся перед василевсом ромеев), король тяжело заболел в Триполи. Граф Раймунд Триполитанский направил к королю своего сирийского лейб-медика — хакима — Барака, начавшего лечить больного венценосца всякого рода травами и эссенциями собственного изготовления. Король Иерусалимский, невзирая на постоянное ухудшение его самочувствия, отправился дальше, но в Бейруте-Берите окончательно слег и скоропостижно скончался. Вокруг его внезапной смерти тотчас же стали распространяться всевозможные слухи. Хакима Барака подозревали в отравлении короля Святого Града. До сих пор немало историков разделяют это мнение, впервые высказанное при смертном одре Балдуина и проследовавшее вместе с его смертными останками в Иерусалим.
Однако даже если король Святого Града и впрямь был отравлен хакимом Бараком, то спрашивается — в чьих интересах? Кто «заказал» молодого иерусалимского монарха? Василевс ромеев Мануил? Княгиня Антиохии Констанция? Граф Триполи Раймунд? Атабек и султан Халеба и Дамаска Нур эд-Дин?
Данный немаловажный вопрос по сей день остается без вразумительного и однозначного ответа…
13.Некролог молодому королю Иерусалима
Осиротевшее в одночасье население королевства Иерусалимского, похоже, вполне искренне оплакивало своего ушедшего так рано короля. Согласно проникнутому подлинным сочувствием и искренней симпатией к усопшему венценосцу, всегда радевшему о пользе государства, повествованию архиепископа Гийома Тирского, тысячи людей провожали его бренные останки по пути из Бейрута в Иерусалим. Даже обитавшие в горах мусульмане покидали свои пашни и хижины, чтобы воздать честь праху молодого короля.
Как видно, Балдуин III и впрямь обладал незаурядною харизмой и истинным мужским очарованием. В несравненно большей степени, чем его предшественников и преемников, Бог и природа одарили его счастливой способностью пробуждать и вызывать симпатию к себе во всех и вся, даже в своих политических противниках. Если верить весьма благоприятному и благожелательному описанию, данному архиепископом Тирским, сама внешность короля внушала всем уважение и симпатию. Он был ростом выше среднего, стройным и сильным одновременно, обладал свежим, здоровым и загорелым (но не слишком) цветом лица, белокурыми волосами и окладистой, ухоженной бородой того же цвета. Все его черты выдавали знатность и породу.
«Он в бедрах узок, а в плечах широк,
В груди могуч, на диво весь сложен,
Взор у него и ясен и остер,
Известен он отвагой боевой»
(«Песнь о Роланде»).
Однако причиной симпатии, которой король, явно обладавший особым духовным благословением, данной ему свыше благодатью (или, как сказали бы арабы — «баракой»), пользовался повсеместно, был, кроме привлекательной, располагающей к себе, внешности, также заразительно-веселый нрав молодого «франкского» монарха. Балдуин был не только страстным, однако, при этом не склонным к оскорблению своих оппонентов, спорщиком, но и весельчаком и шутником, острым на язык, увлекательным рассказчиком, постоянным, неиссякающим источником хорошего настроения. Даже утонченный василевс ромеев Мануил Комнин не мог не воздать должного элегантности, уверенности в себе и безупречным манерам повелителя Святого Града. Несомненно, этот «самый рыцарственный» изо всех императоров (Второго) Рима распознал в Балдуине самого рыцарственного изо всех королей Иерусалима. В то же время иерусалимских венценосец умел обуздывать и призывать к порядку нерадивых подчиненных.
В еде и питье Балдуин, согласно Гийому Тирскому, придерживался разумной умеренности — возможно, ради сохранения фигуры. Куда менее сдержанным король был в игре в зернь, или в кости — этом любимом, хоть и греховном, пристрастии людей XII века (и не только) -, еще менее сдержанным — в общении со своими придворными дамами. Гийом Тирский ставит Балдуину в вину даже соблазнение замужних женщин. Правда, делает он это в тоне мягкого, умеренного порицания, ибо адресует свой упрек совсем молодому Балдуину, чья тогдашняя сила сопротивления многочисленным плотским искушениям и соблазнам, которым он подвергался, еще не была достаточно закалена. Возведя же на свое брачное ложе законную супругу — племянницу василевса Мануила «Византийского» красавицу-«гречанку» Феодору, Балдуин якобы полностью отказался от любых внебрачных эскапад, не изменяя своей благоверной даже в мыслях.
Больше досточтимый Гийом — достаточно критически настроенный биограф молодого короля -, около 1160 года возвратившийся из «Франкистана» в «Утремер» и еще при жизни Балдуина удостоившийся сана архидиакона Тирского, не нашел никаких пятен и даже пятнышек на духовных ризах короля Иерусалима. Когда он ставит молодому королю в заслугу; кроме человеколюбия и душевного благородства, также набожность, благочестие и храбрость (хотя в действительности этот монарх Святого Града был не столь уж набожен и лишь в меру благочестив, а военными действиями от его имени руководил коннетабль Гумфред Торонский, или де Торон), то, возможно, лишь возносит стереотипные похвалы верного королевского слуги своему почившему в Бозе государю. Когда же он подчеркивает высокую образованность усопшего, это, наверняка, нечто совсем иное, не просто дань обычаю и вежливости. Ибо Балдуин не только был обучен грамоте, то есть умению читать и писать (а также, вероятно, считать), но и широко использовал это умение на практике. Король охотно (и много) читал, столь же охотно внимал занимательному чтению других и любил участвовать в дискуссиях с учеными мужами.
В довольно обширный круг знаний, которыми он обладал, входила и юриспруденция. Балдуин III с полным на то основанием считался лучшим законоведом своего государства, в таком совершенстве — прямо-таки назубок — знавшим все правовые вопросы, все обычаи-«кутюмы», все грамоты, все документы Иерусалимского королевства, что был в любой момент готов цитировать их по памяти, не обращаясь к помощи секретарей.
Его великолепная память поражала многих подданных Балдуина и в повседневной жизни. Он знал всех своих рыцарей и многих простых воинов по имени. Жители «Заморского королевства» изумлялись его невероятно точному, если не доскональному, знанию всех уголков Святой Земли. Поскольку он сам родился и вырос в Земле Воплощения, был по рождению настоящим «пулланом», то знал каждый замок, каждое более-менее крупное селение, каждую дорогу в Обетованной Земле. За это ему были благодарны, прежде всего, туземцы. Они любили Балдуина, поскольку он был для них «своим» — «удачным примером счастливого смешения европейской и восточной крови» (по утверждению Груссе), получив добрую порцию последней от своей матери-полуармянки Мелисенды. Добавим от себя: это смешение было счастливым и потому, что сам Балдуин умел быть счастливым и радоваться своему счастью.
Большинство историков ставят отметку «пять» и Балдуину как политику, хотя отвоевание им у египетских измаилитов-мусталитов Аскалона впоследствии оказалось сомнительным успехом. Но его важнейшее решение — возобновить союз «Заморья» с «Византией» и поддерживать его, невзирая на все взаимные предрассудки и трения — подтверждает его репутацию хладнокровного, трезвомыслящего и гибкого реалиста от политики. Союз «франкского» Иерусалима с Ромейской василией ослабил натиск мусульман, дал «Заморскому» королевству, сильно теснимому Нур эд-Дином, необходимую передышку и освободил «фоанкскую» Антиохию от непосредственной «сарацинской» угрозы.
Можно лишь поаплодировать несомненному дипломатическому мастерству с которым Балдуин III провел свое маленькое «Заморское королевство» между Сциллой турецкой угрозы и Харибдой несравненно превосходившей своей мощью крестоносцев «Утремера» Ромейской василии. По утверждению Рене Груссе, Балдуин приложился к роду отцов своих, не сделав ни единой политической ошибки. И даже великий скептик сэр Стивен Рансимен дал его царствованию в высшей степени положительную оценку. По его авторитетному мнению, этот третий по счету иерусалимский Балдуин обладал не только личным обаянием, но также сильной волей, энергией и дальновидностью. Если бы он прожил подольше, то, возможно, стал бы истинно великим королем «заморских» воинов Христовых.
В заключение этого краткого некролога, посвященного памяти Балдуина III Иерусалимского, представляется уместным вспомнить об оценке, данной ему его заклятым врагом Нур эд-Дином (упоминаемой многими историками эпохи Крестовых походов). Когда, после смерти молодого короля Иерусалимского, полководцы атабека Алеппо и Дамаска посоветовали своему господину воспользоваться счастливой возможностью и ударить по «троебожникам», тот, смирив свой крутой нрав, якобы отклонил их совет и отказался нанести удар по христианам Земли Воплощения, сославшись на то, что не подобает нарушать покой и скорбь народа, оплакивающего столь великого вождя, как Балдуин.
Глава восьмая.
ЕГИПЕТСКИЕ АВАНТЮРЫ АМАЛЬРИКА
«Франкские» оккупанты в Аль-Кахире. Курд Саладин выходит на арену.
Военачальник с женской грудью — «Одержанные поражения» — войны на гонорарной основе — План «франкско»-«византийского» альянса против Аль-Кахиры — «Франкский» протекторат над Египтом — Сердцеед Андроник Комнин — Саладин приходит к власти в «Мисре» — Злополучная осада Дамиетты — Смерть Нур эд-Дина и Амальрика — Отвергнутое брачное предложение
1.Военачальник с женской грудью
Брат властителя Святого Града Балдуина III, Амальрик, или Амори, граф Яффы и Аскалона, сменивший на престоле короля, умершего бездетным, был человеком совсем иного склада.
Хронист-архиепископ Гийом Тирский, очевидец всех предшествующих и последующих событий, сообщает, что король Иерусалима Амальрик обладал высоким ростом, светлой кожей, благородными чертами лица и орлиным носом. Однако бывший граф Яффский и Аскалонский, очевидно, в отличие от своего рано ушедшего в лучший мир венценосного брата, умеренного в пище и питье, не особенно следил за фигурой, и потому был столь тучным, что его грудь казалась женской (хотя нельзя, конечно, исключить, что он страдал болезнью под названием гинекомастия). Кроме того, Амальрик заикался, и желание скрыть этот недостаток делало его излишне молчаливым. Таким образом, веселого и жизнерадостного, дружелюбного, разговорчивого и общительного Балдуина сменил на иерусалимском престоле монарх, чьи замкнутость, угрюмость, нелюдимость производили на королевское окружение гнетущее впечатление. Тем более мрачное впечатление производили его неконтролируемые дикие взрывы хохота, при помощи которых он порой давал разрядиться накопившимся в нем чувствам, не имевшим иного выхода.
В отличие от Балдуина III, Амальрик не был и игроком. Однако разделял со своим почившим в Бозе братом любовь к правоведению и спорным философским вопросам, вызывавшим острую полемику в тогдашних образованных кругах. В ходе богословских диспутов — к примеру, о понятии бессмертия души — Амори подчас пугал своих клириков своим глубоким и холодным скепсисом. Впрочем, его образование покоилось на солидном и прочном фундаменте. Он «был прилежен к чтению книжному» (выражаясь языком древнерусских летописцев) и заслужил вечную благодарность современников и потомства тем, что воодушевил своего друга и наставника Гийома Тирского на написание подробной истории «вооруженных паломничеств», ставшей базовым историческим трудом этой эпохи, да и вообще одним из немногих подлинных историографических шедевров времен Средневековья.
Трезвый в своих оценках и точный в своих наблюдениях ментор Амори-Амальрика, Гийом Тирский подчеркивает снедавшее нового короля Святого Града беззастенчивое сребролюбие. Хотя одновременно подчеркивает, что король Святого Града расходовал свои «внеплановые» доходы не только на себя, но и на свое государство, его вооружение и войны. И вообще этот Амальрик, когда речь заходила о его интересах и об интересах его королевства, неизменно проявлял себя как хладнокровный, не мучимый моральными соображениями реалист. Что он продемонстрировал еще до своей коронации.
Хотя могущественные «франкские» графы и бароны Земли Воплощения не имели веских доводов и возражений против венчания Амори на царство, они сочли нелишним для начала вставить молодому престолонаследнику — на момент смерти Балдуина III его младшему брату Амори было двадцать пять лет от роду — парочку палочек в колеса. Они высказали свое ясновельможное «фэ» в отношении его супруги — графини Агнессы де Куртенэ, дочери графа Жослена II Эдесского -, потребовав, чтобы их будущий король поторопился расторгнуть свой кровосмесительный брак с этой его троюродной кузиной. И Амальрик поспешил выполнить их требование (поддержанное патриархом Иерусалимским).
Сделать это наследнику иерусалимского престола было тем легче, что сам он, несмотря на свою женскую фигуру, был большим любителем прекрасного пола, а его благоверная Агнесса была на четырнадцать лет старше него. К тому же ее репутация считалась достаточно подмоченной, вероятно — не без оснований (что было доказано дальнейшими событиями). Но, согласившись расстаться с супругой, Амальрик добился признания законности и наследных прав рожденных ему Агнессой сына Балдуина и дочери Сибиллы.
Современные Амальрику историки единодушно подчеркивают, что высокорослый, тучный, с женской грудью король Иерусалима, тем не менее (внешность бывает обманчива), был не только отважным охотником за юбками, но и первоклассным военачальником и ратоборцем, стойко и невозмутимо переносившим и жару, и холод, тяготы и лишения долгих военных кампаний и дальних походов, сохранявшим поражавшие всех хладнокровие и спокойствие даже в самых критических ситуациях. А таких ситуаций в жизни молчаливого короля-заики было немало, ибо хроника его правления буквально лопается по всем швам от сплошной череды переполняющих ее драм и трагедий.
Самым тяжелым испытанием, выпавшим на долю венценосного полководца с женской грудью и его маленького «Заморского королевства», затерянного в необозримом мусульманском мире, стали, в первую очередь, Египетские походы «франков» «Утремера».
2. «Одержанные поражения» — войны на гонорарной основе
В последние годы правления короля Балдуина III Иерусалимом процесс прогрессирующего, неудержимого упадка шиитского Египта шел во все ускоряющемся темпе. Конец Каирского халифата западных измаилитов — Фатимидов — был не за горами. Силы, которыми обладала столь могущественная и все еще очень богатая «страна пирамид», оказались растраченными на дворцовые перевороты, закулисные убийства и гаремные трагедии. Мятежи и заговоры, козни и интриги стали больше, чем когда бы то ни было, неотъемлемой частью повседневной жизни правящих кругов фатимидского Египта. Кругов, чья утонченная порочность вызывала осуждение даже со стороны ко многому привычных арабских хронистов той поры.
Одним словом, западноизмаилитский Египет был настолько ослаблен, что неминуемо стал бы в ближайшее время добычей своих соседей — либо «латинского» Иерусалимского королевства, либо суннитского объединенного Мосульско-Халебско-Дамасского эмирата. Таким образом, король Амори стоял перед неизбежным вызовом, который был просто обязан достойно встретить и принять. Королю Святого Града надлежало не допустить распространения власти престарелого, но по-прежнему упорного в своих стремлениях Нур эд-Дина Махмуда ибн Зенги, кроме Мосула, Алеппо и Дамаска, теперь еще и на «Миср»-Египет, подчинение которого позволило бы старому Зенгиду сомкнуть, наконец, кольцо окружения вокруг «латинских» государств «Заморья», что обрекло бы левантийских «многобожников» на неминуемую гибель.
Амальрик принял решение, в старой доброй «франкской» манере продемонстрировать всему миру, что лучший способ обороны — нападение. Когда в августе 1163 года между двумя самыми могущественными вельможами Каирского халифата — происходившим из бедуинского рода Шаваром ибн Муджиром ас-Сади, наместником Верхнего Египта, ставшим великим визирем — то есть, фактически, «кукловодом» — бессильного фатимидского халифа-мусталита, и восставшим против Шавара знатным арабским военачальником Абуль ибн Амир ибн Абуль Ашбал ад-Дирхамом (Диргамом) ибн Амир ибн Саввар аль-Лухами, разгорелся ожесточенный и кровопролитный вооруженный конфликт, поглотивший все их внимание и силы, король Святого Града Амори извлек из архивов залежавшееся там давнее, никогда не выполнявшееся, обязательство Каира платить дань Иерусалиму, обвинил «Миср» в его злостном нарушении, вторгся с иерусалимской армией в дельту Нила и осадил город Пелусий. Однако эта первая Египетская экспедиция воинственного короля Святого Града с женской грудью завершилась неудачей. Дирхам (возможно, ведший свое происхождение, судя по составной части его полного имени «аль-Лухами» — от доисламских арабских царей из династии Лахмидов) повелел проделать бреши в нильских плотинах, и разлившиеся воды великой египетской реки буквально затопили лагерь Амальрика со всеми, кто там находился. Занесенным по воле Аллаха в «Миср» иерусалимским «франкам» пришлось спасаться вплавь. Одновременно ушей тучного «франкского» короля достигла тревожная весть об очередном военном походе Нур эд-Дина на Триполи. И потому король Иерусалимский был вынужден отказаться от своих планов покорения Египта.
Между тем свергнутый Дирхамом (чье имя означает «Непоколебимый»), Шавар бежал из «страны пирамид» под крылышко к Нур эд-Дину и сделал ему весьма заманчивое предложение — в случае немедленного оказания ему, Шавару, военной помощи в борьбе с Дирхамом, египетский визирь обещал покрыть все расходы этой военной экспедиции и не только передать под власть Нур эд-Дина пограничные египетские провинции, но и регулярно выплачивать суровому Зенгиду треть годовых доходов от взимаемой с населения «Мисра» подушной подати в качестве ежегодной дани. Осмотрительный и осторожный Нур эд-Дин принял заманчивое предложение Шавара не сразу, предпочтя проверить в течение нескольких месяцев «бонитет» изгнанного беглого визиря, но, в конце концов, испросив, как и подобает благочестивому правоверному мусульманину, совета у Священного Корана, согласился с планом, предложенным Шаваром. Зенгид снарядил сильную и хорошо вооруженную армию вторжения, подчинив этот экспедиционный корпус своему верному курдскому военачальнику Ширкуху — «Горному Льву», обезглавившему, как, конечно, еще помнит уважаемый читатель, на поле битвы при Инабе отысканного им в груде трупов доблестного «латинянина» Раймунда. С Ширкухом в Египетскую экспедицию, среди чинов его штаба, отправился его молодой соплеменник-курд по имени Салах ад-Дин (или, по-«франкски» — Саладин), двадцатисемилетний сын брата Ширкуха — Наджм эд-Дина Айюба, или Эйюба, спасшего в 1132 года жизнь знаменитому Зенги. Ему было суждено стать основателем династии Айюбидов, или Эйюбидов, в период своего расцвета распространившей свою власть на Египет, Сирию, Ирак, Хиджаз — Центральную Аравию — и Йемен.
С помощью экспедиционного корпуса Ширкуха, прошедшего через территорию «франкского» Иерусалимского королевства, пока Нур эд-Дин отвлекал и связывал иерусалимскую армию военными действиями на севере, беглый Шавар уже в конце мая 1164 года возвратился в аль-Кахиру. Его заклятый враг Дирхам (кстати говоря, суннит, а не измаилит) был убит сирийскими воинами и обезглавлен. Теперь Шавар задумался о том, как ему избавиться от сирийской армии вторжения, возвратившей его в родную «страну пирамид», и поставил перед Ширкухом вопрос ребром: «Не пора ли Вам и честь знать?» Однако старый, суровый и грубый вояка Ширкух, низкорослый, коренастый, тучный и кривой, в совершенстве знакомый со всеми правилами и обычаями мусульманской военной жизни, напрочь отказался уводить свой «аскар» из освобожденного им от сторонников Дирхама мусталитского Египта и, разругавшись в пух и прах с возмущенным его отказом Шаваром, засел со своим войском в Бильбаисе — мощной крепости, расположенной в дельте Нила, в шестидесяти километрах к северу от Каира.
Чтобы избавиться от Ширкуха «и иже с ним», изворотливый Шавар решил купить себе военную поддержку Иерусалимского королевства (всегда готового к расширению своей зоны влияния за счет «дар-аль-ислама»). Он не счел для себя зазорным обрашаться за помощью к иноверцам-христианам против своего единоверца-мусульманина Ширкуха. В конце концов, измаилит Шавар и суннит Ширкух считали друг друга еретиками. Король Амальрих, обрадованный предоставленной ему Шаваром возможностью не только повторно вторгнуться в Египет, но еще и щедрый гонорар эа это от Шавара получить, велел трубить во все рога и трубы, пересек Суэцкий перешеек и, объединившись с египетским «аскаром» Шавара, осадил Ширкуха, удерживавшего со своим экспедиционным корпусом Бильбайс. Однако сил осаждающих не хватило на то, чтобы добиться падения крепости, ожесточенно обороняемой осажденными воинами Ширкуха.
Дурные вести с севера вынудили короля Иерусалима Амальрика в ноябре прервать и свою вторую Египетскую экспедицию. Впрочем, он, по крайней мере, сумел добиться отвода Ширкухом своего «аскара» в Сирию, так что этот второй «раунд» или «тур» египетской авантюры завершился без больших потерь для иерусалимских «латинян».
3.План «франкско»-«византийского» альянса против Аль-Кахиры
А вот «латинские» государства, расположеннее к северу от Иерусалимского королевства, как раз-таки понесли весьма ощутимые потери. Ибо их рыцари, несмотря на поддержку «византийцев» и киликийских армян, потерпели в августе 1164 года тяжелейшее поражение — полный разгром — при Арте.
«Наш Магомет сильней Петра святого!
Коль вы ему верны, он вам поможет!»
(«Песнь о Роланде»).
При этом граф Раймунд Триполитанский, князь Боэмунд Антиохийский и ромейский наместник Киликии Константин Коломан (не грек, а венгр по происхождению) были взяты мусульманами в плен. Однако старый, мудрый Нур эд-Дин отказался от развития достигнутого им военного успеха. Совершенно резонно рассудив, что совсем не в интересах мусульманского дела и мира было бы, захватив «осиротевшую» Антиохию, навлечь на себя вражду не только короля Иерусалима Амори, но и василевса ромеев Мануила, считавшего себя верховным властелином Антиохии. И потому умудренный опытом Зенгид выпустил из плена ромейского наместника Константина Коломана за символический выкуп в форме ста пятидесяти шелковых одеяний (лучшего в то время средства от вшей и прочих паразитов).
Спустя некоторое время Нур эд-Дин возвратил свободу и плененному им князю Антиохии Раймунду, хотя и не за столь умеренный выкуп, как ромейскому венгру. Что же касается Раймунда Триполийского и Райнальда Шатийонского, то их многоопытный Зенгид пока оставил у себя в плену, для будущего выкупа или размена пленных.
Между тем, у короля Святого Града Амальрика было время подвести не слишком утешительный итог двух своих Египетских экспедиций. Все было предельно просто и ясно. «Франкский» Иерусалим оказался недостаточно сильным для того, чтобы в одиночку осуществить операцию по завоеванию мусталитского Египта или хотя бы установлению над Египтом постоянного «франкского» контроля. Для успеха задуманной им и дважды сорвавшейся египетской авантюры «латинское» королевство нуждалось в помощи «греческой» империи. Из подведенного Амальриком итога король Святого Града сделал единственно правильный вывод. Он направил в Константинополь официальную делегацию, представившую на рассмотрение василевса ромеев план альянса «латинского» Иерусалима и «греческого» Царьграда против фатимидской Аль-Кахиры и одновременно попросившую от имени короля Святого Града у василевса ромеев руки одной из принцесс «греческого» императорского дома.
Василевс Мануил I Комнин попросил время на размышление — и размышлял очень долго. Он пригласил своего зятя Боэмунда, выпущенного Нур эд-Дином из плена, в Константинополь, по-царски угостил и одарил его и не отпускал обратно в Антиохию, пока не навязал ему в сопровождающие «греческого» патриарха Анастасия для «Невесты Сирии». «Греческий» император Мануил и на этот раз добился успеха. Старого «латинского» патриарха Антиохии Эмери-Аймери отправили в изгнание, оставив свою «латинскую» паству без пастыря, а прибывший вместе с Раймундом из Царьграда Анастасий II позаботился от том, чтобы Антиохийская Церковь опять стала «греческой».
4. «Франкский» протекторат над Египтом
Между тем, на границах «франкских» государств, основанных участниками Первого «вооруженного паломничества» западных христиан в Землю Обетованную на Ближнем Востоке, шла непрерывная «малая» война, имевшая для них немаловажное значение, поскольку в ходе этих «военных действий местного масштаба» Нур эд-Дин смог настолько укрепить свои позиции в Ливане-Келесирии и в заиорданской пустыне, что начал тщательную подготовку к нанесению серьезного удара по одряхлевшему Каирскому халифату. В конце 1166 года престарелый Зенгид вторично отправил своего старого верного слугу Ширкуха с экспедиционным корпусом в мусталитский Египет — продемонстрировать великому визирю марионеточного Фатимидского халифа Шавару, как велико могущество Зенгидской Сирии. О том, насколько серьезно правоверный мусульманин-суннит Нур эд-Дин относился к данному вопросу, наглядно свидетельствует следующее обстоятельство. Старый Зенгид наделил своего курдского рубаку чрезвычайными полномочиями, позволявшими тому по всей форме вести против нечестивых еретиков-Фатимидов «священную войну» — «джихад», или «газават», от имени…нет-нет, не смиренного Нур эд-Дина (как, может быть, подумали, уважаемые читатели), а самого халифа Багдадского, «предводителя правоверных».
В начале февраля 1167 года Ширкух во главе своей армии вторжения после многонедельного похода из Сирии через пустыню в мусталитский «Миср», дошел до фатимидской аль-Кахиры, где собрал свой сильно пострадавший по пути от песчаной бури доблестный «аскар» под Газой.
Однако Шавар был своевременно предупрежден (а значит — вооружен) и успел оповестить «франкский» Иерусалим о предстоящем приходе суннитских интервентов из Сирии в измаилитский Миср. И потому через несколько дней после прибытия в западноизмаилитский Египет «аскара» Ширкуха к столице мусталитского «Мисра» подступил и Амальрик, занявший со своими «франкскими» рыцарями позиции на левом берегу великой египетской реки. Началось многонедельное «стояние на Ниле». Две враждебных рати долго выжидали, грозя друг другу издали, но ничего не предпринимая. Впрочем, деловитый Амори использовал время «стояния на Ниле» для того, чтобы облегчить «мошну» своего «неверного» союзника Шавара на двести тысяч динаров и получить с него вексель еще на двести тысяч золотых, для предъявления его к оплате в день ухода армии Ширкуха из Египта.
Заключив с Шаваром эту выгодную сделку, Амальрик Иерусалимский с частью своей рати форсировал Нил и вынудил Ширкуха отступить со своим «аскаром» в южном направлении. Близ руин античного города Гермополя состоялось первое сражение.
Где должен быть король Христовых рыцарей? Впереди, на лихом коне!
«Мчит сквозь тридцатитысячное войско,
Взывает: «С нами Бог и Петр-апостол!“»
(«Песнь о Роланде»)
Несмотря на поддержку «франкской» рати египетским вспомогательным контингентом, чье наличие обеспечивало противникам Ширкуха значительный численный перевес над суннитскими пришельцами из Сирии, первая битва была королем Амальриком проиграна. Слишком сильными и страшными оказались рать Ширкуха, да и сам Ширкух.
«В краю, откуда этот нехристь родом,
Хлеб не родит земля, не светит солнце,
Не льется дождь, не выпадают росы,
Там черен даже каждый камень горный.
Есть слух: там у чертей бывают сходки».
(«Песнь о Роланде»).
После понесенного под Гермополем поражения, король Амальрик отступил обратно в Каир, в котором позаботился заблаговременно разместить надежный «франкский» гарнизон. Ширкух некоторое время преследовал короля «франков», но затем, не увлекаясь излишне преследованием и оставив Каир по правую сторону от себя, двинулся на Александрию-Искандарию, чьи жители, настроенные враждебно к жителям египетской столицы, приняли кривого курда восторженно, как долгожданного освободителя. Тем не менее, триумф Ширкуха и его радость по поводу этого триумфа продлились всего несколько дней. Ширкух еще не успел запастись продовольствием, как перед Александрией появился Амальрик во главе реорганизованной и пополненной «франкско»-египетской рати. Одноглазый курд был осажден со своим экспедиционным корпусом в Александрии.
Однако и на этот раз сил у Амори «со товарищи» для решающей победы не хватило. Тем не менее, начавшиеся в конце июня мирные переговоры между Амальриком и Ширкухом завершились однозначно в пользу короля Иерусалима. Хотя противники и на этот раз договорились о взаимном выводе своих ратей из Египта, как в Александрии, так и в Каире все-таки остались — так, на всякий случай — «франкские» караульные команды. Кроме того Шавар обязался ежегодно выплачивать королю Иерусалима дань в размере сто тысяч динаров.
Следовательно, результат летней Египетской экспедиции 1162 года был для Иерусалима крайне позитивным. Фатимидский Египет стал чем-то вроде «франкского» протектората. «Караульные отряды» оставшихся в Египте «латинян» следили за порядком в подконтрольном «франкам» мусталитском «Мисре». У Амальрика не было никаких поводов для недовольства. «Войны на гонорарной основе» на поверку оказались очень прибыльным делом.
5.Сердцеед Андроник Комнин
Надо полагать, его уверенность в себе (как и его самоуверенность) возросла еще больше после того, как, возвратившись из Египетской экспедиции, он удостоился, наконец, лицезрения невесты, прибытия которой ждал два долгих года.
Внучатой племянницы василевса ромеев — Марии Комнины — которую хронисты описывают как чрезвычайно привлекательную и грациозную девицу, избранной автократором Мануилом в спутницы жизни королю Иерусалимскому и только что, в сопровождении архиепископа Кесарии и Одона, кравчего Амальрика, сошедшей с корабля на берег в Тире,. Свадьба была, разумеется, отпразднована с превеликой пышностью. Обряд венчания состоялся 29 августа в тирском кафедральном соборе. Однако не успели завершиться свадебные торжества, как Амальрику пришлось расплачиваться с василевсом ромеев за оказанную ему тем великую милость и честь. Посланцы василевса Мануила I, его кузены Георгий Палеолог и Мануил Комнин, передали счастливому новобрачному два желания «греческого» императора. Первое из этих двух желаний касалось выдачи императорского кузена Андроника Комнина, второе — завоевания Египта объединенными силами Ромейской василии и Иерусалимского королевства.
Андроник Комнин был, наряду со своим двоюродным братом василевсом Мануилом I, пожалуй, самым ярким представителем правящей императорской династии Комнинов — писаным красавцем, умным, любезным и образованным, знавшим, как казалось, секрет вечной молодости, подлинным продуктом утонченной «византийской» культуры — не знавшим себе равных образцом человека хорошего вкуса, или арбитром изящества — «arbiter elegantiae», как сказали бы древние римляне. Если верить Никите Хониату, Андроник Комнин обладал в расточительной полноте всем, что делает мужчин достойными восхищения. Он был высокорослым и стройным, как кипарис, всегда тщательно и изысканно одевался. Он любил носить узкие штаны, тесно облегающие его красивые ноги, подчеркивая тем самым их безупречную форму, и вообще был законодателем моды во всем, что касалось одежды.
С другой стороны, Андроник был человеком беспутным и разнузданным, настолько увлеченным своим любимым «видом спорта» — охотой на красивых женщин -, что не мог справиться ни с одной из порученных ему должностных обязанностей. К числу высокопоставленных особ женского пола, павших жертвой любовной страсти Андроника, относились, например, прелестная племянница василевса Евдокия (временами становившаяся и предметом более чем благосклонного внимания самого императора Мануила, чаще отдававшего, однако, предпочтение ее сестре Феодоре). Однако безрассудный «плейбой» Андроник Комнин не упускал и иных возможностей навлечь на себя гнев своего венценосного кузена. Он много лет прожил в Галицкой Руси под крылышком у обласкавшего его князя Ярослава Осмомысла, откуда не раз совершал грабительские набеги на ромейские земли. Мало того, он даже вел тайные переговоры с венгерским королем, чтобы тот помог ему, Андронику, самому воссесть на «византийский» престол.
Хотя василевс Мануил неоднократно подвергал неугомонного Андроника тюремному заключению, гениальному авантюристу столь же неоднократно удавалось бежать из заключения и всякий раз примиряться с василевсом, вынуждая того сменить гнев на милость — например, постройкой новых, усовершенствованных осадных орудий.
В 1166 году василевс ромеев Мануил, уже во второй раз направил своего кузена Андроника в Киликию, на этот раз уже в качестве не полководца, но наместника — вероятно, в надежде на то, что неотразимое мужское очарование его внешне не старившегося, несмотря на свои сорок шесть лет, двоюродного брата ослабит волю вечно бунтующих и не желающих дать своим мечам остыть от крови киликийских армян к сопротивлению «византийцам» в большей степени, чем «всегда непобедимые» ромейские войска.
Однако занятия государственными делами в суровой Киликии настолько прискучили по-прежнему жадному до удовольствий придворному бонвивану Андронику, что он очень скоро решил «смотаться в отпуск» в Антиохию, где благоуханной сирийской розой расцветала сестра князя Боэмунда, Филиппа, славившаяся своей красотой на весь «Левант». Эта «благородная дичь» на удивление скоро попалась в изощренно сплетенные ласковые сети профессионального соблазнителя, в случае необходимости пускавшего в ход свой недюжинный дар куртуазного и эротического стихотворца. При этом ее связь с Андроником считалась, по церковным понятиям, кровосмешением, ибо Филиппа была сестрой Марии Антиохийской, жены императора Мануила — кузена Андроника. Узнав о скандале, василевс Мануил сместил Андроника с поста наместника Киликии и затребовал его к себе в Константинополь.
Однако Андроник, прихватив немалую часть государственной казны, сумел в очередной раз сбежать, в этот раз — на юг. Беглый сановный ромейский «донжуан» поступил на службу к королю Иерусалима Амальрику, который, очарованный разносторонностью натуры Андроника, даровал ему в лен только что «осиротевший» Бейрут.
Однако от Бейрута до Акры было всего-навсего сто километров. А в Акре находилась резиденция двадцатидвухлетней иерусалимской королевы-вдовы Феодоры — племянницы Андроника Комнина -, еще не смирившейся с необходимостью провести остаток своих дней в условиях «пожизненного одиночества» и «пожизненной скуки». Феодора стала очередным «охотничьим трофеем» любвеобильного Андроника. Охотно дав пылкому дяде себя обольстить, она даже последовала за бесчестным соблазнителем из Акры в Бейрут, где и жила с тех пор, не стесняясь и не скрываясь от общественности, в качестве его постоянной любовницы, а затем — и жены откровенно презирая не только правила придворного этикета, но и запрет подобных связей, как кровосмесительных.
Этот новый скандал настолько разгневал василевса Мануила, радевшего о незапятнанности репутации своей семьи и династии, что он потребовал от короля Амальрика немедленно выслать неисправимого сердцееда Андроника. Однако кровосмесительная парочка узнала о требовании, предъявлено Мануилом Амальрику, и бежала, причем туда, куда никто не ожидал. А именно — в Дамаск, ко двору Нур эд-Дина, охотно давшего столь разным по возрасту, но столь явно любящим друг друга беглецам пристанище и оказавшего им самый радушный прием. Вероятно, старый Зенгид, давно уже отвыкший удивляться чему бы то ни было, был благодарен Аллаху Всемилостивому и Всемилосердному, как и Его пророку Мухаммеду, за присланный ему нежданно и негаданно «подарочек» в лице кузена императора Константинополя и вдовы короля Иерусалима.
6.Салах ад-Дин приходит к власти в «Мисре»
Король Иерусалима Амори тоже мог вздохнуть с облегчением, ибо необходимость выполнить требование василевса Мануила о выдаче (а по некоторым сообщениям– еще и о предварительном ослеплении) Андроника Комнина отпала сама собой.
Однако, несмотря на столь быстрое разрешение, по Божьей воле, мучившего короля Святого Города вопроса, как быть с принятым им под свое крыло знатным ромейским беглецом, проблем у Амальрика не убавилось. Его переговоры с «византийцами» о заключении нового альянса против Египта шли, как говорится, «через пень колода». Ибо василевс ромеев Мануил требовал от короля Иерусалима Амори больше, чем тот был готов ему дать. После целого ряда безуспешных переговоров короля Святого Града с «греческими» депутациями Амори решил направить ко двору константинопольского самодержца своего чрезвычайного и полномочного посла — архидиакона Гийома Тирского, уже не раз оказывавшего ему добрые и бескорыстные услуги.
Но пребывание Гийома в Константинополе, в силу целого ряда причин, затянулось. Когда он возвратился осенью 1168 года, оказалось, что Амальрик, под давлением своих поддержанных госпитальерами-иоаннитами «франкских» графов и баронов, считавших себя достаточно сильными для того, чтобы осуществить запланированную египетскую авантюру собственными силами, без помощи «лукавых, ненадежных греков», потерял терпение и принял решение идти походом на Каирский халифат измаилитов. Как вскоре выяснилось, принятое им решение обойтись без военной поддержки ромеев было преждевременным, слишком необдуманным и легкомысленным.
Очередная египетская экспедиция «заморских» крестоносцев, о которой оставили подробные сообщения как «латинские», так и арабские хронисты, началась довольно многообещающе. 20 октября 1168 года «франкская» рать вышла из отнятого «латинянами» у мусталитов Аскалона, 1 ноября дошла до Бильбайса — мощной, но обороняемой малочисленным гарнизоном, фатимидской крепости, которую 4 ноября взяла приступом. К сожалению, «франки» и на этот раз так увлеклись резней, что жертвой их слепой ненависти (или «праведного гнева», как кому больше нравится) пали не только местные «муслимы», но и местные христиане-копты — монофизиты, готовые приветствовать своих римо-католических собратьев во Христе, пришедших из Святой Земли, как долгожданных освободителей). Увы…лес рубят — щепки летят…
Резня, устроенная «латинянами» в Бильбаисе, оказалась на поверку чем-то гораздо худшим, чем преступление, а именно — ошибкой (выражаясь словами Шарля-Мориса Талейрана де Перигора). Военной ошибкой. Бойня заняла несколько дней, тем самым дав мусталитской Аль-Кахире время подготовиться к обороне. Когда Амальрик со своей рыцарской армией, усиленной подкреплениями в лице свежеприбывших «пилигримов», подступил к Фустату — южному предместью столицы Каирского халифата Фатимидов — взять стольный град египетских мусталитов с налету оказалось уже невозможно.
Кроме того, Фустат был весь в огне. Великий визирь каирского халифа Шавар, исполненный праведного гнева на нарушившего ему верность Амальрика, повелел поджечь пригород со всех четырех концов посредством десяти тысяч смоляных факелов и двадцати тысяч горшков с нефтью, дав королю Иерусалима совершенно недвусмысленно понять, что с той же беспощадностью предаст огню и сам Каир со всеми его несметными богатствами, стоит войску «рыцарей Христовых» отважиться на приступ столицы западноизмаилитского Египта. В полной мере осознав грозящую угрозу, Амори в очередной раз вступил с Шаваром в переговоры. В своей испытанной манере Амальрик попытался купить у визиря свое отступление от Каира за полновесное египетское золото, потребовав с фактического диктатора Каирского халифата не меньше двух миллионов динаров. Шавар, отвергнув столь неоправданное, с его точки зрения, повышение ставки, сообщил о своем согласии уплатить королю Иерусалима за уход не больше ста тысяч динаров «отступного», или контрибуции (и то лишь в память об их старой дружбе).
«Франкско»-египетские переговоры, проходившие, вследствие колоссальной разницы в предлагаемых сторонами суммах контрибуции, очень медленно и напряженно, еще не завершились, когда в стан «латинян» пришло тревожное известие о подходе из Сирии войска грозного Ширкуха, призванного на помощь сыном Шавара — Камилем. Дальнейшие события сменяли друг друга, как в калейдоскопе:
2 января 1169 года король «заморских франков» Амальрик Иерусалимский, опасавшийся оказаться со своим «Христовым воинством» между молотом и наковальней, или между двумя мельничными жерновами, отдал приказ о немедленном отступлении.
8 января стремительное конное войско Ширкуха достигло стен Каира, чьи ворота были любезно распахнуты перед ним призвавшим сирийских «муслимов» на помощь Египту Шаваром.
Однако 18 января «чрезмерно гибкого», «излишне переменчивого», «неизменно ненадежного» Великого визиря Шавара все-таки настиг гнев Аллаха. В ходе совместной конной прогулки к гробнице местного мусульманского святого он был схвачен племянником Ширкуха — Саладином — и обезглавлен через несколько часов.
19 января Ширкух, отдавший обставленный с безмерной роскошью дворец только что казненного Великого визиря на поток и разграбление массам каирского простонародья, вынудил бессильного фатимидского халифа-мусталита провозгласить его преемником обезглавленного Шавара на посту Великого визиря.
23 марта, спустя всего два месяца, свежеиспеченный Великий визирь Каирского халифата Ширкух скончался от снедавшей его всю жизнь страсти — неумеренного обжорства (согласно официальной версии, хотя, конечно, нельзя исключить и отравления). Свой пост самого могущественного во всем Мисре человека крайне своевременно ушедший в мир иной чревоугодник, самой силою вещей, уступил своему племяннику Саладину.
Так, усилиями Нур эд-Дина «со товарищи», свершилось то, чего король Амальрик Иерусалимский стремился не допустить при помощи всех имевшихся в его распоряжении средств — интриг, уловок, козней, заключаемых и нарушаемых договоров и соглашений, набегов, экспедиций и походов. «Миср» вошел в зону влияния Зенгида Нур эд-Дина. Египет, наряду с Сирией и Междуречьем, стянул смертоносный «зажим», удушающую «удавку», вокруг «латинских» государств, основанных в «Леванте» крестоносцами. Отныне естественные богатства «Мисра», его высокоразвитое сельское хозяйство, высокопроизводительная текстильная промышленность, процветающая торговля и вышколенная, безупречно функционирующая чиновничья бюрократия — стали работать не на потребу ненасытной, расточительной династии мусталитских халифов и алчной придворной камарильи, но на «священную войну» с пришедшими из «Франкистана» в «Шам» и «Филастын» рыцарями-«троебожниками».
7.Злополучная осада Дамиетты
Уже первые шаги Салах ад-Дина наглядно продемонстрировали всему миру его твердую решимость готовиться к этой «священной войне». Еще летом 1169 года энергичный племянник Ширкуха повелел построить в Аль-Кахире новую мощную цитадель. Одновременно деятельный курд занялся созданием собственной эффективной военной организации. Своих внутриполитических противников молодой курдский военачальник бестрепетно и без особого шума устранял со своего пути. В результате он всего через полгода стал неограниченным, обладавшим почти абсолютной властью, повелителем Египта и его казавшихся поистине неисчерпаемыми ресурсов.
Тем сильнее было отрезвление, наступившее в среде «франкских» графов и баронов Земли Воплощения, в одночасье ставших свидетелями невероятной метаморфозы, свершившейся на берегах Нила. Древняя страна фараонов и пирамид внезапно превратилась из излюбленного объекта шантажа, покорного воле «латинского» Иерусалима сателлита, в серьезного военно-политического противника.
Однако к числу качеств, которыми обладал Амори-Амальрик, относилась и решительность, с которой он незамедлительно принимал любые вызовы и реагировал на критические ситуации. После непременного общего обмена мнениями со своими вечно недовольными вассалами, как обычно, не приведшего ни к чему, кроме взаимных обвинений, король Святого Града отправил архиепископа Фредерика Тирского, епископа-суффрагана Ионна Баньясского и прецептора ордена госпитальеров-иоаннитов Гвибер (т)а за помощью на Христианский Запад, дав им четко сформулированное поручение мобилизовать на помощь «Утремеру» всех и все, что только можно. Одновременно король Амори начал, совместно с Ромейской василией, подготовку к новому походу на Египет.
Эта новая Египетская экспедиция иерусалимцев (и ромеев) началась 16 октября 1169 года, почти в тот же самый день, что и неудачная прошлогодняя операция. Как и год тому назад, начало Египетского похода вселило в Амори надежду на успех. В то время, как Салах ад-Дин ожидал, что «многобожники», как обычно, нападут на Бильбайс, «франкская» армия при помощи ромейского флота всего за несколько дней добралась до врат Дамьетты, или Дамиетты — сильно укрепленного портового города в дельте Нила. Однако, после того, как захваченный врасплох гарнизон «сарацинского» города отбил первый приступ и выдержал несколько дней осады, оказалось, что объединенная «латино»-«греческая» рать не готова к длительной осаде Дамиетты. В то время как Дамиетта снабжалась по реке всем необходимым, у ромеев (вероятно, рассчитывавших на быстрый успех) закончился провиант. Поэтому «византийцы» потребовали немедленно штурмовать Дамиетту. Но король Иерусалима, считавший немедленный штурм слишком рискованным делом, идти на приступ отказался, забыв, похоже, золотое правило «Промедление смерти подобно». Бесплодные споры и ссоры между «греками» и «латинянами» все больше отравляли атмосферу в христианском стане. Совместное ведение боевых действий, «экуменическое» братство по оружию, вылилось в бесконечные взаимные обвинения. В итоге Амальрик, и без того не склонный ставить все на одну карту, 13 декабря отдал приказ к отступлению.
Не исключено, что королю Святого Града, как уже не раз, все-таки удалось получить с «неверных» небольшую…если уж не контрибуцию, то уж, по крайней мере, компенсацию. Тем не менее, и эта его ПЯТАЯ по счету Египетская экспедиция не достигла своей цели. В Иерусалим возвратилась недовольная и терзаемая сомнениями «франкская» армия, в Константинополь возвратился недовольный и терзаемый сомнениями «греческий» флот (в довершение всех постигших его бед, еще и сильно потрепанный на обратном пути жестокими зимними бурями). Курд Саладин отныне стал неоспоримым повелителем Египта.
8. Смерть Нур эд-Дина и Амальрика
На дальнейшие Египетские экспедиции сил у Иерусалимского королевства больше не хватило. Мало того! У «франкской» армии едва хватало сил на то, чтобы кое-как отражать ограниченные по своему размаху нападения, в ходе которых Саладин методично тренировал сформированную им новую армию. К началу 1171 года энергичному курду удалось (после того, как летом 1170 года целая серия землетрясений сделала почти невозможным ведение боевых действий) нанести удар по «франкской» Газе, одновременно захватив замок крестоносцев Айлу (современный Эйлат, ветхозаветный Эцион-Гавер) в Акабском заливе.
Король Святого Града Амальрик попытался отреагировать на эти инициативы Саладина возобновлением союза Иерусалима с «Византией». В апреле 1171 года Амори нанес очередной (ставший уже рутинным) официальный дружественный визит в Константинополь, сопровождавшийся бесчисленными пышными пирами, «экуменическими» Богослужениями, цирковыми представлениями, скачками, турнирами, морскими прогулками по Босфору и блестящими приемами в императорском дворце, создававшими весьма близкую к реальности иллюзию мира, дружбы и взаимного благополучия. Однако результат «франкско»-«византийских» переговоров был (в отличие от «протокольных мероприятий») более чем скромным.
Очевидно, Амальрик был вынужден безоговорочно признать верховный сюзеренитет василевса ромеев Мануила не только над Антиохийским княжеством, но и над своим Иерусалимским королевством (как-то и было задумано изначально «царьградскими мудрецами»). В обмен на признание себя вассалом василевса Амори получил согласие «Византии» поддержать очередной Египетский поход «латинского» Иерусалима силами ромейского флота. Красивые слова, обширные планы…как будто бы не было ни Бильбайса, ни Дамиетты…
Тем успешнее шло укрепление Саладином своих позиций в Египте. Отважный курд совершил поход на юг, до верховьев Нила, дойдя оттуда до Йемена, обеспечив тем самым свою власть над Красным морем с проходившими по нему традиционными — со времен Синдбада-морехода — морскими торговыми путями, ведшими в Восточную Азию. В августе 1171 года он впервые — опять-таки без лишнего шума — повелел в традиционной пятничной молитве во всех мечетях поминать не каирского халифа-мусталита из дома Фатимидов, а багдадского суннитского халифа из дома Аббасидов, разом ликвидировав тем самым длившийся много столетий религиозный (или, точнее, конфессиональный) раскол исламского мира, стоивший «муслимам» целых рек крови и слез.
Всего через несколько дней восстановитель единства Ислама (пока что — лишь в Египте) Саладин торжественно сопроводил к месту вечного упокоения последнего халифа-Фатимида (и «имама», по твердому убеждению всех истово верующих западных измаилитов-мусталитов) — девятнадцатилетнего юнца, умершего совершенно внезапно (и очень вовремя). Его многочисленным сородичам-тунеядцам Салах ад-Дин великодушно предоставил возможность еще некоторое время продолжать, вдали от треволнений общественной жизни, богатую семейную традицию Фатимидов, обеспечивших «Мисру» процветание в Х-XI веках, но затем выродившихся и дегенерировавших донельзя, в сытом, ленивом, гедонистическом, бессильном и сладостном ничегонеделании. Как говорят итальянцы, dolce far niente…
Престарелый Нур эд-Дин воспринял стремительное восхождение звезды молодого курда на политическом небосводе Мисра с недоверием все еще бдящего и бодрствующего, уверенного в безошибочности своих инстинктов и по-прежнему одержимого жаждой власти старика. Хотя Саладин был достаточно умен для того, чтобы учитывать опасения и подозрения недоверчивого Нур эд-Дина, ему все-таки не удалось воспрепятствовать все более серьезному ухудшению отношений с Дамаском. Это состояние скрытой напряженности, заметно сдерживавшее активность Салах ад-Дина, естественно, шло на пользу королевству Иерусалимскому. Поэтому король Амальрик изо всех сил старался подливать масла в огонь вражды между Каиром и Дамаском, надеясь на ее перерастание в египетско-сирийскую межмусульманскую войну.
Когда Амори удалось в 1173 году договориться о взаимодействии с засевшими в Нусарийских горах «хашишинами», и когда, спустя несколько месяцев, весной 1174 года, умер старый Нур эд-Дин, подав своей смертью сигнал к началу неизбежной борьбы за его наследство, Амальрик еще раз смог насладиться ролью стороннего наблюдателя. Не будучи таким сентиментальным, как его усопший старый враг (отказавшийся двенадцатью годами ранее нарушить скорбь «латинян» по умершему молодому королю Балдуину III), Амори незамедлительно ударил по «осиротевшему» Дамаску. И даже не без успеха — королю Святого Града удалось добиться от Дамаска освобождения всех томившихся в сирийской неволе «франкских» военнопленных, обязательства вступить в союз с Иерусалимом против «Мисра» и выплаты солидной контрибуции. Эх, будь жив старый Нур эд-Дин! динг
Возвращаясь в Иерусалим из-под Дамаска, король Амальрик расхворался на пути между Тиверией и Наблусом. Его свалила с ног «поносная болезнь» — дизентерия. «Франкский» лекарь из Иерусалима быстро и благополучно залечил монарха с женской грудью до смерти. Король Святого Града Амальрик почил в Бозе 11 июля 1174 года в возрасте тридцати восьми лет, всего через два месяца после Нур эд-Дина, и за девятнадцать лет до Саладина, чья величественная и мощная фигура вышла на первый план, оставаясь на нем на протяжении двух следующих десятилетий.
9.Отвергнутое брачное предложение
Однако сраженный «кровавым поносом» король Иерусалимский Амори мог быть доволен своей посмертной репутацией. Потомки, несмотря на свой критический настрой, сплели монарху с женской грудью больше хвалебных венков, чем его современники.
Согласно сэру Стивену Рансиману, Амальрик был последним королем Христианского Иерусалима, достойным своего престола. Ганс Эбергард Мейер называл его бойцом, обладавшим неисчерпаемой энергией, сильной и твердой рукой правившим своим государством. Адольф Ваас с похвалой отзывался о его дальновидности и способности адаптироваться к изменяющимся ситуациям. Зоя Сергеевна Ольденбург ставит Амальрику в заслугу свойственную ему политическую ловкость и темперамент завоевателя, способного в то же время осознавать пределы своих возможностей и правильно рассчитывать свои силы. А Рене Груссе называл Амори Иерусалимского смелым политиком, всегда умевшим находить новые пути, приходя в своем резюме касательно времени правления Амальрика к заключению, что ни одна смерть главы государства никогда не имела для судьбы данного государства более тяжелых последствий, чем эта.
Впрочем, при ретроспективном взгляде на царствование Амори Иерусалимского невозможно не заметить, наряду с несомненными и очевидными достоинствами, также свойственных монарху с женской грудью явных недостатков и допущенных им явных ошибок. Амальрик неоднократно упускал возможность воспользоваться шансами на достижение военного успеха ради кратковременных финансовых выгод в форме выплаты ему врагами контрибуций или дани. В 1168 году он слишком рано нанес удар по фатимидскому Египту. В 1169 году — слишком долго выжидал под Дамиеттой, пока не был вынужден снять с нее столь успешно начатую осаду. Опять невольно вспоминаешь крылатую фразу римского поэта Публия Вергилия Марона
«О, на что только ты не толкаешь / Алчные души людей, проклятая золота жажда».
Впрочем, снедавшая короля Святого Града Амальрика «проклятая золота жажда» была вполне обоснованной, объясняясь отнюдь не природной алчностью «латинского» властителя Святого Града. Королевство Иерусалимское, которым правил Амори, даже, «разменяв» шестой десяток лет своего существования, продолжало «жить только сегодняшним днем». И причиной ошибочных в военном плане решений короля неизменно было давление, оказываемое на него «франкскими» графами, баронами и орденскими рыцарями «Утремера», с неизменным, достойным куда лучшего применения, упорством не желавшими задумываться о завтрашнем дне. И руководствовавшимися принципом: «Будет день — будет и пища».
Нельзя сказать, чтобы Амальрик не пытался ограничивать, насколько мог, все возрастающее могущество «заморской» знати. Так, например, в 1162 году он издал прямо-таки «революционный» в своем роде закон, даровавший ленникам вассалов Иерусалимской короны право, в случае возникновения конфликтов со своими сеньорами, обращаться за поддержкой к королю (в нарушение традиционного феодального принципа «Вассал моего вассала — не мой вассал») и выносить свои жалобы на своих непосредственных сеньоров на рассмотрение королевского суда, как высшей инстанции. Амори также пытался поселить в Святой Земле тридцать тысяч армянских крестьян-колонистов, создав в их лице противовес слишком уж возомнившим о себе «латинским» сеньорам Иерусалимского королевства. Когда же одноглазый рыцарь-тамплиер Готье де Мениль в 1169 году близ Триполи напал на возвращавшуюся с переговоров из Иерусалима делегацию сирийских «хашишинов» (по другой версии, нападение было совершено «Христовым рыцарем» лишь на одного-единственного «хашишинского» посла, но это сути дела не меняет) и перебил ее (недовольный тем, что король Амальрик обещал сирийским «сеноедам», в обмен на военно-политический союз с Иерусалимским королевством, освободить восточных измаилитов от уплаты тамплиерам дани, взимаемой храмовниками с «ассасинов» за убийство теми графа Раймунда Триполитанского), чем причинил немалый вред политике Амори, стремившегося к налаживанью всестороннего партнерства между Иерусалимом и сирийскими низаритами, монарх Святого Града не замедлил собственноручно «исторгнуть» виновного храмовника из замка тамплиеров в Сидоне-Сайде и бросить его за решетку, не побоявшись вступить в открытую, чреватую непредсказуемыми последствиями, конфронтацию с могущественным военно-духовным орденом «бедных соратников Христа и Храма Соломонова».
Амори на протяжении всех лет своего правления твердо и неуклонно отстаивал прерогативы и права королевской власти. Так же последовательно, как этот монарх с женской грудью своей внешней политикой способствовал сохранению установленного василевсом ромеев Мануилом равновесия сил в Леванте, он защищал существующий порядок в своем королевстве, заботясь о всеобщем и повсеместном соблюдении его законов и обычаев. Конечно, королю Иерусалима в этом благом деле оказывал неоценимую поддержку ставший со временем архиепископом мудрый советник — Гийом Тирский, высокообразованный, радеющий об общем благе муж римской Церкви, в своем качестве начальника государственной канцелярии, как никто другой, посвященный в тайны королевской внешней ии внутренней политики, а в качестве воспитателя сына Амальрика — Балдуина — посвященный и во все тайны, заботы и тревоги королевского семейства.
Амальрику, подобно большинству его предшественников, пришлось «нести свой Крест» и в этом плане. Широко и густо разветвленный, чрезвычайно амбициозный и склонный ко всякого рода экстравагантным выходкам, королевский род, вне всякого сомнения, причинял своему венчанному главе не меньше беспокойства и стоил королю Святого Града, по крайней мере, стольких же бессонных ночей, что и «франкская» аристократия «Заморья». Поскольку же монарх с женской грудью был реалистом до мозга костей, он наверняка прекрасно понимал, что имеет все основания не ожидать в будущем ничего хорошего и как глава своего рода, а не только как глава своего государства.
В конце 1170 года Амори передал своему чрезвычайному и полномочному послу Фредерику Тирскому, все еще тщетно пытавшемуся заинтересовать монаршие дворы Христианского Запада висящей на волоске судьбой Иерусалимского королевства «франков», поручение подыскать среди французской знати подходящего мужа для королевской дочери Сибиллы. При этом Амори облегчил своему посланцу задачу, назвав ему имя кандидата в королевские зятья, представлявшегося монарху с женской грудью наиболее желательным — графа Стефана, или Этьена, Шампанского — внука того самого графа Стефана-Этьена Блуаского, который, принадлежа к числу мобилизованных папой римским Урбаном II «крестоносцев первого призыва», в 1122 году без особой охоты перешел, в ходе второй битвы с «неверными» при Рамле, в обеспеченную, по милости Бога и Его викария — «преемника святого Петра» — благочестивым «паломникам в Иерусалим» потустороннюю, вечную жизнь. Стефан-внук был к описываемому времени уже зрелым, мужем, которому сравнялось сорок «с гаком», к тому же еще и вдовцом. С этой, чисто возрастной, точки зрения он представлялся не слишком-то подходящим кандидатом в мужья королевне Сибилле. Но этот соискатель ее руки и сердца был богат, энергичен и отважен, опытен во всех земных делах — и с этой точки зрения был, в глазах короля Иерусалима Амори, вполне подходящим зятем.
Стефан Шампанский охотно принял сделанное ему королем Иерусалима через своего посла конфиденциальное брачное предложение и летом 1171 года прибыл в Иерусалим в сопровождении внушительной рыцарской свиты. Сотворив первым делом полагавшиеся в подобных случаях молитвы у Святого Живоносного Гроба Господня, жених немного осмотрелся, познакомился со страной и людьми (что было не менее важно) и…отказавшись безо всяких объяснений от намеченных брачных переговоров, отплыл из «Заморья» обратно, в «милую» Францию.
Вне всякого сомнения, отъезд «без-пяти-минут-королевского-зятя» Стефана Шампанского стал для короля Амальрика тяжелым ударом. Ибо к этому времени монарх Святого Града уже знал о том, что его сын Балдуин — уже четвертый носитель этого имени в роду «франкских» правителей Иерусалима –, пораженный неизлечимой болезнью, осужден на раннюю смерть, и потому либо вообще не сможет нести тяжкое бремя правления «Заморским королевством», либо сможет нести его лишь непродолжительное время.
Королевич Балдуин был болен проказой, или, по-латыни, лепрой. И не было никого в королевском роду, способного взойти, вместо прокаженного наследника, на королевский престол, когда трон опустеет.
Глава девятая.
«КАННЫ» КРЕСТОНОСЦЕВ
Победа курда Саладина в битве у «рогов Хиттина» — конец Иерусалимского королевства
Прокаженный отрок и граф Триполийский — Победа «латинян» при Монжизаре — Причуды королевы-матери — «Живчик» Лузиньян и «франкская креолка» — О патриархе и «патриархине» — «Давид» в «Колодце Голиафа» — «Живой мертвец» в носилках — Смерть страдальца на престоле — Разгром ромеев при Мириокефале и его последствия — «Царь римлян» Андроник Комнин — Как Саладину развязали руки — «Орденский рыцарь-мусульманин» — Искусство побеждать без битв — Благородные жесты как тактическое оружие — Государственный переворот в Иерусалиме — От Акры — до Сефории — Привал у «рогов Хиттина» — Вода и кровь в шатре Салах ад-Дина — Оргия убийств в Тивериаде
1.Прокаженный отрок и граф Триполийский
Если верить воспитателю королевича Балдуина — хронисту-архиепископу-канцлеру Гийому Тирскому -, маленький принц часто играл со своими сверстниками из числа сыновей «франкских» знатных сеньоров «Утремера». При этом они, как это принято у детей, щипали друг друга за руки и били друг друга по рукам. Чувствуя боль от щипков и ударов, все они вскрикивали. И только юный королевич Балдуин молчал и хранил невозмутимое спокойствие, как если бы не ощущал ни малейшей боли. Поначалу его ментор Гийом Тирский считал это признаком выдержки и выносливости маленького принца. Но как-то раз, подозвав мальчика к себе, наставник королевича обнаружил, что его правые кисть, предплечье и плечо и в самом деле ничего не чувствуют. Это отсутствие чувствительности было первым симптомом тяжелой, неизлечимой болезни, при одной мысли о которой хронист и впоследствии не мог удержаться от слез. Когда принц Балдуин достиг юношеского возраста, признаки поразившей его проказы уже невозможно было скрыть.
Это было равнозначно смертному приговору. Ибо не было в мире средств от тяжелейшего недуга, приводившего на ранней стадии к постепенной — вплоть до полной — утрате чувствительности, затем — в гниению и отпадению конечностей и, наконец, к своего рода разложению больного заживо. С ветхозаветных времен прокаженных обычно изолировали от человеческого общества и принуждали проводить все время своей долгой — порой многолетней — ужасной и мучительной агонии в приютах-лепрозориях или отдельных селениях для прокаженных. В лучшем случае они влачили свои дни при монастырях основанного в Святой Земле в эпоху Крестовых походов военно-духовного ордена святого Лазаря (от которых произошло позднейшее название «лазарет»). По соглашению, заключенному между духовно-рыцарскими орденами «Утремера», в орден святого Лазаря, именовавшийся также орденом лазаритов или орденом рыцарей Зеленого Креста (по зеленому кресту, украшавшему их сначала белое, а затем ставшее черным, как у странноприимцев-иоаннитов, орденское облачение), переходили члены других орденов, если заболевали проказой.
Когда юный Балдуин 15 июля 1174 года сменил своего почившего в Бозе отца короля Амальрика на иерусалимском королевском престоле, ему было всего тринадцать лет от роду. Балдуин IV был миловидным, бойким и умным отроком, свободно владевшим латынью — «языком международного общения» всех образованных людей тогдашнего Христианского Запада -, обладавшим обширными познаниями в истории, превосходным атлетом и гимнастом, искусным в воинских упражнениях всякого рода; к тому же — храбрым, темпераментным и хорошо воспитанным, как-то подобало достойному отпрыску Анжуйского дома. На момент венчания Балдуина на царство его родной сестре Сибилле (чью руку и сердце так неучтиво отверг граф Стефан Шампанский) было двенадцать лет, его сводной сестре Изабелле — два года, мачехе Балдуина Марии Комнине — двадцать четыре года от роду.
Несмотря на юность нового короля Святого Града, «франкские» бароны «Утремера» поначалу не стали выбирать ему в помощь официального регента. Обязанности такового первоначально неофициально исполнял сенешаль Миль де Планси, владелец обширных земель в Заиорданье, входивший в «ближний круг» доверенных лиц и советников короля Амальрика. Однако вскоре среди «франкской» знати Иерусалима образовалась «фронда», или оппозиция, неофициальному регентству Миля де Планси, во главе с графом Раймундом III Триполийским — кузеном короля Амори и дедом короля Балдуина IV, являвшимся, в силу данного обстоятельства, ближайшим родственником королевской фамилии. И вот теперь Раймунд III Триполитанский, опираясь на поддержку родовитых «старофранкских» семейств — в частности, сеньоров де Торон и де Ибелин, потребовал сделать его официальным регентом при юном Балдуине.
Как, наверно, еще не успели позабыть уважаемые читатели, граф Раймунд III Трипольский в 1164 году попал при Арте в мусульманский плен. Проведя в плену у «сарацин» долгих восемь лет, он был наконец выкуплен королем Иерусалима Амори за достойную его графского титула сумму в восемьдесят тысяч динаров (из которых он, правда, остался должен тридцать тысяч). Сразу после своего возвращения из плена, выкупленный королем Святого Града граф Раймунд Триполитанский, женившись на второй по богатству невесте Иерусалимского королевства — Эшиве де Бур — сделался, благодаря этому браку, еще и князем Галилейским, тесно связанным, в силу данного немаловажного обстоятельства, с интересами, делами и заботами Иерусалима. Благодаря всему этому, Раймунду Трипольскому без особого труда удалось поздней осенью 1174 года добиться желанного официального регентства. Воспротивившийся поползновениям Раймунда Триполийского и Галилейского, Миль де Планси был несколькими неделями позднее найден мертвым на одной из улиц Акры. Как обычно, это убийство было приписано вездесущим и неуловимым «сеноедам»-«хашишинам» (обвинение которых чуть ли не во всех убийствах стало уже своего рода «общим местом»). Хотя вдова убитого, наследница Заиорданья, пребывала в твердом убеждении, что кровь ее супруга — на руках Раймунда Триполийского (который вполне мог и «заказать» Миля де Планси «хашишинам», выступавшим нередко в роли не только «идейных», но и наемных убийц — именно в значении «наемный убийца» слово «ассасин» вошло в французский, итальянский, испанский, английский и другие «франкские» языки).
На тот момент Раймунду III Триполитанскому (и Галилейскому), сыну королевны Годьерны Иерусалимской, третьей дочери короля Святого Града Балдуина II, было тридцать четыре года от роду. Современники описывают его как высокорослого и сухощавого, темноволосого и довольно темнокожего — «как турок» — человека. Наиболее характерной из черт его лица был большой нос, напоминающий клюв стервятника. О нем шла слава образованного и начитанного мужа, свободно владевшего арабским и турецким языками и использовавшего свое пребывание в плену у «агарян» для ознакомления с основами мусульманской морали и ментальности. При иерусалимском королевском дворе Раймунд снискал себе репутацию неприятного в общении, чуждого даже проблеска великодушия, мрачного человека, любившего всех поучать. Его советы представлялись иерусалимской верхушке тем более неуместными, что они основывались на точном знании Раймундом, имевшим возможность, как никто, наблюдать за «неверными» с самого близкого расстояния, Ближнего Востока и грозящих заброшенным туда по воле Божьей «франкам» опасностей.
Положение Раймунда дополнительно — и в немалой степени! — осложнялось и его враждой с могущественными тамплиерами. Причиной этой вражды был фламандский рыцарь Жерар де Ридфор, прибывший в 1173 году в Триполи и поступивший на службу к графу Раймунду. Граф Триполитанский обещал в награду выдать за Ридфора богатую наследницу, но не сдержал обещания. Ибо когда в Антиохии отыскалась вполне подходившая на роль супруги де Ридфора молодая дама, граф Раймунд Трипольский предпочел выдать ее за другого соискателя ее руки — пизанца Пливано, в благодарность уплатившего графу, любезно взявшему на себя роль брачного агента, столько золотых монет, сколько весила невеста. Этого нарушения «честного графского слова» рыцарь де Ридфор графу Раймунду Триполийскому так и не простил. Отчаявшись найти себе богатую жену, рыцарь Жерар вступил в орден тамплиеров и быстро сделал там головокружительную карьеру, но, тем не менее, не склонный забывать старые обиды, чуть ли не открыто похвалялся своей враждебностью вероломному графу Раймунду Трипольскому.
2.Победа «латинян» при Монжизаре
Регентство столь же гордого, сколь благоразумного и умеренного во всем Раймунда Триполитанского, несмотря на это сопротивление, началось достаточно успешно. При поддержке старой «франкской» знати государств, основанных в Святой Земле участниками Первого Крестового похода, регенту Иерусалима удавалось держать двор в узде, разумно руководить действиями юного больного короля и проводить направленную на сохранение достигнутого «франками» в Леванте политику, не искушая понапрасну Бога и избегая каких бы то ни было авантюр. Уже его первое решение доказало, что он трезво оценивал и использовал имевшиеся еще у королевства Иерусалимского немногие возможности.
Зимой 1174–1175 годов Раймунд Трипольский, совершив нападение на Хомс-Эмесу, вынудил Салах ад-Дина снять осаду с Халеба-Алеппо и прервать, таким образом, начатый им процесс покорения последнего эмирата из наследия Нур эд-Дина, находившегося еще (после подчинения Саладином Дамаска) во власти Зенгидов. Когда четырнадцатилетний король Иерусалима (бывший на тот момент еще в состоянии участвовать в военных походах) одновременно с ударом Раймунда Триполийского по Хомсу, появился, во главе небольшой рыцарской рати под Дамаском, Саладин, не желая вести войну на два фронта, предпочел пойти на мирное соглашение с «троебожниками».
Гюмюштегин, спасенный Раймундом Триполитанским от Саладина наместник Халеба, отблагодарил спасших его своим вмешательством «франков» тем, что выпустил на волю всех «франкских» военнопленных, включая Жослена III де Куртенэ, все еще именовавшего себя графом Эдесским, и рыцаря-разбойника Райнальда де Шатийона, женившегося в 1115 году на княгине Констанции Антиохийской, а через три года после этой весьма выгодной и удачной для него женитьбы во всей красе проявившего на Кипре свои «таланты» жестокого, не знающего в своих действиях ни политических, ни моральных ограничений, убийцы и грабителя.
«Франкам» удалось еще раз навязать могущественному Саладину, ставшему в описываемому времени самовластным султаном Египта и Сирии, войну на два фронта. Когда Салах ад-Дин летом 1176 года снова осадил Халеб, две «латинских» рати вторглись в текшую млеком и медом плодородную долину Бекаа (расположенную на территории сегодняшнего Ливана), опустошили окрестности Дамаска и вновь вынудили Саладина прервать свою операцию по овладению Халебом. Пятнадцатилетний прокаженный король Иерусалима принял участие и в этом походе двух «латинских» ратей, возглавляемых, соответственно, Раймундом Триполитанским и Онфруа, или Гумфредом, Торонским.
Год спустя неизлечимо больной мальчик-король Святого Града даже одержал над Саладином победу, поставившую под вопрос судьбу дела всей жизни доблестного Айюбида. Победу, каких «франки» не одерживали над «неверными» со времен первого по счету Балдуина.
В сентябре 1177 года в Земле Воплощения высадился граф Филипп Фландрский в сопровождении рати тяжеловооруженных, «пыхающих духом ратным» (выражаясь слогом древнерусских летописцев) рыцарей, твердо намеренный помочь «Заморскому королевству» христиан, теснимому «неверными». Поскольку одновременно с его прибытием в Акре встал на якорь вспомогательный ромейский флот, присланный зорко следившим за всем происходящим в Земле Воплощения василевсом Мануилом I Комниным, собравшиеся на военный совет в Иерусалиме христианские сеньоры разработали новый план завоевания Египта — теперь уже не еретического мусталитского, а правоверного суннитского. Однако графа Фландрии — горячую голову, считавшего своей главной задачей перебить как можно больше «сарацин» (а там хоть трава не расти!), оказалось совершенно невозможно никакими аргументами склонить к участию в походе на Каир (или, как говорили «латиняне» — «Вавилон»; данное обстоятельство объяснялось постройкой Каира на месте римской крепости, именовавшейся Вавилоном). По довольно саркастическому замечанию архиепископа-хрониста Гийома Тирского, фландрский граф опасался совершить тяжкий грех, приведя своих людей в земли, где те могут умереть от голода. Иными словами, граф был готов отправиться на поиски приключений лишь в обмен на постоянное и гарантированное продовольственное снабжение приведенной им с собой «Христовой рати». Поскольку даже страстные призывы и уговоры короля-отрока не смогли заставить озабоченного своими ежедневными мясными порциями графа Филиппа изменить свое мнение, «византийцы» подняли якоря и отплыли на всех парусах к родным берегам.
Вместо очередной Египетской экспедиции граф Филипп, при поддержке храмовников-тамплиеров, добился принятия альтернативного плана, предусматривавшего вторжение в плодородные области Северной Сирии. Больной, тяжко страдавший, в описываемое время, не только от проказы, но и от малярии, король Балдуин IV, проявив вполне понятную и извинительную в его положении слабость, пошел на поводу у Филиппа Фландрского, предоставив тому для похода на Сирию большую часть вооруженных сил Иерусалимского королевства.
Саладин, как обычно, своевременно извещенный обо всех намерениях и планах «троебожников» своей превосходной разведкой, ответил на легкомысленный грабительский набег «франков» на Северную Сирию походом на Аскалон. Но, прежде чем могущественный Айюбид дошел до этой «франкской» крепости, иерусалимский король-отрок, несмотря на мучившие его приступы горячки, опередив Саладина, вступил в Аскалон во главе всего-навсего четырех сотен рыцарей — остатков рати Иерусалима, в большинстве своем ушедшей в Северную Сирию с графом Филиппом, и приготовился к обороне. Доблестный курд молниеносно осознал выпавший ему шанс. Осадив Аскалон частью своих сил, он, во главе основной массы своего «аскара» (насчитывавшего, якобы, двадцать тысяч человек) двинулся на лишившийся всех своих «франкских» защитников Святой Город Аль-Кудс.
Султан Саладин был настолько уверен в победе, что утратил свою обычную осторожность и осмотрительность, побуждавшие его всегда держать свое войско в узде. Дисциплина в мусульманской армии ослабла. Войска Салах ад-Дина занялись грабежами, поджогами и, совсем по-«франкски», распавшись на небольшие самостоятельные «боевые группы», рассыпались по беззащитной стране.
Похоже, что семнадцатилетний прокаженный король-отрок, наблюдавший со стен Аскалона, как окрашивается ночное небо заревом пожарищ, был единственным из «латинян», не потерявшим голову в этот час грозной опасности. Готовый поставить все на карту, Балдуин призвал своих немногочисленных рыцарей, сидевших вместе с ним в осаде, вырваться из осажденной крепости, последовать за шедшим на Иерусалим-Аль-Кудс египетским «аскаром» и, вместе со стянутой под Газу «боевой группой» храмовников-тамплиеров, напасть на Саладина, а там — будь, что будет. А будет то, что Бог даст!
Разумеется, «латинские» бароны поспешили высказать свои сомнения. План короля казался им слишком легкомысленным, продуктом горячечного бреда юного монарха, мучимого лихорадкой, а шансы на успех — равными нулю. Тем не менее, им, вероятно, было стыдно показать себя менее храбрыми, чем прокаженный отрок, уже явственно отмеченный к описываемому времени печатью поразившей его страшной болезни. Они с ним согласились. Так началась операция, на которую бы не отважился ни один король «заморских франков» со времен первого по счету Балдуина. Не зря говорят, что риск — благородное дело. Несколько сотен христианских рыцарей напали на целое мусульманское войско.
Не удивительно, что современные описываемым событиям христианские хронисты еще раз с огромным воодушевлением воздавали хвалу этому последнему великому воинскому подвигу крестоносцев в Земле Воплощения. Не удивительно и то, что при описании этого достопамятного события они как будто бы пользовались не чернилами, а кипевшей в их жилах горячей кровью. Так, например, эмоциональный, как все восточные люди, Михаил Сириец сообщает, что больной король Иерусалима перед битвой сошел с лошади, пал ниц перед Святым Истинным Крестом, несомым епископом Вифлеемским, и молился со слезами на глазах. И что это зрелище растрогало сердца Христианских воителей, торжественно поклявшихся не отступать ни на шаг и считать изменником всякого, кто обратится в бегство. Но даже трезвый и сухой в своих оценках Гийом Тирский сравнивает славную победу, одержанную Балдуином IV в баталии при замке Монжизар (известной также под названием битвы при Рамле, а в мусульманских источниках — сражения при Тель ас-Сафите), с геройскими подвигами легендарного паладина Карла Великого — графа Роланда — в сече с «язычниками» при Ронсевале, включая в свое описание битвы при Монжизаре эпизод с вмешательством в нее самого святого Георгия Победоносца собственной персоной.
Впрочем, арабские источники также подтверждают, что беззаботно и беспечно шедшее, не выслав охранений, на Аль-Кудс египетское войско было захвачено врасплох внезапным нападением христианских рыцарей. «Франкская» конница мгновенно сломила всякое сопротивление правоверных, топча их копытами и разя острой сталью. Стремительные, словно волки, лающие, словно псы, палящие, словно огонь, исполненные мужеством отчаяния «многобожники» с налету врезались в расстроенные ряды турецко-курдско-сирийско-египетско-суданского «аскара» Саладина, разогнав воинов Аллаха на все стороны света.
Сам великий Саладин едва избегнул грозящей ему от неистовых «троебожников» гибели. Сплотив вокруг себя сотню не потерявших голову отважных «боевых холопов» — мамелюков -, он вырвался из погибельной сечи и, проделав долгий путь через раскаленную солнцем Синайскую пустыню до Каира, оборванный и до предела истощенный, прибыл в столицу Мисра 8 декабря 1177 года, через тринадцать дней после полного разгрома своего «аскара» прокаженным юным королем Святого Града.
Однако королевству Иерусалимскому победа его смертельно больного монарха над «сарацинами» в битве при Монжизаре дала лишь короткую передышку. Внутренние распри, постоянное ухудшение здоровья короля и ослабление королевской власти, а также прогрессирующая деморализация иерусалимского двора оказались сильнее последствий выигранного «франками» сражения, предстающего, в исторической ретроспективе, всего лишь последним лучом заходящего солнца в преддверии наступления мрака, знаменующего собой начало последнего акта трагедии.
3.Причуды королевы-матери
Не удивительно, что вследствие неисцелимой болезни, с каждым днем уносившей силы молодого короля Святого Града, борьба за престолонаследие разгорелась еще при его жизни. Эта борьба за престолонаследие представляется вполне легитимной, ибо Иерусалим больше чем когда бы то ни было нуждался в сильной и твердой руке, способной защитить его границы, обеспечить закон и порядок в пределах этих границ. Однако способы этой борьбы и манера, в которой она велась, приводили еще ее удрученных современников к печальному выводу, что восемь десятилетий постоянной и непрерывной войны против целого мира действующих неторопливо и особенно не напрягаясь, но последовательно и неуклонно недругов без остатка поглотили волю и чувство ответственности королевской фамилии, и что мужества и опыта «франкских» графов и баронов Земли Воплощения, чей наступательный порыв еще не выдохся, было уже недостаточно для того, чтобы повернуть ход колеса истории вспять и остановить неизбежное.
В 1177 году, в год своего величайшего триумфа, больной король Балдуин IV достиг совершеннолетия. Поэтому регент Иерусалима Раймунд Трипольский был вынужден сложить с себя регентство и возвратиться в свои владения. Вместо выбывшего Раймунда на руководство государственными делами и — что было гораздо хуже! — на стиль и нравы королевского двора стала оказывать влияние мать короля Балдуина — отвергнутая Амальриком Агнесса де Куртенэ, годом раньше возвратившаяся в Иерусалим. Ее влияние было поистине роковым.
Королеве-матери к описываемому времени было уже далеко за пятьдесят. По тогдашним представлениям, она была совсем старухой. Но главная беда была не в преклонном возрасте, а в том, что эта старуха была злобной, порочной, растленной до мозга костей, сребролюбивой и коварной интриганкой, по-прежнему стремившейся к удовлетворению любой ценой не только своей страсти к обогащению, но и позывов своего, судя по всему, неистощимого и неутолимого либидо. После развода с королем Амальриком Агнесса «довела до ручки» еще двух своих законных супругов — сначала рыцаря Гуго Ибелинского (избавленного милосердной смертью от тенет своей ненасытной супруги), а затем графа Рено, или Рейнольда, Сидонского (успевшего избегнуть нервного срыва и финансового разорения, своевременно аннулировав свой брак с Агнессой).
Очередным избранником королевы-матери — высокорослой, громогласной, пышнотелой и дебелой, ярко, не по возрасту, накрашенной и разодетой, неизменно продолжавшей играть свою привычную роль нимфоманки и после возвращения в Святой Град Иерусалим — стал граф Амальрик, или Амори, де Лузиньян — хлыщеватый французский аристократ, прибывший несколькими годами ранее без единого гроша в Иерусалимское королевство и быстро сделавший в Святой Земле карьеру благодаря отменному владению оружием на поле боя и браку по расчету с графиней Эшивой Ибелинской. Будучи коннетаблем — верховным главнокомандующим вооруженными силами — королевства Иерусалимского –, Лузиньян стал теперь и хозяином брачных покоев королевы-матери. Всем давно было известно, что «раба любви» Агнесса не только разделяла с Лузиньяном ложе, но и разделяла его мнения по всем вопросам и во всем его слушалась. Влияние Лузиньяна проявилось со всей очевидностью, когда встал вопрос о том, чтобы вторично выдать замуж овдовевшую королевичну Сибиллу.
Сестра короля Балдуина была впервые выдана замуж в октябре 1176 года. Смертельно больной Балдуин IV выбрал сестре супруга с расчетом на то, что его избранник получит не только руку иерусалимской королевичны, но, в скором времени (в чем, увы, не приходилось сомневаться), впридачу к ней, еще и иерусалимскую королевскую корону. Выбор Балдуина пал на достойного представителя высшей знати «Франкистана» по имени Гийом и по прозвищу Длинный Меч, старшего сына маркиза Монферратского, кузена короля Людовика Французского и римско-германского императора Фридриха Барбароссы. Однако пребывание в Святой Земле ему на пользу не пошло. Всего через три месяца после женитьбы на Сибилле Гийом Длинный Меч заболел малярией, от которой и скончался в июне 1177 года, так и не встав с одра болезни. Однако посеянное им в недра супруги семя дало всход, и в положенный срок овдовевшая Сибилла подарила своему брату-королю долгожданного наследника престола. Мальчик, впрочем, как родился, так и оставался очень слабым и болезненным.
И потому перед молодым прокаженным королем Иерусалима снова встала сложная задача подыскать своей дважды вдовой сестре супруга, способного в, как это ни печально, недалеком будущем заменить его, Балдуина, на королевском престоле.
4.«Живчик» Лузиньян и «франкская креолка»
На Христианском Западе, однако, подходящих женихов найти, увы, не удалось. Ни во Франции, ни в Италии сваты и соглядатаи Балдуина Иерусалимского не отыскали достаточно знатного молодого сеньора, готового стать королем (или хотя бы регентом) Иерусалима.
Стройная, нежная, страстная писаная красавица Сибилла — «франкская креолка» (как ее называет, с легкой ноткою неодобрения, Рене Груссе) ждала-ждала…и ничего не дождалась. Ей наконец, как видно, надоела роль залежалого товара, выставляемого на продажу по сходной цене, в напрасном ожидании покупателей. И она решила взять инициативу на себя. Сибилла вступила в связь с графом Балдуином Ибелинским, чей брат Бальян (Байян, Балиян, Бализан) Ибелинский только что женился на королеве-вдове Марии Комнине, войдя тем самым в ряды высшей «франкской» знати Сирии и Палестины. Однако, прежде чем связь Сибиллы с Балдуином была официально узаконена, избранника сестры короля Балдуина угораздило попасть в мусульманский плен.
Прекрасная неоднократная вдова, в очередной раз лишенная счастья в личной жизни, заверяла в письмах своего томившегося в «сарацинской» неволе возлюбленного в своей любви и верности. Когда же тот, выкупленный за большие деньги (занятые смертельно больным королем Иерусалима, уже не способным ездить верхом, у императора «Византии»), весной 1180 года возвратился из плена, то обнаружил, что его прекрасная дама успела отдать свое ветреное сердце другому.
Дело было в том, что королева-мать Агнесса и ее фаворит Амори, так сказать, перетасовали колоду. Высокородный проходимец Лузиньян вызвал в Святую Землю своего младшего брата Гвидо (на) — малорослого, но чрезвычайно бойкого «живчика»-бонвивана, небезуспешно скрывавшего свою глупость и свое легкомыслие за безупречными манерами. Скучавшая и тосковавшая без своего любимого Сибилла довольно быстро поддалась чарам новоприбывшего из Франции галантного кавалера, пожалела его по-женски — и скоро уже не делала секрета из того, что наконец-то обрела в объятиях этого Гвидо (на) Лузиньяна свое счастье, в котором ей так долго было отказано в силу разного рода неблагоприятных обстоятельств.
А вот у опаленных с детства жарким левантийским солнцем «франкских» сеньоров Сирии и Палестины перспектива оказаться, в один прекрасный день, в роли верноподданных этого отличающегося необыкновенной легкостью в мыслях залетного бездельника де Лузиньяна не вызывала ни малейшего восторга. Их предводитель и «спикер» граф Раймунд Триполитанский поторопился прибыть в Иерусалим с намерением в последний момент не дать свершиться недопустимому со всех точек зрения неравному браку. Но он приехал слишком поздно. Фатальный мезальянс свершился. Королева-мать Агнесса уже успела вырвать согласие у не встававшего с одра болезни, почти совершенно ослепшего на тот момент короля Балдуина IV, поначалу также отказывавшегося одобрить брак своей ветреной сестры. На Пасху Христову, в первый день Светлой седмицы 1180 года было пышно и торжественно отпраздновано роковое для «Заморского» королевства «франков» бракосочетание столь же легкомысленной, сколь и непредсказуемой «сладкой парочки». Сколько было произнесено молитв, сколько осушено кубков и заздравных чаш!..
Брак Гвидо (на) и Сибиллы окончательно укрепил положение королевы-вдовы Агнессы при дворе. Поскольку прокаженный Балдуин IV, с обмотанными тряпками конечностями и завуалированным, разъеденным болезнью лицом, мог заниматься государственными делами только лежа на кровати или на носилках, королева-мать, вместе со своим наложником, превратилась в подлинную обладательницу власти и вершительницу судеб «Заморского королевства». Доставшуюся ей наконец-то, после стольких разочарований и жизненных ударов, власть она использовала исключительно для того, чтобы нещадно эксплуатировать население Иерусалимского королевства, заставляя его служить своим желаниям, похотям и инстинктам. В чем неистовую и неукротимую нимфоманку Агнессу всемерно поддерживал ее крайне честолюбивый брат Жослен, назначенный в 1176 году сенешалем и. тем самым, одним из высших должностных лиц «Заморского королевства».
5.О патриарх и «патриархине»
Дальнейшее усиление его власти произошло в результате избрания нового «латинского» патриарха Иерусалима. Прежний патриарх — Амальрик-Амори из Несле, на протяжении почти четверти века со скромным достоинством, хотя и не особенно умело, служивший интересам римской Церкви в Иерусалиме, скончался 6 октября 1186 года. Его будущим преемником давно уже считался прежний воспитатель больного короля, возведенный в 1175 году в архиепископский сан, Гийом Тирский, неоднократно доказывавший цельность своей натуры, свою образованность и свои политические дарования, в том числе, и в ходе выполнения поручаемых ему дипломатических миссий. Гийом был во всех отношениях наиболее подходящим кандидатом в высшие представители римской Церкви в Иерусалиме изо всех, имевшихся на тот момент в Святой Земле.
Однако королева-мать и преданная ей придворная камарилья добились избрания в иерусалимские патриархи другого человека — архиепископа Ираклия Кесарийского. Ираклий, в отличие от своего конкурента Гийома Тирского, был обучен лишь самым азам чтения и письма. Однако он был красивым мужчиной в полном расцвете сил, обладателем звучного мелодичного голоса, настоящим «аполлоном» в церковном облачении — и потому без особого труда завоевал симпатию «легко возгоравшейся» Агнессы де Куртенэ.
В результате избрания Ираклия патриархом Святого Града еще один ключевой пост в королевстве Иерусалимском оказался доверенным субъекту с дурной репутацией (хотя и с обаятельной внешностью). Подобно своей высокой покровительнице, новый патриарх был снедаем ненасытной алчностью и столь же ненасытной жаждой радостей плотской любви. Ираклий вел прямо-таки скандальную частную жизнь, в которой царила, в качестве «примадонны», супруга итальянского торговца сукном из Наплюзы-Наблуса. Эта дама, по имени Паския де Ривери, без особого стеснения, жила с патриархом Святого Града под одной крышей. Она любила, в сопровождении многочисленной свиты, накрашенная и разукрашенная, как рождественская елка (да простят уважаемые читатели автору настоящего правдивого повествования этот анахронизм — ведь в описываемое время имевший германское дохристианское происхождение обычай украшать елку на Рождество в Святой Земле еще не практиковался), фланировать по улицам Иерусалима. Вскоре все «франки» уже звали ее «Madame la Patriarchesse», сиречь «Госпожа Патриархиня». Низшее духовенство, разумеется, желало, чтобы ее грешная плоть еще в этой, земной жизни, была подвергнута очистительному воздействию пламени (несомненно, ожидавшего прелюбодейную жену на том свете, в адском пекле). А вот столпы иерусалимского общества не гнушались посещать дорогостоящие приемы, на которых патриарх со своей «патриархиней» демонстрировали «Граду и миру» свое богатство и нежились в лучах полуденного солнца высочайшей протекции.
В этот ведомый королевой-матерью «веселый хоровод» жизнелюбцев и бессовестных любителей игры «ва-банк» вполне органично вписался и пресловутый «франкский дьявол» Райнальд-Рено де Шатийон, не слишком-то успешно (да и не слишком-то охотно) скрывавший свои инстинкты разбойника с большой дороги (если не сказать: уличного грабителя) за несомненной отвагой и рыцарственными манерами. Женившись вскоре после своего освобождения из «агарянского» узилища на вдове Миля де Планси (эта удачная женитьба сделала его сеньором Заиорданья), Шатийон вошел в состав властной элиты королевства Иерусалимского. Поскольку его новая супруга была твердо уверена в причастности Раймунда Триполийского «и иже с ним» к убийству ее первого мужа, Райнальд волей-неволей (почему-то думается, что скорее волей, чем неволей) присоединился к «шайке-лейке» безответственных «понаехавших» в Святую Землю рыцарей-разбойников и искателей легкой поживы, принявшихся теперь, в начале девятого десятилетия существования Иерусалимского королевства, основанного «крестоносцами первого призыва», вытеснять «старожитных», «туземных» графов и баронов со всех руководящих позиций и должностей «Утремера».
Поскольку и Жерар де Ридфор (успевший «дорасти» до Великого магистра, или Гроссмейстера, военно-духовного ордена храмовников-тамплиеров) и не прощавший старых обид (в первую очередь — своему главному обидчику Раймунду Триполийскому) однозначно сделал ставку на злополучную (для королевства Иерусалимского и всего «франкского» Леванта) королеву-мать с ее сомнительным во всех отношениях окружением, партии «старых фамилий» становилось все труднее сохранять свои традиционные позиции. Их «спикеру» — столь ненавистному Жерару де Ридфору и многим другим графу Раймунду Триполитанскому — в 1182 году было даже запрещен въезд на территорию Иерусалимского королевства.
Тем не менее, Раймунд Трипольский успел обзавестись двумя надежными друзьями, а именно: 1)Гумфредом-Онфруа II Торонским и 2)Рейнольдом-Рено Сидонским (которому посчастливилось получить благословение римской Церкви на свой фактический развод с Агнессой де Куртенэ). Раймунда Триполитанского поддерживало и семейство Ибелинов. Ибелины даже привлекли в ряды «партии Раймунда» еще одну, именитую и влиятельную сторонницу, а именно — бывшую королеву Марию Комнину, вышедшую, как уже сообщалось выше, после смерти своего венценосного супруга Амори Иерусалимского, замуж за Бальяна, или Байяна, Ибелинского. Ее новый муж был сильным, как медведь, гигантом, чье несомненное, но сочетавшиеся с разумной осмотрительностью, мужество вызывало уважение даже у отважного, но часто шедшего на излишний риск и не всегда действовавшего достаточно обдуманно Раймунда Триполийского.
Описанную выше непростую расстановку внутриполитических сил в Земле Обетованной следует иметь в виду при рассмотрении череды событий, последовавших за чудом одержанной Балдуином IV Иерусалимским победой над Салах ад-Дином при Монжизаре в 1177 году.
6.«Давид» в «Колодце Голиафа»
Военные действия между Иерусалимским королевством и державой Саладина возобновились, как и ожидалось, весной 1188 года. Однако они ограничивались отдельными пограничными инцидентами, грабительскими рейдами, разведкой боем и взаимными угонами скота. Большинство этих столкновений приносили успех мусульманам, доказывавшим тем самым, что сумели быстро преодолеть материальные, а главное — моральные! — последствия своего разгрома «франками» в сражении при Монжизаре. Тем не менее, королю Балдуину удалось в 1180 году заключить двухлетнее перемирие с султаном Саладином (в очередной раз вступившим в вооруженный конфликт с Артукидами и потому, подобно своим противникам-христианам, нуждавшимся в хотя бы краткой передышке на «иерусалимском фронте»).
Однако уже через год перемирие было беспардонным образом нарушено «франкским дьяволом» Райнальдом Шатийонским, в чей разбойничий менталитет попросту не укладывалось представление, что «договоры должны соблюдаться», или, по-латыни, «pacta sunt servanda». Новый сеньор Заиорданья во главе ударного отряда рыцарей отважился на глубокий рейд в Аравию (с намерением дойти до священного города всех «муслимов» Мекки, завладеть хранившимся там гробом пророка Мухаммеда и «стребовать» за него с «неверных» как можно больший выкуп), перехватил близ оазиса Тайма, расположенного на пути из Дамаска в Мекку, большой «магометанский» караван, перебил караванщиков вкупе с охраной и с триумфом погнал захваченных вьючных животных, нагруженных богатыми восточными товарами, к себе в Заиорданье (решив, что гроб Мухаммеда может и подождать). Узнав о происшедшем, выведенный из себя Салах ад-Дин потребовал от «троебожников» немедленно вернуть награбленное, но у слабевшего не по дням, а по часам тяжко недугующего короля Святого Града Балдуина не хватило сил добиться этого от своего могущественного ленника, рыцаря-разбойника де Шатийона.
Султан Египта Саладин, пылая жаждой мести, взял реванш. Он приказал заковать в цепи и продать на мусульманских невольничьих рынках полторы тысячи христианских паломников, вынужденных из-за противных ветров на море искать убежище в гавани Дамиетты. Кроме того, возмущенный курд начал вторжение в Галилею, вынудив Балдуина IV, чья плоть уже почти отделялась от костей («мак бенак», как сказал бы «вольный каменщик»), в очередной раз мобилизовать все силы королевства Иерусалимского в надежде остановить вторжение «неверных».
Доблестный прокаженный король Святого Града с честью выдержал и это выпавшее на его долю испытание. В июле 1182 года он отбросил войска Саладина в битве у замка Бельвуар, в августе того же года — под Бейрутом. Не удовольствовавшись достигнутым, Балдуин в конце года, в свою очередь, вторгся на неприятельскую территорию, дошел до предместий Дамаска, чем заслужил уважение своего «неверного» противника. Однако на обратном пути, на привале в Назарете — родном городе Спасителя — короля Иерусалима свалил с ног очередной приступ жестокой лихорадки, сделавшей его не только небоеспособным, но и недееспособным на протяжении долгих недель.
Наконец король-герой преодолел горячку, но терзавшая его проказа вступила в свою последнюю стадию. Гниющие и разлагающиеся члены больше не подчинялись воле «живого мертвеца»; все тело больного покрылось струпьями разъедающей плоть и распространяющей невыносимое зловоние проказы, заплывшие на вздувшемся буграми и желваками воспаленном лице глаза утратили способность видеть. Наконец ухаживавшие и оказывавшие на него психическое давление за королем мать и сестра добились от Балдуина назначения регентом Иерусалимского королевства Гвидо (на) Лузиньяна. Однако уже в октябре 1183 года больной до мозга костей «Давид», командовавший своей армией с носилок, проиграл очередную битву с мусульманами в оазисе под названием «Колодец (Око) Голиафа» в Изреельской долине, после чего отменил свое решение. Одновременно Балдуин, решив вновь сделать ставку на Раймунда Триполийского «и иже с ним», назначил престолонаследником пятилетнего Балдуина, сына до обидного рано угасшего графа Гийома Монферратского по прозвищу Длинный Меч.
Хотя Балдуин уже не был в состоянии собственноручно расписаться, он все-таки еще раз взял на себя руководство государственными делами. Так дух торжествует над плотью!
7.«Живой мертвец» в носилках
Это решение смертельно больного короля было самоубийственным в полном смысле слова, но единственно возможным для него. Ибо не знавший никакого удержу Рено де Шатийон вновь вынудил монарха Иерусалима пойти войной на Саладина, дойдя при этом до крайних пределов допустимого риска.
Заиорданский предводитель шайки рыцарей-разбойников еще раз попытался нарушить регулярное передвижение мусульманских паломников, совершавших «хадж» в священные города Аравийского полуострова Мекку и Медину. На этот раз — с помощью кораблей, перевезенных «франкским дьяволом» в разобранном виде, по частям, на верблюдах, с Мертвого на Красное море. Райнальду и впрямь удалось перехватить несколько кораблей с паломниками, шедшие в Аравию из Египта. Однако этими разбойными действиями Шатийон вызвал во всем мусульманском мире такую волну возмущения, что Саладин, дабы не потерять лицо, был вынужден сконцентрировать все свои силы, средства и возможности на борьбе с христианским «рыцарем удачи». Уничтожив пиратский «франкский» флот, разбойничавший на Красном море, Салах ад-Дин осадил замок Крак де Моаб — сильно укрепленное логово сеньора де Шатийона в «пустыне Моавитской».
Световые сигналы, говорившие о крайней степени опасности, достигли Иерусалима. И снова смертельно больной король собрал остаток сил, дабы помочь своему непокорному вассалу, попавшему в беду по собственной вине и глупости. Балдуин созвал войска, подчинив их (против воли своей своенравной матери «и иже с ней») Раймунду III Триполитанскому в качестве главнокомандующего, но сам сопровождал свою рать в закрытых носилках. В последний раз появления Балдуина оказалось достаточным для того, чтобы Саладин немедленно прекратил осаду разбойничьего логова де Шатийона.
Умирающий, но никак не желавший умереть совсем, лишенный всякой подвижности, король Иерусалима, чьи гноящиеся раны были скрыты под пропитанными благовониями льняными повязками, подобный «живому мертвецу» в носилках, победителем вступил в освобожденный его появлением от осады замок, приветствуемый ликующими криками его спасенных в последний момент от верной гибели защитников и окрестных жителей.
Следующий, 1184 год — последний год земной жизни пораженного проказой короля — был почти целиком посвящен борьбе с лишенным регентства Гвидо (ном) Лузиньяном. Тщеславный, надутый от спеси и чванства, недоумок, удалившись в Аскалон и окружив себя целой сворой никчемных и безответственных советчиков, открыто отказал своему сюзерену в повиновении и, явно подражая Райнальду Шатийонскому, принялся создавать королю трудности, нападая на кочующие в зоне его досягаемости племена бедуинов и грабя своих данников, несмотря на своевременную уплату теми положенной дани.
После того, как обнаглевший Лузиньян проигнорировал несколько вызовов «на ковер» в Иерусалим подряд, пребывавший в последней стадии своей болезни король Святого Града в последний раз созвал вельмож Святой Земли к своему одру болезни и еще раз привел их к присяге мальчику Балдуину. Одновременно он снова назначил Раймунда Триполитанского регентом Иерусалимского королевства, особо подчеркнув, что данное решение должно остаться в силе и в случае смерти все еще крайне слабосильного королевича Балдуина до достижения тем десятилетнего возраста. После чего папе римскому, римско-германскому императору, а также королям Англии и Франции надлежало решить судьбу Иерусалимского престола.
8.Смерть страдальца на престоле
Через два месяца после изъявления этой своей последней воли страдалец на престоле Балдуин IV почил в Бозе в возрасте всего двадцати четырех лет от роду. Он умер воистину по-королевски, и был по-королевски погребен, оставив по себе добрую память в истории. Даже критически настроенные историки уважительно отзываются о деятельном характере, невероятном мужестве и выдающихся умственных способностях этого короля «заморских франков», который (если бы не поразившая его смертельная болезнь) вне всякого сомнения, нашел бы в себе достаточно сил и энергии, чтобы с честью и умением справиться с выпавшими на его долю военными и государственными задачами, опытной рукой проведя корабль вверенного ему Богом «Заморского королевства» через все бури и треволнения.
Но, поскольку Бог и судьба обрекли его на десятилетнюю агонию, он оставил после себя королевство со стенами, испещренными зияющими брешами. «Заморье» ослабляли междоусобицы, грозившие вот-вот вылиться в открытую гражданскую войну. Тон в «Утремере» задавали рыцари удачи, бесшабашные, «безбашенные» искатели приключений и авантюристы самого низкого пошиба.Хотя «туземные», «старожитные» графы и бароны все еще защищали свои традиционные позиции от натиска этих «понабежавших» и «понаехавших», они уже давно осознавали, что только Божье чудо может спасти их маленькое, истощенное и утомленное «Заморье» от железной хватки самого могущественного мусульманского властителя последних нескольких столетий.
Но чуда не произошло. Если отрешиться от иллюзий, ситуация была просто отчаянной. Владыки Христианского Запада, к которым их «заморские» единоверцы и сородичи взывали о помощи, только пожимали плечами. Ибо крестоносный порыв Христианской Европы явно начал иссякать. Да и Ромейская василия — великая, хоть и всегда небескорыстная, покровительница франкского «Заморья» — находилась (как не раз за свою долгую историю) в столь же отчаянном положении. И потому от «Византии» помощи «франкам» также ожидать не приходилось.
9.Разгром ромеев при Мириокефале и его последствия
В 1176 году василевс ромеев Мануил I Комнин, полный энергии и далеко идущих замыслов, как в свои лучшие годы, почувствовал себя достаточно могущественным для того, чтобы раз и навсегда вымести турок из Малой Азии, на веки вечные вернув эти исконно ромейские земли в лоно «вечной» империи. Сформировав две многочисленные «войсковые группы», он выступил в поход с твердым намерением положить конец власти сельджуков над Северной и Центральной Анатолией. Многочисленность и мощь двух ромейских армий (включавших контингенты сербских, венгерских и антиохийских союзников «византийского» владыки) настолько впечатлили сельджукского султана Килич-Арслана II (которому «кейсар» Мануил с таким успехом демонстрировал в 1161 году чудеса «Аль-Кустантинии»), что тот предложил властителю «урумов» начать мирные переговоры.
Однако этого «греческому императору» было мало. Кир Мануил хотел не «договариваться по-хорошему с турецким варваром», а разом осуществить свой давно вынашиваемый план «окончательного решения сельджукского вопроса»…и в итоге роковым образом переоценил свои силы, свой военный опыт и свои стратегические способности. Турки заманили разноплеменное воинство «румийцев» (в состав которого входили и отряды половецкой конницы) в горные теснины у руин древней крепости Мириокефал и нанесли «урумам» сокрушительное поражение, повторив свою давнишнюю победу над «греками» при Манцикерте. Первый удар сельджуков, предварительно осыпавших «урумов» градом камней и тучами стрел, обрушился на правое крыло «византийцев» (состоявшее из сербов, венгров и антиохийцев), которым командовал шурин василевса Мануила I — «франкский» князь Балдуин Антиохийский. Если верить ромейскому историку Никите Хониату, «Балдуин, видя, что его дела дурны и что его войска не в силах пробиться сквозь ряды врагов, теснимый отовсюду, взяв несколько всадников, врывается в персидские (турецкие — В.А.) фаланги; но, окруженный врагами, он и сам был убит, и все бывшие с ним пали, совершив дела мужества и показав пример храбрости». Правое крыло «несокрушимой» по определению армии Ромейской василии было почти полностью уничтожено. Судьба остальных частей «греческой» рати (в довершение всех бед, сбитых с толку внезапно поднявшейся пыльной бурей, сыгравшей на руку сельджукам) была немногим лучше. Лучший полководец самодержца «Византии» Мануила — Андроник Контостефан — геройски пал в бою, украсив своей отсеченной головой турецкое копье. Василевс ромеев, как на грех, надевший в тот роковой день поверх доспехов затканный золотом плащ «цвета желчи» (что было впоследствии, задним числом, истолковано уцелевшими в бойне ромеями, как дурное предзнаменование) и еле избежавший плена или гибели, привел назад в Константинополь лишь жалкие остатки своего еще недавно столь гордого и уверенного в скорой победе над турками воинства, потеряв не только людей, но и состоявший из трех тысяч повозок обоз, многочисленный парк осадных орудий, в-общем — почти все, что можно было потерять. К чести самодержца Мануила, он оказался способен правильно оценить масштабы постигшей его катастрофы. Мучимый сильными угрызениями совести, разбитый наголову турками, василевс ромеев сам называл себя товарищем по несчастью Романа Диогена — того злосчастного «греческого» императора, который ста пятью годами ранее, проиграв туркам сражение при Манцикерте-Маназкерте, невольно приблизил наступление эры Крестовых походов западных христиан в Землю Обетования.
История подтвердила правоту автократора Мануила, и впрямь имевшего все основания сравнивать себя с бесталанным Романом Диогеном (хотя, в отличие от неудачника Диогена, Бог спас неудачника Мануила от ослепления, в наказание за свою военную слепоту — или, во всяком случае, близорукость). «С треском» проигранные ромеями сельджукам битвы при Манцикерте и при Мириокефале причинили «византийской» военной машине больший вред, чем все другие поражения в истории «Романии», приуготовав туркам (а вместе с ними — и Исламу) путь в Христианскую Малую Азию, а оттуда, со временем — и в Христианскую Европу (куда Ислам проник теперь и с востока, а не только с запада и с юга, как прежде).
Спустя четыре года, в 1180 году почил в Бозе василевс ромеев Мануил I Комнин, остававшийся, до самого мириокефальского разгрома, одним из наиболее блестящих представителей блестящей «византийской» истории, превратившийся, однако, после мириокефальской катастрофы, в «живую развалину», безнадежно сломленного жизненными невзгодами человека, принявшего незадолго до смерти монашеский постриг. С Мануилом I Комнином навек ушло величие «Романии», унесенное им с собою в могилу. Его наследие несло в себе семя распада.
Великодержавные амбиции Мануила, его непомерные расходы на армию, флот и внешнюю политику, истощили имперскую казну. Стремление энергичного василевса ромеев играть ведущую роль в общеевропейских делах себя не оправдало. Разработанная и мастерски претворяемая самодержцем Мануилом в жизнь система сдержек и противовесов в ближневосточном и переднеазиатском регионе потерпела крах при Мириокефале. В народных массах «Византии» ощутимо зрело недовольство. Константинопольские «греки» откровенно ненавидели «разных понаехавших» в «столицу мира» иноверцев-«латинян», привлекаемых императором Мануилом в мегаполис на Босфоре ради развития и расширения западносредиземноморской торговли. В одном только Царьграде к концу правления василевса-«западника» проживало не меньше шестидесяти тысяч иноземцев, в большинстве своем — итальянских купцов, усердно подрывших «греческую» торговлю и снимавших больше «пенок (или, по крайней мере, сливок) с молока», чем это нравилось их местным, «греческим» конкурентам. Оказавшаяся в изоляции, окруженная со всех сторон грозящими ей неизбежной гибелью врагами, лишенная союзников, «Романия» пребывала в несравненно худшем положении, чем при вступлении Мануила на прародительский престол.
Последствия происшедшего не заставили себя долго ждать. Внутренние трещины, успешно маскируемые — до поры-до времени! — блестящей внешней позолотой времен правления Мануила, разом проступили наружу. Необузданная, направленная, прежде всего, против двора и придворных, агрессия охватила неспокойную «столицу обитаемого мира», «Второй Рим» на Босфоре Фракийском, вызвав цепную реакцию страха и ужаса. «Византий» взбунтовался. Крышку с царьградского «котла» сорвало, и долго сдерживаемый железною рукою самодержца Мануила Комнина «пар» народного недовольства вырвался наружу.
10.«Царь римлян» Андроник Комнин
Преемник василевса Мануила, одиннадцатилетний Алексей II Комнин, развлекался детскими играми. Мальчик очень любил красивых и быстроногих лошадей. В остальном он пока еще ни на что не годился. Вместо него «Романией» правила императрица-мать Мария Антиохийская, по прозвищу «Чужачка», «Чужеземка» или «Чужестранка», никогда не признаваемая знатными константинопольскими родами равной себе. Поскольку же она не ощущала себя в силах в одиночку нести тяжкое бремя возложенной на нее Богом огромной ответственности, она отдала управление Восточной Римской империей в руки своего возлюбленного — протосеваста Алексея Комнина, племянника почившего в Бозе императора Мануила I. Протосеваст Алексей был не любим в народе за свои слишком тесные и крайне подозрительные связи с итальянскими купцами, «понаехавшими» во «Второй Рим» на Босфоре.
Поскольку императрица-мать также открыто отдавала предпочтение своим соплеменникам-«латинянам» и к тому же, нисколько не смущаясь снижением государственных доходов, на пару со своим фаворитом пускала деньги на ветер, в среде столичной высшей знати против «Чужеземки» сформировалась сильная и влиятельная «фронда», возглавляемая тезоименитой ей Марией — дочерью василевса Мануила I от его первого брака с Ириной-Бертой Зульцбахской «из рода Алеманов» (как писал Никита Хониат), и супругом Марии — кесарем Райнером, или Ренье, Монферратским. При поддержке широко разветвленного рода Комнинов «багрянородная» кесарисса организовала покушение на жизнь ненавистного протосеваста Алексия. Попытка покушения оказалась неудачной (тут бы надо было нанять «сеноеда»-«хашишина»!), Мария-младшая укрылась в царьградском Храма Святой Софии Премудрости Божией и мобилизовала оттуда приверженную Комнинам столичную чернь, вступившую в кровопролитные уличные бои с императорской гвардией.
Хотя эти бои закончились безрезультатно, они побудили императрицу-мать — «Чужачку» Марию Антиохийскую — попросить о помощи своего зятя — верного сына римско-католической Церкви короля Белу III Венгерского, мужа ее сводной сестры Агнессы, пополнив список своих «провинностей» перед латинофобской «старовизантийской» знатью еще одним «непростительным грехом».
Между тем другая, «порфирородная», Мария, бежала в Пафлагонию. Там беглая заговорщица-кесарисса сумела убедить отсиживавшегося, вдали от треволнений столичной жизни, в провинции Андроника Комнина, который пятнадцатью годами ранее вступил в «неподобающую связь» со вдовой королевой Феодорой Иерусалимской, но после расторжения этой предосудительной связи смог возвратить себе милость императора Мануила, в необходимости смены верховной власти в Константинополе. Андроник — профессиональный соблазнитель легковерных женщин — с готовностью согласился выступить в предложенной ему новой роли соблазнителя народных масс. Поддержанный местными военными поселенцами-стратиотами, их военачальниками-стратигами и другими пафлагонцами, недовольными засильем расплодившихся в Ромейской василии «латинян» (в том числе — и духовного звания), а также иерархами «греческой» Церкви, он выступил в поход на Константинополь, с ловкостью и умением прирожденного пропагандиста громогласно выдавая себя за спасителя Отечества. На подступах к Хризополю — малоазиатскому предместью «Нового Рима» на Босфоре — рать мятежника Андроника была уже настолько многочисленной и сильной, что на его сторону перешел также «непобедимый» императорский флот.
Переход ромейского флота на сторону новоявленного спасителя Отечества стал последней каплей. Успокоившаяся было, легковозбудимая константинопольская чернь (или, по-гречески, «охлос»), подзуживаемая агентами «старовизантийской партии», опять восстала, выпустила из тюрем заключенных, схватила ненавистного протосеваста Алексея, выжгла ему глаза и выдала ослепленного временщика-латинофила на расправу торжественно вступившему в «столицу мира» Андронику Комнину. Затем столичный «охлос», при профессиональной поддержке отборных войск Андроника, учинил ужасающую бойню в «латинских» кварталах Царьграда. Уцелела от резни лишь горстка итальянских купцов, успевших добраться до гавани и своевременно спастись по морю.
Закрепившись в «Новом Риме», триумфатор Андроник решил воспользоваться очередным в его жизни — бурной и переменчивой, словно полет летучей мыши -, «зигзагом удачи», чтобы, первым делом, избавиться от конкурентов. Он ликвидировал их всех по порядку. Сначала — ослепленного восставшими константинопольцами протосеваста Алексея Комнина, после него — «багрянородную» Марию и ее супруга — белокурого красавца-кесаря Райнера Монферратского (хотя именно этой «сладкой парочке» неблагодарный Андроник был обязан своим неожиданным взлетом к вершинам власти). Затем — императрицу-мать Марию Антиохийскую, задушенную (по приговору, который Андроник заставил подписать малолетнего василевса Алексея II Комнина), в темнице за тайные сношения «Чужачки» с королем Белой Венгерским (якобы во вред «Греческой» империи). И, наконец, для ровного счета — самого мальчика-императора Алексея II, любителя детских игр и красивых лошадей, вынужденного безжалостным узурпатором обречь на смерть собственную мать. Юного василевса-матереубийцу задушили тетивой от лука, после чего выбросили его бездыханное тело в море. Став, таким образом, единоличным правителем «Романии», новый василевс ромеев, а по-нашему — «царь римлян» — Андроник Комнин (которому на момент этих драматических событий уже давно перевалило за шестьдесят) в ноябре 1182 года сочетался браком с тринадцатилетней вдовой своего одиннадцатилетнего предшественника — только-только начавшей входить в возраст Агнессой, дочерью французского короля-крестоносца Людовика VII. Седина в бороду — бес в ребро!
Несмотря на совершенные им и по его указке жестокости, новый «царь римлян» Андроник Комнин — кровожадный зверь в образе человеческом типа шекспировского Ричарда III — вполне успешно занимался упорядочением государственных дел в доставшейся ему по воле неба «Романии». Он провел «чистку» невероятно разросшегося чиновничьего аппарата, обуздал произвол и коррупцию сборщиков налогов, восстановил закон и порядок в судах, с помощью «силовых структур» и палачей смирил своеволие и крутодушие знатных «византийских» родов, положил предел алчности вельмож-динатов и связал руки, тянувшиеся к чужому добру. Но, ратуя за справедливость, новоиспеченный император, похоже, перегнул палку и нажил себе слишком много врагов. В 1185 году норманны отняли у Андроника сначала Диррахий, а затем — и Фессалонику, после чего «царь римлян» сам пал жертвой бунта, организованного пожилым кузеном императора по имени Исаак Ангел по поручению обиженных «народолюбцем» Андроником константинопольских аристократов. Свергнутый бунтовщиками василевс ромеев Андроник погиб типично «византийской» смертью, подобно многочисленным жертвам, которые он имел на своей совести.
Клевреты Исаака Ангела схватили самодержца Андроника Комнина вместе с его юной супругой Агнессой и наложницей Мараптикой, в которую «царь римлян» был, по сообщению Никиты Хониата, безумно и страстно влюблен, и отдали низложенного автократора на растерзание толпе столичного простонародья, еще вчера пресмыкавшейся и ползавшей перед ним на брюхе. Предсмертные терзанья и мученья Андроника были описаны ромейским хронистом во всех своих красочных и ужасающих подробностях.
Одни «новоримляне» били своего вчерашнего императора палками по голове, другие забивали ему ноздри навозом, третьи пропитывали губки бычьей или человеческой мочой и выжимали их над лицом Андроника. Иные кололи его меж ребер вертелами, бесстыдно бросали в него камни и называли его бешеной собакой. Как говорится, поделом вору и мука! В конце концов, израненного и истерзанного Андроника, на чьем теле и живого места не осталось, привязав к спине облезлого и шелудивого верблюда, под издевательства, насмешки, улюлюканье и поношения, доставили на столичный ипподром, подвесили на лыковой веревке за ноги и стали крошить живьем на мелкие кусочки. А многогрешный страдалец лишь повторял слова евангельской «молитвы мытаря»: «Боже, буди милостив ко мне грешному». В итоге старый охотник за юбками, переживший так много тягот и страданий и под конец лишенный чернью своего срамного уда, которым закоренелый распутник так безудержно грешил при жизни, наконец испустил в мучениях свой беспокойный дух… Такие вот царили нравы в православной «Византии»…
11.Как Саладину развязали руки
Впрочем, куда больше, чем обстоятельства смерти «царя римлян» Андроника Комнина историка интересуют последствия его смерти. Исаак Ангел, преемник замученного «охлосом» тирана, интригана, лицемера, государственного изменника и спасителя Отечества, оказался крайне слабым правителем, под скипетром которого внутреннее разложение и распад «Романии», на короткий срок остановленные или хотя бы заторможенные его обремененным столькими прегрешениями предшественником, продолжились в ускоренном темпе. В правление этого первого представителя новой императорской династии Ангелов, сменившей династию Комнинов у кормила государственного корабля «Византии», безнадежно сбившегося с курса, Ромейская василия однозначно превратилась из великой во второстепенную державу.
Этот процесс снижения статуса «Восточной Римской империи» был ускорен событием исторического значения — женитьбой в 1186 году сына римско-германского императора Фридриха I Барбароссы — Генриха VI — на Констанции, наследной принцессе норманнского Сицилийского королевства.
Этот знаменательный брак окончательно превратил Священную Римскую империю под скипетром швабской династии (Гоген)штауфенов в средиземноморскую державу — политическую преемницу державы южноитальянских норманнов. В лице Священной Римской империи «Восточная Римская империя»-«Романия»-«Византия» утратила верную западную союзницу, на помощь которой Ромейская василия до тех пор всегда могла рассчитывать в своей отчаянной борьбе с сицилийско-норманнской державой, по праву считавшейся самым хорошо организованным государством Христианского Запада. Отныне «Византия» была вынуждена лихорадочно искать себе новых союзников. «Романии», теснимой сельджуками, оказывающими все возрастающее давление на «урумские» границы в Анатолии, не оставалось ничего другого, кроме улучшения своих отношений с Саладином.
Цена, которую ромеям пришлось бы заплатить за это улучшение, была им известна заранее, и «двоедушные, лживые греки» без колебаний заплатили ее, развязав Салах ад-Дину руки в его действиях против Иерусалимского королевства и других «латинских» государств, основанных «франкскими» крестоносцами в Святой Земле.
Так судьба вновь улыбнулась султану Египта и Сирии, которого она уже вознаградила за его неустанные труды на благо Ислама внезапной смертью короля Святого Града Амальрика и неизлечимым недугом его сына Балдуина IV. Новая расстановка сил однозначно играла на руку рыцарственному курду. Пробил великий час доблестного Айюбида.
12. «Орденский рыцарь-мусульманин»
Человек, разгромивший спустя несколько лет «франкское» королевство Иерусалимское, внешне не слишком-то отвечал расхожим представлениям о том, как должен выглядеть царственный великий полководец.
Пышным именем Аль-Малик ан-Насир Салах ад-Дунья ва-д-Дин Абу-ль-Музаффар Юсуф ибн Айюб ибн Шази аль Курди величали низкорослого, приземистого, гибкого, словно пружина, курда с бронзовым цветом лица. Одно время даже бытовало мнение, что он был одноглаз. Но это — фантазия чистой воды (в основе которой, возможно, лежало смешение Саладина с его дядей Ширкухом-Шерко, который действительно был одноглазым). Все сохранившиеся современные Саладину описания и миниатюры изображают его человеком с круглым лицом, черной бородой и двумя живыми, выразительными темными глазами. Тем не менее, благородство, в котором ему не отказывали даже его враги — «многобожники»-христиане — не было, так сказать, написано у него на лице.
Однако этому выдающемуся предводителю мусульманской, конницы курдского происхождения, чье имя «Салах ад-Дин» означает «Благочестие веры» (или «Честь веры»), несомненно, было предназначено навеки вписать несколько незабываемых страниц в великую хронику мировой истории. Вся его исполненная тягот и подвигов жизнь сурового воина ставит его в один ряд с наиболее видными современниками. Храбрый и мудрый, великодушный и справедливый, он был самым чистосердечным и, возможно, величайшим властителем арабского мира Ислама. Его земное существование было сплошной героической легендой.
Впрочем, мудрый и отважный мусульманин, оставивший столь яркий след во всемирной истории, обладал и завидным умением создавать творимой им истории и, тем самым, себе самому, как творцу этой истории, долгую, непреходящую посмертную славу. Он содержал при себе целую армию хронистов, самым точным и тщательным образом протоколировавших все его слова и дела, не забывая вычеркивать из памяти современников и потомков его промахи (от которых он, конечно, как и всякий смертный, не был застрахован), а его победы и триумфы — заносить на скрижали истории особо крупным шрифтом, золотыми буквами. Его секретарь — мударрис (профессор шариатского права) Баха (Беха) эд-Дин ибн Шаддад, к примеру, посвятил ему в своей хронике под названием «Султанские анекдоты и добродетели Юсуфа» почти тридцатистраничную хвалебную оду в прозе.
Хронист описывает своего господина и благодетеля прямо-таки как хрестоматийного святого, стоящего одной ногой в этом, посюстороннем, а другой — в ином, потустороннем мире, чуть ли не «ангелом во плоти». По его утверждению, Саладин вел поистине аскетический образ жизни. Он носил скромные, неброские одежды из простой шерстяной ткани, посвящал недолгие часы досуга радостям охоты и комнаты для учебных занятий, придерживаясь трех главных жизненных правил — бедности, скромности и полового воздержания (совсем как христианские монашествующие рыцари учрежденных «франками» в Святой Земле военно-духовных орденов). Как правоверный мусульманин, всегда — с Именем Бога на устах, он был грозен и суров к еретикам, материалистам и философам, но неизменно милостив к «маленьким людям», преклоняя ухо к их нуждам и заботам.
Завещанную пророком Мухаммедом всем своим правоверным последователям обязанность давать милостыню неимущим и обездоленным султан Египта и Сирии выполнял в такой степени, что после смерти оставил имущества на сумму всего в сорок семь дирхемов-драхм, да еще одну тирскую золотую монету — и все! Это бескорыстие и нищелюбие Саладина явно было особенно по сердцу столь усердно восхвалявшему султана-бессребреника хронисту, поскольку они явно шли на пользу самому хронисту. Очевидно справедливый, храбрый, чадолюбивый, великодушный и гостеприимный Саладин не оставлял своими щедротами и своих панегиристов, усердно служивших своими бойкими перьями-каламами прославлению и увековечению султанских добродетелей. Так, например, Баха эд-Дин был назначен султаном «кади аль-аскаром» (главным войсковым судьей), а со временем стал кади — судьей — Халеба-Алеппо.
Впрочем, эти восхваления характера султана, носящие скорее агиографический, чем биографический характер (аналогичные панегирики Саладину изложили на писчем материале –между прочим, в Мисре уже начиная с Х века писали на бумаге — также Имад эд-Дин, Ибн аль-Атир и другие), при ближайшем рассмотрении содержат так много данных и характеристик личности султана Мисра и Шама, что дают читателю довольно подробное представление о его становлении и жизненном пути.
Саладин, как уже говорилось выше, был сыном предводителя курдской конницы Наджм эд-Дина Эйюба (или Айюба) ибн Шади и родился в городе Тикрит, расположенном в верховьях реки Тигр, на территории современного Ирака; в этом же городе много столетий спустя родился иракский диктатор Саддам Хусейн, избравший своим образцом именно Саладина, освободившего Иерусалим (как, впрочем, и вавилонского царя Навуходоносора, Иерусалим разрушившего). Отец Саладина, соратник Зенги, дослужился при «Ржавом» до наместника Баальбека в Сирии, а при Нур эд-Дине — до наместника Дамаска, и, следовательно, был достаточно влиятелен и богат для того, чтобы дать сыну хорошее образование и воспитание. И потому Саладин большую часть своей юности провел в исламских духовных училищах, где высокообразованные наставники обучали его знанию Священного Корана, Сунны и другой мусульманской духовной литературы.
Напоенный с юных лет богословскими знаниями, религиозным рвением и пылом, возмужавший Саладин сменил духовное училище на военный стан. У лагерных костров привитые ему сызмальства набожность и благочестие слились с военным ремеслом, образовав сплав, превративший Саладина в чистейшее воплощение «орденского рыцаря-мусульманина». С тех пор Саладин жил в непоколебимой убежденности, что сам Бог Аллах предназначил ему роль возрождения воинственной энергии Ислама, создав тем самым предпосылки для возобновления «Священной войны» — «джихада»-«газавата» с «неверными» христианами.
13.Искусство побеждать без битв
Это непреодолимое стремление, если верить Баха эд-Дину, настолько овладело сердцем и всеми чувствами Саладина, что он не говорил и не заботился ни о чем ином, кроме оружия и воинов. Свое внимание он уделял лишь людям, говорившим о «Священной войне» и не устававшим призывать народ Ислама к участию в этой войне (перу самого Баха эд-Дин, кстати говоря, принадлежит сочинение под названием «Достоинства джихада»). Его конечной целью было не только изгнание христиан-«троебожников» из Святой Земли, но и восстановление в прежних границах древней единой исламской державы — Халифата — как выражения господства данного в откровении закона Единого Бога.
При осуществлении избранной им для себя жизненной задачи Саладин умело воспользовался «наработками» широкомасштабного движения исламского обновления, вызванного к жизни еще Нур эд-Дином своими призывами и своим примером. Однако Саладин оставался чужд как мистическому смиренному стремлению к Богопознанию, так и экстатическим попыткам слиться с Божеством. Хотя, бывало, он даже в ходе сражений требовал от своих секретарей громко зачитывать ему суры Священного Корана, его благочестие всегда сочеталось с подобающим «воину по жизни» холодным и трезвым здравомыслием.
Во всеоружии всего этого Саладин, хотя и был в большей степени тактиком, чем стратегом, довольно скоро вырос до уровня искусного военачальника, мастера всяческих уловок и военных хитростей, а затем — и до уровня самого успешного полководца своего времени, несомненно, знакомого с трактатами о военном искусстве своих предшественников. Возможно — и древнекитайского полководца Сун Цзы, утверждавшего, в частности, следующее:
«Одержать сто побед в ста битвах — это не вершина воинского искусства. Повергнуть врага без сражения — вот вершина.»
Отличавшийся выдающейся личной храбростью и готовностью, в случае необходимости, пойти на риск, он, тем не менее, в полной мере владел весьма полезным искусством побеждать врага без битв — пожалуй, наивысшей формой полководческого искусства. Такими победами он был обязан не в последнюю очередь свойственному ему пониманию психологии противника. Как ни один другой «магометанский» полководец, Саладин мог предугадывать реакции «франков» на любые его действия. И был прекрасно осведомлен обо всех «свычаях и обычаях» рыцарей Креста, внимательно и тщательно изучая их, прежде чем ударить — и крепко ударить! — по «многобожникам».
Значительную часть рати Саладина составляли конные лучники, вооруженные дальнобойными луками, чьи стрелы пробивали металлическую кольчужную и чешуйчатую броню. Именно конные лучники первыми шли в атаку на «франков» и тучами каленых стрел расстраивали их ряды. Что позволяло султану Египта и Сирии выискивать наиболее слабые места в боевом построении противника. Затем в атаку шла тяжелая конница, вооруженная копьями и мечами, начинавшая рукопашный бой. И только после этого в сражение посылались отряды пеших воинов, которым предстояло закончить разгром неприятельского войска.
Саладин блестяще владел тактическими приемами ведения войн на арабском Востоке. Главный удар его конные лучники наносили по неприятельским флангам. Он умело применял и такой тактический прием, как заманивание «многобожников» посредством притворного отступления в безводные, пустынные земли с целью истощить их силы, лишив источников воды.
Своих целей султан Мисра и Шама добивался с упорством и силой воли, вызывавшими восхищение уже у его современников. Впрочем, не только восхищение, но также смущение и страх, ибо со своими неприятелями Саладин обходился совершенно не сентиментально. Конечно, довольно распространенное в свое время утверждение, что он якобы приказал убить престарелого Нур эд-Дина, с чьей супругой поддерживал прелюбодейную связь, представляется недостоверным и маловероятным. Но доказано, что Саладин разыгрывал из себя преданного слугу своего благодетеля Нур эд-Дина (с течением времени все меньше доверявшего ему), засыпая его льстивыми письмами, полными уверений в нерушимой верности, чтобы усыпить подозрения стареющего властителя Сирии, вызванные методическим укреплением власти Саладина над Египтом.
Не подлежит сомнению и самоличное участие Салах ад-Дина в убийстве Шавара. Когда в том же самом году фатимидский халиф Египта двинул против Саладина (чересчур расхозяйничавшегося, на его взгляд, в Египте) свою лейб-гвардию (состоявшую по большей части из чернокожих нубийцев и суданцев). Саладин хладнокровно спалил жилые дома халифских «зинджей», вместе с проживавшими там женами и детьми лейб-гвардейцев. Главарей измаилитов-мусталитов, взбунтовавшихся в 1174 году против режима, установленного Саладином в Мисре, властный курд повелел распять. Да и сопротивление, оказанное ему, через несколько лет после подавления египетского бунта, сирийцами в Дамаске, Саладин подавил с холодной жестокостью силами своего образцово организованного полицейского аппарата.
«Орденский рыцарь-мусульманин» всегда действовал «без лишних сантиментов».
14.Благородные жесты как тактическое оружие
Нет, Саладин не был ни сентиментален, ни излишне чувствителен, хоть мударрис Баха эд-Дин и утверждает, что султан был склонен к меланхолии и часто бывал растроган до слез (кстати, слезный дар традиционно считался Христианской добродетелью). Его многократно восхваляемое в художественной литературе благородство, упомянутое и в «Божественной комедии» знаменитого флорентийца Данте Алигьери, и в знаменитой притче о трех перстнях, перешедшей со страниц «Декамерона» другого знаменитого флорентийца — Джованни Боккаччо — на страницы драмы «Натан Мудрый» не менее знаменитого гамбуржца Готгольда Эфраима Лессинга, было легендой, над созданием которой изрядно потрудился сам султан, вместе со своими литературными служителями. При ближайшем рассмотрении, нетрудно убедиться в том, что в действительности Саладин пришел к вершинам власти посредством хитрости, коварства и насилия, что он не раз учинял массовое избиение своих противников (когда его охватывал приступ безудержного гнева или когда жестокость представлялась ему необходимой с военной точки зрения).
Впрочем, Саладин, подобно другим великим полководцам и завоевателям, к примеру — Александру Македонскому, Юлию Цезарю или Наполеону Бонапарту — по мере необходимости использовал в качестве тактического оружия благородные жесты и проявления мягкости и милосердия — «милости к падшим» по отношению к своим противникам. Ибо прекрасно осознавал ценность хорошей репутации и доброй славы при ведении не только военной, но и политической борьбы. Поэтому он соблюдал заключенные им договоры и нарушал данное им слово лишь в случае, если это делал и его противник. В плане отношения к соблюдению договорного кодекса султан Мисра и Шама был, по сравнению с «франкскими» баронами, образцом надежности и верности своим обещаниям.
Иными словами, Саладин был, хотя и не лучше своих современников, но хитрее, гибче и расчетливей, чем они; он был столь же суровым и жестоким, но более изобретательным и более дальновидным. И потому он скрывал суровость и жестокость, с которой руководил подвластным ему государством (представлявшим собой, вполне в духе тех времен, «полуфеодальное семейное владение»), под шелковой вуалью, или чадрой, демонстративной справедливости и гибкой технологии контроля, показывая свои когти только сталкиваясь с сопротивлением. Короче говоря, он был политиком до кончиков ногтей, скрывавшим за популистскими, публицистически-эффективными жестами свою неукротимую, неумолимую энергию, свой безошибочный властный инстинкт и свою методично развиваемую им волю к власти, которым его «франкские» противники, кроме непотребства, страсти к наслаждениям и разбойничьей ментальности мало что могли противопоставить.
Кроме того, Саладину почти всегда везло. Все его враги умерли раньше него. Сначала — престарелый, набожный, благочестивый Зенгид Нур эд-Дин, до последнего дня своего земного существования с недоверием и подозрительностью наблюдавший за взлетом Саладина. Затем — король Иерусалима Амальрик, не уступавший Саладину в ловкости, коварстве и знании тактических тонкостей. Потом — василевс ромеев Мануил, чьего могущества хватало на то, чтобы ограничивать деятельность доблестного курда пределами Каира, Дамаска и Мосула. И, наконец — прокаженный монарх Святого Града Балдуин IV, несмотря на свой тяжкий недуг, упорно и решительно боровшийся за выживание Иерусалимского королевства.
После их переселения в лучший мир, Саладин, не считая Раймунда Триполийского, имел дело только с «нулями». С «нулями» и политическими любителями игры ва-банк, разбойниками и авантюристами, жившими только сегодняшним днем и не имевшими ни желания, ни возможности задуматься о завтрашнем. Путь к окончательному отвоеванию для «дар-аль-ислама» Сирии и Палестины был открыт.
15.Государственный переворот в Иерусалиме
Трагический финал, как в классических драмах, начался со вступления, чей замедляющий действие эффект еще раз ввел засевших в Земле Воплощения «франков» в заблуждение относительно степени угрожающей им опасности.
Графу Раймунду Триполитанскому удалось весной 1185 года путем долгих переговоров выторговать у султана Саладина перемирие сроком на четыре года. Конечно, мудрый курд дал молившему его о мире «франку» передышку не по доброте сердечной. Просто он был занят на других «фронтах». В Египте у него возникли серьезные осложнения с враждующими родственниками, в Мосуле взбунтовался его старый недруг — зенгидский эмир Из эд-Дин Масуд ибн Мавдуд. Следовательно, заключенное Саладином с Раймундом Трипольским перемирие шло на пользу не только теснимым мусульманами «франкам», но и их заклятому врагу.
Поначалу это перемирие строго соблюдалось — не в последнюю очередь потому, что Саладин во время своего военного похода на Мосул заболел, причем так тяжело, что на несколько месяцев совершенно утратил всякую боеспособность. Раймунд Триполийский использовал это время для обеспечения продовольственного снабжения королевства Иерусалимского с целью избежать грозившего ему голода, вызванного зимней засухой предыдущего года. К тому же Раймунд Триполитанский позаботился о ремонте фортификационных сооружений городов и крупных замков «Заморского королевства» и о пополнении их опустевших закромов и складов. Однако Раймунд не предпринял ничего против Сибиллы и Гвидо (на) Лузиньяна, выжидавших за надежными стенами Аскалона дальнейшего развития событий.
Насколько это оказалось роковым, стало ясно, когда в августе 1186 года в Акре угасла та искорка жизненной силы, которая еще теплилась в крайне болезненном с самого рождения пятом по счету Балдуине. Раймунд Трипольский и Жослен де Куртенэ, прочитавшие (первый — в качестве регента Иерусалимского королевства, второй — в качестве воспитателя) над усопшим девятилетним мальчиком заупокойные молитвы, сошлись во мнении, что теперь наипервейшая задача всех вельмож Иерусалима заключается в исполнении последней воли угасшего от проказы Балдуина IV. А именно — в обращении к римскому папе, римско-германскому императору, а также к королям Франции и Англии с просьбой вынести совместное решение по поводу престолонаследия, судьбы королевской короны Иерусалима.
Жослен взял на себя задачу перевезти бренные останки короля-мальчика Балдуина V из Акры в Иерусалим. Раймунд же отправился в Тиверию-Тивериаду, чтобы там обсудить с графами и баронами «Заморья» дальнейшие шаги.
Поступив таким образом, граф Триполи совершил огромную, непоправимую ошибку. Ибо сразу же выяснилось, насколько Раймунд недооценил лживость и низость «королевской партии». Едва граф Триполитанский покинул Акру, сеньор де Куртенэ, перепоручив доставку тела мертвого малолетнего короля в Иерусалим храмовникам-тамплиерам (чей магистр Жерар де Ридфор по-прежнему ненавидел Раймунда), провозгласил Сибиллу королевой Иерусалима. Одновременно Жослен договорился с Сибиллой и Гвидо (ном) Лузиньяном о торжественном захоронении останков Балдуина V в столице королевства. Кроме того, он занял верными ему войсками города-порты Бейрут и Тир.
Когда Раймунд Трипольский узнал об этих событиях, для массированного вмешательства в их ход с его стороны было уже слишком поздно. Сил у него хватило лишь на «бумажную демонстрацию», Созванный по его инициативе в Наблусе Верховный, или Высокий, суд (La Haute Court)– своего рода парламент королевства Иерусалимского — направил в Иерусалим двух монахов с поручением потребовать строгого выполнения завещания короля Балдуина IV, что, однако было лишь бессильным жестом перед лицом свершившихся фактов. Ибо все порты «Заморского королевства» уже находились в руках противной стороны. А Райнальд де Шатийон, магистр тамплиеров Жерар де Ридфор, патриарх Иерусалимский Ираклий и население Иерусалима уже поддержали и одобрили восшествие Сибиллы на престол (то есть, фактически — мастерски инсценированный государственный переворот).
Увенчание Сибиллы королевской короной Иерусалима также прошла без помех, хотя и келейно. Согласно «Истории Ираклия» патриарх Иерусалима сначала возложил корону на главу «графини Яффы». Затем он сказал ей: «Госпожа, Вы — женщина. Было бы хорошо и правильно, если бы Вы имели кого-то, кто помог бы Вам править королевством — и если бы это был мужчина». Затем патриарх передал ей вторую корону и продолжил: «Возьмите ее и дайте ее тому мужчине, который должен помочь Вам править страной, и который умеет править». Сибилла сделала все по слову патриарха Святого Града и возложила вторую корону на голову своего супруга Гвидо (на) Лузиньяна.
Вот так маленький смазливый и никчемный пройдоха Лузиньян стал последним «франкским» королем Иерусалима.
Заседавший в Наблусе Верховный суд ответил на это открытое и вопиющее нарушение завещания короля Балдуина IV избранием (фактически — назначением) «антикороля». Однако Раймунду Триполитанскому на этот раз не повезло. Хотя избранный им конкурент «сладкой парочки» Сибилла-Гвидо (н) — граф Онфруа Торонский — будучи супругом королевичны Иерусалимской Изабеллы, имел те же права на престол Иерусалима, что и проходимец Лузиньян, у него не было ни малейшего желания вступать в борьбу за королевскую корону Иерусалима, сопряженную со столь многими опасностями, тяготами, соблазнами и искушениями. И потому граф Онфруа, сразу же после своего избрания «контркоролем» Святого Града, ускакал в Иерусалим и перешел на сторону враждебной партии, милостиво даровавшей прощение этому морально и физически ни на что не годному, отличавшемуся женственной внешностью, столь же женственными манерами и трусливому «антикоролю».
Так был окончательно решен вопрос иерусалимского престолонаследия. Один за другим «франкские» бароны «Заморского» королевства верноподданнически преклоняли свои колена перед коронованной парой. Впрочем, не слишком расположенные к Сибилле «латинские» хронисты упомянули и два исключения. Старый граф Балдуин Ибелинский уехал в Антиохию, где князь Боэмунд III принял его с распростертыми объятиями и даровал ему весьма доходный лен. А глубоко разочарованный граф Раймунд Трипольский, пребывавший в самом мрачном расположении духа, отбыл в свои галилейские владения, откуда вступил в тайные сношения с Саладином, очевидно, теша себя несбыточной надеждой, что султан проложит ему дорогу в Иерусалим и в дальнейшем изъявит готовность заключить с христианами мир. Как же он ошибался!
Хитрый курд, выздоровевший, наконец, после своей долгой болезни, в должной мере воспользовался предоставившейся ему возможностью деморализовать своих противников своими постоянными переговорами с Раймундом Триполитанским. Тем не менее, он и в 1186 году пребывал в выжидательной позиции, не проявляя особой активности. Пока, наконец, Райнальд де Шатийон не дал султану необходимый тому, долгожданный повод к возобновлению войны. Сеньор Заиорданья — если верить Ибн аль-Асиру — один из самых могущественных и злонамеренных «франков» — в конце года вновь напал на «сарацинский» караван, шедший из Дамаска в аль-Кахиру, перебил его охрану, захватил немало ценных грузов, оружия и вьючных животных, а также взял немало пленных, которых бросил в темницу в ожидании выкупа.
Когда Саладин, действуя все еще дипломатическими средствами, потребовал от «франкского дьявола» немедленного прекращение творимого тем «беспредела» и компенсации причиненного им ущерба, Шатийон в издевательской манере отослал посланцев султана восвояси. Столь же высокомерно и отрицательно «безбашенный» Райнальд отреагировал и на аналогичное требования короля Гвидо (на) Лузиньяна.
И тогда Саладин якобы поклялся бородой пророка своими собственными руками убить злодея, как только тот окажется в его власти. Султан начал усиленно вооружаться и готовиться к выступлению в 1187 году в новый — решающий — поход на «троебожников». По-прежнему обмениваясь посланцами и письмами с Раймундом Триполитанским (и, вероятно, также с Боэмундом Антиохийским), Салах ад-Дин к началу лета 1187 года собрал превеликую рать, превосходившую своей численностью, блеском и боевым духом все предыдущие мусульманские армии. Ее численность составляла не меньше тридцати тысяч «гази» — «воинов за веру» -, если не больше.
Даже критически настроенные историки ставят красавчику Гвидо (ну) Лузиньяну в заслугу то, что он заметил надвигающуюся на Иерусалим угрозу и также постарался мобилизовать все имевшиеся в его распоряжении резервы. В последний момент король Гвидо (н) ухитрился даже примириться с Раймундом Триполийским, еще в марте 1187 года дозволившим сыну Саладина — Аль-Афдалю Али — пройти во главе «сарацинского» разведывательного отряда через территорию подконтрольной Раймунду Галилеи. Оба «франкских» государя сумели выставить против тридцатитысячного войска Салах ад-Дина сильную рать в составе тысячи двухсот рыцарей, четырех тысяч легких конников и конных лучников-туркопулов, а также десяти тысяч пеших воинов. Гвид (он) Иерусалимский и Раймунд Триполитанский стянули объединили свои силы под Акрой, чтобы двинуться оттуда навстречу преисполненному духа «джихадизма» грозному «аскару» Саладина, уже пересекшему к описываемому времени границу Галилеи.
16.От Акры до Сефории
О последующих кровавых, драматических, трагических днях мы проинформированы наиточнейшим образом, во всех деталях. Сэр Стивен Рансимен в приложении второй книги своей трехтомной истории Крестовых походов приводит более дюжины источников, содержащих описание этих событий, включая девять «латино-франкских» хроник. Михаил Сириец — достоверный добросовестный историк — и его земляк Бар Эбрай, или Бар Гебрай, также подробно описали «Канны» рыцарей Креста — битву «у рогов Хиттина».
И все же, наиболее впечатляющими и детальными описаниями этого побоища, рокового для «франков» и их Иерусалимского королевства, мы обязаны не христианским, а мусульманским арабским хронистам, на все лады прославлявшим великую победу, одержанную султаном Саладином над крестоносцами. Особенно восторженно воспевал эту «славную викторию» вышеупомянутый секретарь султана по имени Имад ад-Дин, с образчиками красочного, причудливого, замысловатого, витиеватого стиля которого автор настоящего правдивого повествования уже имел честь и удовольствие ознакомить уважаемых читателей, описывая прибытие к Акру корабля с тремя сотнями «франкских» блудниц на борту.
Тексты всех этих хронистов вместе взятых содержат почти поминутное описание важнейших моментов эпохальной битвы — хиттинской трагедии, хотя и не снимают ряда вопросов, связанных с ее подробностями.
1 июля 1187 года «аскар» Саладина форсировал у Сеннабры реку Иордан. Известие о его успешной переправе было в тот же день получено в Акре и сразу же доведено ло сведения спешно созванного военного совета. Король Иерусалимский Гвидо (н) де Лузиньян, как обычно, нерешительный и неуверенный в себе, попросил совета у своих вассалов — графов и баронов «Утремера».
Граф Раймунд Триполитанский проявил себя сторонником тактики сдерживания. Он предложил по возможности стремиться избежать фронтального столкновения с многочисленным «аскаром» Саладина, пытаясь, вместо этого, дождаться истощения его резервов (которое, с учетом иссушенного солнцем, безводного театра военных действий, должно было наступить довольно скоро), Оппонентами Раймунда выступили «франкский дьявол» Райнальд Шатийонский и магистр тамплиеров Жерар де Ридфор, осыпавшие сеньора Триполи и Галилеи горькими упреками и колкими насмешками, обвиняя его в трусости и даже измене. Король Гвидо (н) де Лузиньян, всегда дававший убедить себя тому, кто говорил последним, присоединился к «партии активных действий» и отдал приказ идти навстречу «сарацинам».
Расстояние от Акры до Сефории, пройденное объединенной «франкской» ратью на следующий день (дело было в четверг), по воздуху составляет около двадцати пяти километров. Вроде бы, не слишком много. Но узкие, тянувшиеся вдоль гор и на многих участках извивающиеся, как змеи, тропки, часто позволявшие пройти только одному человеку, до предела подорвали силы и боевой дух рыцарей Креста. Тяжело дыша и обливаясь потом, со стонами и проклятьями, тащились они в своей раскаленной кольчужной броне через безлесную, лишенную тени, местность, пышущую жаром, словно вулканическая лава.
Крестоносцы сделали привал в Сефории — исторической столице Галилеи, где в эпоху крестоносцев располагался гарнизон. На господствующей над городом высоте стояло укрепление, сохранившееся по сей день, и церковь, посвящённая святым Иоакиму и Анне — родителям Пресвятой Богородицы Девы Марии. В Сефории «ратники Христовы» были наконец вознаграждены за перенесенные ими тяготы марша по изнурительному солнцепеку. Там росли тенистые деревья и кусты, имелись зеленые пастбища для лошадей и вдоволь воды — как для двуногих, так и для четвероногих.
Под вечер гонец доставил в Сефорию тревожное известие: в этот день Саладин захватил принадлежавший графу Триполийскому город Тиверию-Тивериаду на берегу Генисаретского озера, или Галилейского моря, окружив супругу Раймунда Эшиву с небольшим гарнизоном в городской цитадели. Тем не менее, граф Триполитанский вторично призвал короля не продолжать марш. Раймунд сухо заявил, что, даже если его супруга будет взята «сарацинами» в плен, он ее выкупит. К тому же он достаточно богат для того, чтобы восстановить тивериадскую цитадель, если ее разрушат «агаряне». Продолжать же явно самоубийственный марш под беспощадным летним солнцем — чистое безумие. Лучше ненадолго потерять Тиверию, чем навсегда утратить королевство Иерусалимское.
Разумные, обоснованные и соответствовавшие сложившейся ситуации доводы графа Раймунда Трипольского показались достаточно убедительными «франкским» сеньорам, решившим остаться в Сефории. С ними согласился и король Гвидо (н). Раймунд уже тешил себя надеждой, что ему удалось не допустить наихудшего варианта развития событий.
Как оказалось, сеньор Триполи и Галилеи рано радовался. Вскоре после наступления полуночи магистр храмовников Жерар де Ридфор — давний и непримиримый враг Раймунда — вошел в королевский шатер и пригрозил королю, что его орденские рыцари покинут ряды «франкского» войска в случае, если только что принятое, под влиянием Раймунда, позорное решение не будет отменено, а марш — продолжен. И ничтожный «живчик» Гвидо — неопытный в военном деле, глупый как пробка и не способный думать наперед, в очередной раз дал себя переубедить, не понимая, что сам изрекает смертный приговор своему воинству и королевству.
Король отдал приказ наутро продолжать мучительный для крестоносцев марш навстречу «аскару» Саладина, сделав как раз то, на что надеялся его противник. Ибо Саладин, по утверждению Ибн аль-Атира, напал на Тиверию лишь для того, чтобы вынудить «франков» сняться с лагеря.
17.Привал у «рогов Хиттина»
И дальновидному султану удалось их выманить. В пятницу, 3 июля, «франки» продолжили свой многотрудный марш из Сефории на северо-восток по выжженной и голой местности. Тот день был жарче предыдущих дней, к тому же царило полное безветрие. Горизонт был затянут пылью и испарениями. И нигде не было ни капли воды. Все колодцы и источники пересохли. Только солнце Востока — палящее, жгучее, свирепое и беспощадное «белое солнце пустыни». Пожухшая, пожелтелая трава и высохшие от зноя кустарники под ярко-синим небом. Иссохшая земля, растрескавшаяся и полопавшаяся от лютого зноя. Падающие от солнечных ударов кони и предельно утомленные, невероятно усталые ратники, почти не способные защищаться от смертоносных стрел налетающих, словно самум пустыни, стремительных мусульманских «всадников ниоткуда». «Франки» поистине попали в «ад земной», ад без конца и без края…
После полудня слепо тащившаяся навстречу гибели «Христова рать» достигла высушенного солнцем плато, над которым возвышались, подобно полушариям, два круглых холма высотой около тридцати метров каждый, именуемые «рогами Хиттина (Хаттина)». За ними начинался спуск к селению Хиттин, миновав которое, можно было добраться до Генисаретского озера. В Хиттине было много источников, колодцев и зеленых насаждений, воды Галилейского моря блестели и переливались под солнечными лучами и призывно манили к себе сквозь клубы и тучи пыли, указывавшие на приближение «аскара» Саладина.
В тот день измученные до предела «ратники Христовы» прошли больше двадцати пяти километров. И тут ни кто иной, как всегда первыми рвавшиеся в бой с «неверными» храмовники (возглавляемые своим гроссмейстером Жераром де Ридфором, чудом спасшимся после недавнего разгрома передовой рати тамплиеров и госпитальеров в «авангардном» бою с превосходящими силами «сарацин» под Крессоном) вдруг наотрез отказались идти дальше — вопреки совету некоторых «франкских» сеньоров, готовых поставить все на карту и прорваться к спасительному озеру, до которого оставалось идти всего только семь километров. Послушав тамплиеров, маленький, неразумный король Гвидо (н) де Лузиньян приказал располагаться на привал. «Да смилуется над нами Бог!» — якобы воскликнул граф Раймунд — «Иначе все мы станем добычей дьявола, а королевство Иерусалимское погибнет!»…
Уже наступивший вечер показал, насколько верным был этот мрачный прогноз сеньора Триполи и Галилеи. Сбитая с пути истинного, доведенная до отчаянного положения, «франкская» рать расположилась на привал вокруг пересохшего водоема между двумя «рогами», посреди рокового плато. Перед загнавшими себя самих в ловушку «латинянами» маячил призрак неизбежного поражения. Мусульмане же, если верить Ибн аль-Асиру, уже вдыхали воздух победы и торжества. Они — еще до битвы — уже во весь голос распевали победные песни, возносили хвалу Аллаху и Его пророку, ободряя друг друга на великие свершения и подвиги. Ночью они развели в округе множество костров, и поднявшийся к вечеру ветер понес едкий, удушающий дым от горящих кустарников в сторону и без того страдавших от жажды и горячечных галлюцинаций «ратников Христовых».
Саладину (к чьему «аскару», если верить патриарху восточнокатолической маронитской Церкви Истифану ад-Дувайхи, присоединился и вооруженный контингент сирийских «сеноедов»-«хашишинов) оказалось совсем нетрудно за эти часы полностью окружить „латинский“ стан.
18.Вода и кровь в шатре Салах ад-Дина
Тревожная ночь, не принесшая прохлады, уступила место дню, душному и жаркому уже в самые ранние утренние часы. Затрудняющие дыхание тучи дыма от горящего кустарника все еще заполняли низину у подножия «рогов Хиттина». Воздух был застлан мутной пеленой. Близились «Канны» крестоносной рати.
В соответствии с планом, разработанным султаном Саладином, с первыми лучами солнца мусульманские стрелки из лука, подобные тучам саранчи, осыпали истомленных «франков» ливнем смертоносных стрел. Христианская пехота, подгоняемая надеждой добраться до воды, ответила на этот обстрел яростной атакой. Однако, поскольку пехотинцы бросились в бой самостоятельно, без поддержки конницы, их атака вскоре застопорилась. «Сарацины» загнали неприятельских «пешцев» на холм, где и расправились с ними.
Уже эта первая предпринятая «франками» попытка вырваться из окружения напоминала скорее горячечную реакцию, чем военную операцию. Да и все последующие, беспорядочные и лихорадочные, попытки «латинян» вырваться из «кольца смерти» наглядно продемонстрировали мусульманам отсутствие у «многобожников» военного руководства. Сопротивление Христианского воинства ослабевало с каждым часом.
К полудню граф Раймунд III Триполитанский решился идти на прорыв. По старому доброму «франкскому» способу, он во главе своих благородных сеньоров атаковал «неверных» конной массой. В ответ мусульмане совершили странный и неожиданный маневр, о смысле которого до сих пор спорят историки. «Агаряне» открыли фронт, расступились, впустили Раймунда «и иже с ним» в образовавшийся проход — и снова сомкнули за ними ряды. Было ли это тактическим приемом — или следствием предварительного сговора между графом Раймундом и султаном Саладином? Вынудили ли «сарацины» атаковавшего их Раймунда нанести удар в пустоту — или сознательно открыли графу Трипольскому дорогу к бегству? Был ли все-таки граф Раймунд изменником (в чем его подозревают христианские хронисты и что отрицают хронисты мусульманские)?
Как бы то ни было, Раймунд Триполитанский «со товарищи», прорвавшийся сквозь расступившийся, как воды Чермного моря — между пророком Моисеем «со товарищи», строй «агарян» и не преследуемый «измаильтянами», умчался прочь целым и невредимым. Возвратиться на поле битвы — выручать своих — он даже не подумал, а отправился прямым ходом к себе в Триполи. Странным образом, прорваться, подобно Раймунду, сквозь «сарацинские» ряды и благополучно улизнуть с поля сражения удалось и другим приверженцам «партии старожитных семейств» — Бальяну Ибелинскому и Рейно Сидонскому «и иже с ними».
После их бегства мусульмане продолжали методично, шаг за шагом, все туже стягивать кольцо окружения вокруг остальной части «Христова воинства», никому не давая пощады. К вечеру жертвой мусульманского гнева стали епископ Акрский и Святой Истинный Крест (окончательно исчезнувший с тех пор из мировой истории). После чего и те «франкские» рыцари, что до тех пор мужественно сопротивлялись врагам, накатывавшимся на них, словно бурные морские волны, уверились в своей смерти и гибели. Едва способные держаться на ногах, они капитулировали. Так сложили оружие король Гвидо (н) и его брат Амальрик-Амори, Райнальд де Шатийон и магистр храмовников Жерар де Ридфор (хотя храмовникам складывать оружие перед врагом вообще не полагалось), маркиз Монферратский, графы Онфруа Торонский и Гуго (н) Джебайльский и с ними, согласно Ибн аль-Атиру, еще полтораста храбрейших и знаменитейших рыцарей.
Заключительным аккордом Хиттинской катастрофы стало «знаковое» событие, не обходимое вниманием ни одним автором, описывающим историю Крестовых походов. Саладин, султан-победитель, принял сложивших оружие предводителей «троебожников» в своем шатре. Разбитого короля Гвидо (на) доблестный курд пригласил занять место рядом с собой. Заметив, что побежденный монарх «латинян» умирает от жажды, рыцарственный султан повелел подать ему кубок розовой воды, охлажденной снегом, доставленным с горы Хермон. Король Святого Града, хоть и недалекий, но благовоспитанный, отпив большой глоток из кубка с освежающим напитком, передал его стоявшему рядом с ним Райнальду Шатийонскому. Тот тоже отпил глоток из кубка. Однако, прежде чем Рено отнял кубок от губ, Саладин через толмача обратил всеобщее внимание на то, что кубок передал сеньору Заиорданья не он, султан Мисра и Шама, а король Аль-Кудса, так что нечестивец Райнальд воспользовался гостеприимством Гвидо (на), а не Саладина.
«Этот проклятый» — сказал Саладин, указав на Райнальда — «не мой гость, он отпил из кубка без моего позволения, он не пребывает под моей защитой, и потому я не обязан сохранить ему жизнь».
После чего султан Мисра и Шама, неторопливо перечислив, вслух все злодеяния и преступления, совершенные сеньором де Шатийоном против правоверных в Сирии и Палестине, поднялся со своего места, обнажил свой меч и громогласно объявил:
«Я дважды поклялся убить его — первый раз, когда он собирался напасть на Мекку и Медину, во второй раз — когда он вероломно напал на мирный караван».
Ударом меча Саладин нанес знатному «латинскому» разбойнику с большой дороги глубокую рану в плечо.
Завершение казни «франкского дьявола» султан Мисра и Шама, согласно сообщению Имад эд-Дина, предоставил своим слугам. Когда те, по окончании экзекуции, выволокли труп обезглавленного Райнальда за ноги из султанского шатра, Салах ад-Дин в самых ласковых выражениях заверил трепещущего в недостойном рыцаря Христова и монарха страхе короля Иерусалима в том, что его жизни, как и жизни сеньоров его свиты, ничего не угрожает. Как ни странно, он пощадил и Великого магистра тамплиеров де Ридфора.
19.Оргия убийств в Тивериаде
На следующий день — в воскресенье 5 июля 1187 года по Христианскому летоисчислению, пала городская цитадель уже взятой мусульманами Тиверии-Тивериады. Саладин не упустил возможности еще раз проявить самые благородные свойства своей натуры мусульманского «фариса»-рыцаря. Он дал беспрепятственно уйти сдавшей ему цитадель графине Триполитанской Эшиве, супруге спасшегося удивительным образом из хиттинской мясорубки графа Раймунда, вкупе с ее служанками, слугами и багажом, дав им даже то ли конвой, то ли эскорт, доставивший их в целости и сохранности до Триполи, где графиня воссоединилась с своим супругом (поразительно точно предугадавшим подобный ход событий).
А вот еще через день, в понедельник, султан устроил публичную «молодецкую потеху», смущающую его апологетов и почитателей по сей день. Потребовав за каждого пленного христианина выкуп в пятьдесят динаров (огромную цену, поскольку в описываемое время рыночная цена одного невольника составляла всего лишь около трех динаров!), он сам «выкупил» на собственные средства несколько сотен «троебожников» и приказал их публично обезглавить. С этой целью он выстроил свои войска, как на парад. При кровавой «потехе» присутствовали и эмиры Саладина, стоя в два ряда по стойке «смирно».
В свите Саладина, по сообщению его секретаря Имад эд-Дина — очевидца учиненной победителем массовой экзекуции — было немало мусульманских ученых-улемов и мистиков-суфиев, а также иных благочестивых мужей и аскетов. Эти мужи веры и науки также изъявили желание принять участие в оргии убийств, на что победоносный полководец милостиво дал им свое соизволение. И дервиши, писцы и «книжные черви» Саладина, заручившись согласием султана, засучив рукава, взялись за мечи руками, более привычными к перьям-каламам.
Среди них и впрямь нашлись прирожденные, одаренные палачи, наносившие точные и меткие удары, вызывая шумное одобрение зрителей. Другие же, которым Аллах и природа отказали в необходимых духовных и телесных силах, продемонстрировали свою слабость и неловкость. Они наносили неточные удары, вызывая у зрителей кровавого представления насмешки и издевки. Султан, присутствовавший при происходящем, наблюдал за бойней с радостным лицом (о чем не позабыл упомянуть Имад эд-Дин), в то время как обреченные на заклание рыцари (большинство казнимых составляли храмовники, которых Саладин ненавидел, как и вообще Христианских монашествующих рыцарей, именуемых в мусульманской среде «ифрирами» — от французского слова «фрер», «frere», сиречь «брат» — так обращались друг к другу члены военно-духовных орденов «Утремера»), наоборот, бросали вокруг себя мрачные взгляды.
Эта мрачная сцена послужила заключительным аккордом к проигранной «франками» — через восемьдесят восемь лет после освобождения участниками Первого Крестового похода Иерусалима от ига «агарян» — битве «у рогов Хиттина». Через год после бойни другой мусульманский хронист — Ибн аль-Атир -, посетил поле битвы, все еще усыпанное останками христианских ратоборцев. Они были видны еще издалека, хотя немало их было уже смыто водными потоками или растащено дикими зверями.
Королевство Иерусалимское, «Заморское королевство», королевство Христово, царство Самого Бога Сына, ко времени посещения поля хиттинского побоища Ибн аль-Атиром давно уже ушло в прошлое.
РАЗДЕЛ IV.
ЖИТЬЕ-БЫТЬЕ В «ЗАМОРСКОМ КОРОЛЕВСТВЕ»
На заметку уважаемым читателям.
Крушение «заморского» Королевства Иерусалимского, естественно, нуждается в объяснении. Ошибки, допущенные никчемным, бесталанным королем, нехватка опытных руководителей, распри в штаб-квартире рати крестоносцев — все эти факторы, конечно же, способствовали бесславному падению «Заморья». Однако был ли у этого «королевства Христова»вообще шанс на выживание в окружении враждебного ему мира Ислама? Автор настоящего правдивого повествования взял на себя смелость попытаться дать ответ на этот вопрос в трех следующих главах, содержащих описание внутренней жизни этого диковинного государства. В первой главе автор попытался дать уважаемым читателям представление о его этнических, социальных и правовых структурах — материал достаточно сухой, на первый взгляд, но в то же время полный всякого рода нюансов, странностей, парадоксов. Так, например, воители Христовы открыли для себя в Святой Земле увлекательный мир юриспруденции, овладев нелегким и утонченным искусством толкования, перетолковывания и искажения законов. Король Иерусалимский — помазанник Божий — теоретически был самым могущественным человеком во вверенном ему Богом государстве, но практически лишь «первым среди равных», полностью зависевшим от согласия и поддержки самых знатных и могущественных из своих ленников-вассалов. Да и знаменитые духовно-рыцарские ордены использовали свое могущество и богатство не только во благо Иерусалима, постоянно стремясь подорвать позиции королевской, государственной власти. Поэтому автор счел необходимым посвятить этим братствам монашествующих рыцарей Святой Земли отдельную главу, использовав данную возможность и для освещения их внутреннего устройства. И, наконец, в третьей главе описана встреча крестоносцев (и их многочисленных союзников и попутчиков) с миром Востока. Эта встреча, как бы ее ни оценивать, дает живую и красочную картину столкновения и взаимообогащения двух миров, среди действующих лиц которого уважаемый читатель встретит не только западных рыцарей, но и восточных дам, метисов-полукровок и туземцев, купцов и торговцев, пилигримов и пришельцев сомнительного происхождения, массы черни, бесчисленных искателей приключений, уголовников, блудниц, мошенников и темных дельцов, причем все они, как выясняется при ближайшем рассмотрении, в ходе беспристрастного анализа, были — не на словах, а на деле! — куда больше заинтересованы в своем личном обогащении, чем в защите Христианских святынь Земли Воплощения. Данное обстоятельство также объясняет непрочность и эфемерность Иерусалимского королевства. Что бы кто ни понимал под «крестоносным духом» — в год хиттинской катастрофы от него, похоже, не осталось ровным счетом ничего.
Глава десятая.
«ЛАТИНЯНЕ» В «УТРЕМЕРЕ»
Король, аристократия и Церковь — Судебно-правовые и социальные структуры «паломнического государства».
Двести рыцарей во враждебном окружении — Триста километров побережья — Королевские домены, лены, города -Верховный Суд и другие юридические учреждения — Королевские монополии — Коронация в Храме Гроба Господня — Хроническая нехватка денег — бич Священного королевства — «Мне нет до Вас дела» — «Музей истории Церкви под открытым небом» — Рыцари и сержанты, орденские братья и паломники — «Каинова печать» государств, основанных крестоносцами
1.Двести рыцарей во враждебном окружении
Начало было очень скромным, если не сказать — прямо-таки жалким, постоянным искушением Господа Бога. Первые крестоносцы то и дело задавались вопросом, не лучше ли уйти из Святого Града, только что освобожденного ими из-под власти «агарян», и отдать себя на волю Бога, столь непомерно, дерзновенно искушаемого ими.
После того, как на Рождество Христово 1099 года многочисленные христианские паломники еще раз наполнили стены Иерусалима своей активностью, своими страстями и своим благочестием, начался великий Исход «вооруженных пилигримов». Большинство из немногих, переживших операцию «Освобождение Гроба Господня», или операцию «Царь Небесный», исполнив свой крестоносный обет и поклонившись святыням Земли Воплощения, вернулось на свой родной Христианский Запад. Через несколько месяцев после «исторжения Святого Града из-под власти амаликитян» не более двух сотен рыцарей изъявили готовность защищать завоевания «паломнической рати» в Иерусалиме с прилегающими землями. В 1100 году даже «железный» Готфрид Бульонский, Заступник Гроба Господня, согласно некоторым источникам, подумывал об уходе из вверенного ему Богом и руководством рати «пилигримов» Иерусалима, ибо считал задачу удержания Святого Града совершенно безнадежной.
Спасение пришло с венецианским флотом, неожиданно прибывшим в Иоппию-Яффу и доставившим, кроме срочно необходимого крестоносцам провианта, еще и столь же необходимые им подкрепления. Спустя два месяца Святую Землю поразило моровое поветрие — эпидемия, объясняемая «латинскими» хронистами злонамеренным отравлением колодцев «агарянами» (хотя, скорее всего, источником заразы послужили многочисленные непогребенные трупы жертв резни, сопровождавшей «исторжение Святой Земли из-под власти неверных»). Новая эпидемия, вспыхнувшая летом 1101 года и поразившая прежде всего новоприбывших христианских «пилигримов», приводила к трехстам смертям ежедневно.
Положение дополнительно осложнялось тем, что в ходе военных действий погибло немало единственных естественных союзников западнохристианских крестоносцев из числа местного Христианского населения Обетованной Земли. В сельской местности большинство по-прежнему составляли мусульмане, таившие, под маской внешней покорности, в своих сердцах, чувство неутоленной мести интервентам-«троебожникам».
Западнохристианские «ратники Христовы», решившиеся, несмотря на все эти неблагоприятные факторы, остаться в Земле Воплощения и защищать свои завоевания, оказались в ситуации, в которой даже профессиональным рыцарям удачи было бы, прямо скажем, нелегко надеяться на продолжительное везение. Новые хозяева Земли Обетования ощущали свое безнадежное одиночество перед лицом бесчисленных проблем, для решения которых требовались не только мужество и упование на Бога, но и как можно больше сил и средств, как можно больше подкреплений.
Прошло не меньше десяти лет (а может быть, и больше), прежде чем в «Заморском королевстве» крестоносцев был наведен кое-какой порядок. В течение этого времени «ратники Христовы» были постоянно вовлечены в боевые действия, в «игру мускулами», зализывание ран и вознесение молитв с надеждой на дальнейшие проявления милости Божьей. Поэтому «заморское» государство, все же созданное ими, вопреки всему, было поначалу не более чем импровизацией, предназначенной, прежде всего, для войны и подчиненной «кутюмам» — определенным «свычаям и обычаям», перенесенным крестоносцами в «Левант» из родного «Франкистана». Хотя оно в той или иной мере, местами, использовало и реликты-пережитки местного управления, но все же лишь очень отдаленно напоминало государство (особенно в современном смысле слова).
2.Триста километров побережья
В географическом плане это квазигосударственное образование было достаточно протяженным. Одно только королевство Иерусалимское простиралось от Айлы на Красном море до Газы и Бейрута на восточном побережье моря Средиземного. Общая площадь четырех основанных крестоносцами в Святой Земле государств — королевства Иерусалимского, графства Эдессы, княжества Антиохии и графства Триполи — включала территорию современных Израиля, части современного Египта, Заиорданье (современную Иорданию), Сирию, Ливан (Келесирию), часть современных Турции и Ирака.
Все «латинские» хронисты эпохи «вооруженных паломничеств» восхваляют перечисленные выше «левантийские» земли за их красоту и плодородие. Если верить их исполненным благочестивого энтузиазма сообщениям, предметом особенного и постоянного благоволения крестоносцев служило, в первую очередь, живописное средиземноморское побережье Земли Обетования с его пышной, роскошной растительностью, обилием цветов и цветущих кустов, ожерельями плодовых садов, гирляндами огородов, прямо-таки обрамлявших богатые портовые города. Однако, очевидно, не менее благоприятное впечатление на освободителей Святой Земли производили и запавшие им в сердце темные леса Ливана, графства Эдесского и Галилейского нагорья. Особенно восхваляли «франкские» хронисты, за их плодородие, округу Антиохии и район Иерихона, Изреельскую долину и богатый Хауран, или Хуран (регион, охватывающий часть современных южной Сирии и северной Иордании) в Заиорданье.
С другой стороны, в «Заморье» имелись и обширные районы необработанных земель, труднопроходимые скалистые горные гряды, засушливые степи и песчаные пустыни — безводные и безлюдные пространства, вызывавшие страх и ужас в особенности у описывавших их французов.
Столь же различными, сколь и природные условия в разных частях Святой Земли, были и четыре государства, основанные в ней крестоносцами. Самым своеобразным из этих диковинных государственных образований было, пожалуй, графство Эдесса — передовой оплот «франков» в верховьях Евфрата и Тигра. Это государство с неустановленными границами, было населено главным образом восточными христианами, по большей части — армянами, ухитрявшимися, как уже сообщалось на предыдущих страницах настоящего правдивого повествования, несмотря на свою изоляцию, с достойными уважения умом, умением и стойкостью, противостоять подчинившим их (формально) туркам-сельджукам, прежде чем попасть под власть «франков»-лотарингцев, освободивших их от власти турок. Этих своих освободителей армяне не любили, хоть и (поневоле) уважали.
К юго-западу от Эдесского графства располагалось княжество Антиохия с портами гавань святого Симеона и Ла (т)такия, а также расположенными в горах Тавра городами Тарс, Мамистра и Мараш. В восточном направлении плодородные, богатые виноградниками и плодовыми садами земли Антиохийского княжества простирались до врат Халеба-Алеппо, чьи жители периодически были вынуждены платить антиохийским «франкам» дань. Поздней граница между христианским Антиохийским княжестом и мусульманским Халебским султанатом пролегала по реке Оронт, хотя то Антиохия, то Халеб периодически создавали свои плацдармы на противоположном берегу. Похоже, что и в Антиохии тон задавали восточные христиане. А вот в сельской местности большую часть населения составляли мусульмане. Этим этническим и религиозным «попурри» правили южные норманны, оказывавшие большое притягательное воздействие не только на переселенцев из Южной Италии и с острова Сицилия, но и на знатные норманнские роды Англии и Франции.
Графство Триполи — самое младшее среди четырех государств, основанных «вооруженными паломниками»-крестоносцами с Христианского Запада в Земле Воплощения — располагалось между лазурным Средиземным морем с его зеленой плодородной прибрежной полосой и крутыми известковыми и песчаниковыми Ливанскими горами, многократно воспетыми в Библии. Более-менее просторно обитателям этого маленького, зажатого между княжеством Антиохийским, эмиратом Дамасским и королевством Иерусалимским феодального владения «заморских франков» было лишь в долине Бекаа. Среди триполитанских христиан важнейшую роль играли марониты, по праву считавшиеся не только трудолюбивыми земледельцами, но и великолепными стрелками из лука. В общем, графство Триполийское было своеобразным «филиалом» благодатного Прованса. Большинство из прибывавших туда — весьма немногочисленных — переселенцев составляли уроженцы долины Роны, Тулузского региона и иберийской Каталонии, отделенной от Прованса Пиренеями.
«Первую скрипку» в «скрипичном квартете» основанных крестоносцами в Обетованной Земле «франкских» государств, естественно, играло Иерусалимское королевство. Оно представляло собой прибрежное государство с береговой линией протяженностью в триста километров, составляя в ширину на севере (в районе Бейрута) примерно тридцать, а на юге (между Дароном и Кераком) — примерно полтораста километров. На северо-востоке его земли доходили до истоков реки Иордан. В районе Голанских высот Иерусалимское королевство охватывало с 1108 года «демилитаризованную», «политически ничейную» зону. На востоке оно простиралось до пустынь Сирии и Заиорданья, и потому было в состоянии контролировать дорогу, по которой мусульманские паломники совершали «хадж» в Мекку и Медину, а также торговые пути межу «Шамом»-Сирией и «Мисром»-Египтом. Самая южная оконечность территории Иерусалимского королевства была обозначена коралловым островом в Чермном, или Красном, море.
Общая площадь королевства составляла около сорока тысяч квадратных километров, причем не меньше половины этой площади приходилась на пустыни и необитаемые горные районы.
Население Иерусалимского королевства было, вероятно, еще более полиэтничным, пестрым, многоликим и разнообразным, чем население других «заморских» государств, основанных крестоносцами в «Леванте». В Королевстве Иерусалимском проживали многочисленные общины местных, восточных христиан, составлявших в таких городах, как Вифлеем или Назарет, а также в селениях вокруг горы Фавор — месте Преображения Господня — большую часть населения. В сельских районах Галилеи и в портовых городах, вопреки встречающимся порой утверждениям о якобы поголовном истреблении иудеев крестоносцами, по-прежнему существовали иудейские общины. Однако наиболее многочисленной частью населения «Заморского королевства», невзирая на все описанные выше массовые бойни, составляли мусульмане, сконцентрированные, в первую очередь, в районе Наблуса и на севере Галилеи, где «агаряне» составляли этнический базис земледельческого населения. Мусульмане Заиорданья и южного приграничья Иерусалимского королевства были, главным образом, кочевниками-бедуинами, быстро признавшими над собой власть пришельцев-крестоносцев, в свою очередь, терпимо относившихся к «сынам пустыни» как к полезным подданным, исправно платящим подати.
3.Королевские домены, лены, города
А вот крупные мусульманские землевладельцы покинули страну. И теперь их огромными, оставшимися «бесхозными», земельными владениями распоряжался по своему усмотрению «франкский» король Иерусалима. Таким образом, уже сами внешние условия способствовали переносу в Землю Воплощения Спасителя с Христианского Запада феодальной системы.
В «Заморском королевстве» было множество «осиротевших» поместий. Согласно освященным давними традициями представлениям пришедшего и принесшего их из «Франкистана» Христианского рыцарства — «нет земли без господина» — эти «осиротевшие» земельные угодья как бы автоматически переходили во владение короля. А тот действовал по привычному рецепту — отдавал доставшиеся ему по воле Бога территории или доходы с них в лен своим вассалам, графам и баронам. Передавать в лен означает «отдавать в условное держание», «временное пользование» ленникам, обязующимся, в свою очередь, взамен в любой момент, по требованию своего сеньора-короля, служить ему как своими мечами, так и мечами своих дружинников, кормившихся, через его посредство, с данного ему сеньором в лен владения.
Возникшие таким образом в «Леванте» четыре государства крестоносцев, возглавляемые королевством Иерусалимским, были настоящими средневековыми феодальными государствами. Государствами с западнохристианскими традициями, хотя и не совсем свободными от определенного ромейского и арабского влияния. Возглавлявший их монарх (в Иерусалиме — король, в Антиохии — князь, в Эдессе и Триполи — граф) жаловал, в качестве сеньора, своим вассалам-ленникам доходы или же земельные владения, и те, с момента пожалования, считались находящимися у него на службе, «его людьми» — при условии, что и сам сеньор выполнял по отношению к своим вассалам обязанности, предписываемые неписаными законами-«кутюмами» феодального общества. Так, сеньор был обязан делать своим ленникам подарки и оказывать им другие виды материального вознаграждения и поощрения, но, прежде всего — выделять вассалам причитающуюся им долю добычи. Для вассалов, живших при монаршем дворе, степень их верности монарху, разумеется, зависела и от качества получаемых ими за столом ежедневно еды и питья, снабжения и проживания, одним словом — от обеспечения им монархом уровня жизни, достойного их рыцарского звания.
Следует заметить, что монархи Иерусалима обращались со своими земельными владениями и доходами с них достаточно экономно. Распределяя почти все земельные владения, принадлежавшие короне, среди членов королевской семьи и представителей высшей знати, они предпочитали жаловать вассалам попроще не земельные угодья, а материальные доходы. Лишь с течением времени, от поколения к поколению, «заслуженные мужи» во все большей степени получали от короля и земельные владения. Тем не менее, это не стало общим правилом. В том числе и потому, что знатные ленники стремились осесть, «пустить корни», не столько в сельской местности, сколько в городах. В данном случае феодализм Христианского Запада адаптировался к древним городским традициям Востока. Именно города Земли Обетования стали экономическими, правовыми и управленческими центрами государств, основанных в «Леванте» крестоносцами. Это произошло гораздо раньше, чем на Христианском Западе.
Подчинявшимися непосредственно короне королевскими владениями-доменами управляли виконты (в данном случае «виконт» — не аристократический титул, а название чиновничьей должности), чьи резиденции располагались в Иерусалиме, Наблусе, Тире и Акре. Несколько позднее в Дароне, расположенном на границе с Египтом, образовался еще один центр управления королевскими владениями. Даже по прошествии тридцати лет с момента основания Иерусалимской монархии королевские земли были богаче, чем владения всех ленников-вассалов вместе взятые. В Иудее королевские владения тянулись почти сплошной полосой от Самарии до Хеврона, почти не «прореженные» землями королевских вассалов. Соответственно, довольно часто встречающееся в публикациях утверждение, будто король Иерусалимский был жалким бедняком в сравнении со своими богатыми вассалами, не соответствует современному уровню исторических знаний.
Среди крупнейших королевских, или коронных, ленов, находившихся в условном держании или под опекой королевских ленников-вассалов, источники называют княжество Галилейское (обязанное, как, несомненно, еще помнит уважаемый читатель, своим велеречивым названием тщеславию норманна Танкреда), графство Яффско-Аскалонское (чаще всего жалуемое члену иерусалимского королевского дома), а также сеньории (баронства) Сидон и Керак. Кроме того, существовало двенадцать ленов «второго разряда», некоторые из которых (например, Кесария), впрочем, были столь богаты и обширны, что их владельцы причислялись к магнатам — могущественнейшим феодалам — королевства Иерусалимского. При этом, лишь в очень редких случаях эти лены представляли собой единые, компактные территории с четко очерченными границами. Ибо владения королевских вассалов перемежались владениями военно-духовных орденов (подчинявшихся не королю Иерусалимскому, а папе римскому) и церковными землями. Вследствие такой «чересполосицы», карта «Заморского королевства» была чрезвычайно «пестрой» и «пятнистой».
Однако, начиная с 1130 года эта, на первый взгляд, достаточно упорядоченная, устойчивая и удовлетворительно функционирующая система стала подвергаться разного рода изменениям. Коронные владения занимали все меньше места на карте. Благочестивая и доброхотная королева Мелисенда щедрой рукою раздавала все больше земель, принадлежащих королевскому дому, не только своим сторонникам-придворным, но также Церкви и духовно-рыцарским орденам. Да и передача земель из того же источника в пожизненное владение вдовам королевского рода, вкупе с выделением земель на достойное содержание «избыточных» королевских отпрысков, вела к постоянному уменьшению земельного фонда иерусалимской короны.
Чем старше становилось королевство Иерусалимское, тем сильнее ограничивались законами права его королей. Власть короля Иерусалима все больше попадала под контроль обширного и все разраставшегося свода законов, хотя и основанного на феодальных традициях Христианского Запада, но проявлявшего все более явную тенденцию к укреплению позиций знати в ущерб позициям монарха. Эти законы «франкского» Иерусалимского королевства вошли в историю и получили известность под названием «Иерусалимских ассизов».
4.Верховный Суд и другие юридические учреждения
Утверждают, что герцог Готфрид вскоре после «исторжения Иерусалима из-под власти агарян» отдал на хранение в Храм Святого Живоносного Гроба Господня судебник, или свод законов, в составление которого якобы внесли свой посильный вклад представители всех участвовавших в Первом «вооруженном паломничестве» западных христиан в Землю Воплощения народов и народностей. Хранение этого судебника — «Lettres de Sepulchre» — (фр. «Письмена Гроба Господня») -, текст которого был написан золотыми литерами на ценном пергамене — выделанной телячьей коже — было доверено украшенному драгоценными каменьями ларцу, открывать который дозволялось лишь в присутствии Его Величества короля Иерусалимского и еще девяти представителей высшей «франкской» знати Земли Обетования. Этот судебник был якобы уничтожен султаном Саладином после захвата им Святого Града в 1187 году.
Надо думать, эта история, дошедшая до нас, потомков, в изложении Филиппа Новарского, жившего около 1250 года выдающегося правоведа, несомненно, во многом приукрашена. Тем не менее, в ней наверняка содержится и некое «зернышко истины». Многое говорит в пользу того, что подобный свод законов был действительно составлен, пусть даже и не в правление Иерусалимом Готфрида. Возможно и то, что судебник Иерусалимского королевства хранился не в Храме Гроба Господня. «Ассизы» (буквально: заседания вассалов под председательством их сеньора-сюзерена, а в более широком смысле — решения, принятые на этих заседаниях) королевства Иерусалимского известны историкам лишь в более поздних публикациях, составленных примерно в середине XIII века на острове Кипр — тогдашнем владении Лузиньянов, сохранивших по традиции титул королей Иерусалима. Эти сочинения — крупноформатные и тщательно проработанные юридические документы — в составлении которых, кроме Филиппа Новарского, принимали участие графы Жан де Ибелин и Жоффруа ле Тор, свидетельствуют об обладании их составителями фундаментальных знаний в области внутреннего устройства и правовых институтов главного из государств, основанных в «Заморье» крестоносцами.
Согласно компетентным разъяснениям мэтра Филиппа, главное содержание «Иерусалимских Ассизов» восходило к некоему незаурядному французскому эксперту в области права. Их основу оставляли приговоры и решения лотарингско-фламандских и французских судов. Впрочем, позднейшим историкам удалось доказать, что в «Ассизы» вошли и отдельные элементы римского права. В отдельных местах судебника ощущается и арабское — шариатское — влияние. «Отправив гонцов во все деревни, ко всем народам, Готфрид приказал узнать их традиции …. А после он соединил все, что показалось ему пригодным, так и появились Ассизы».
Согласно «Ассизам», главным правовым учреждением «франков», осевших в Земле Воплощения, был уже упоминавшийся выше Верховный (Высокий) Суд, или Верховный Совет — «La Haute Court» –, в состав которого входили король Иерусалимский в качестве Председателя и вельможи королевства, прежде всего — владельцы королевских, или коронных, ленов. Однако правом участия и голоса в Верховном Суде обладало и высшее «латинское» духовенство. Кроме того, в заседаниях «Haute Court» участвовали представители иностранных общин, обладавших земельными владениями на территории «Заморского королевства». Впрочем, вынесение окончательного вердикта по всем важным юридическим вопросам было однозначно прерогативой короля и делегатов высшей знати вверенного ему Богом королевства. Однако, по мере ослабления власти короля Иерусалимского, это юридическое учреждение все больше превращалось во влиятельный коллективный политический орган, без согласия которого королю стало невозможно объявлять и вести войну, вступать во внешнеполитические переговоры или заключать международные договоры.
Незнатные «франки» Святой Земли также имели свою собственную судебную инстанцию, а именно — «Court de Bourgeois», сиречь Суд горожан (граждан, бюргеров, буржуа). Такие «гражданские» суды, или «суды граждан», имелись в каждом крупном городе «Заморья. „Гражданские (бюргерские) ассизы“ состояли из двенадцати присяжных каждый и обычно собирались трижды в неделю под председательством виконта. Они заседали с восхода до захода солнца в окружении нотариусов, писцов и судебных приставов, рассматривая дела горожан, обращавшихся к ним за решением своих проблем, начиная с юридических споров о недвижимости и кончая уклонением от уплаты налогов, неуплатой таможенных пошлин, воровством и другими преступлениями. Однако этот „коммунальный“, или „муниципальный“, суд также отвечал за ведение земельного кадастра, ипотеку, продажу и сдачу в аренду домов и городских земельных участков, садов, огородов, колодцев и иных водоемов, словом — всевозможные сделки с недвижимостью. С течением времени большинству „гражданских“ судов было даровано право издавать, от имени владетельного сеньора, на территории чьего лена располагался город, постановления, имевшие обязательный характер.
Наряду с Верховным (Высоким) Судом, или Советом, высших феодалов и «ассизами» горожан, в «Заморье» существовало еще три вида юридических учреждений, а именно:
1)учрежденные королем Амальриком Иерусалимским «суды гавани» («портовые суды») и «суды цепи» («цепные суды»), получившие свое название от цепей, перегораживавших по ночам гавани прибрежных городов — мест взимания таможенных пошлин и контроля товаропотоков — и обеспечивавших тем самым их безопасность; «суды гавани» и «цепные суды» специализировались на вопросах морского права — например, на тяжбах, связанных с кораблями, моряками, кораблекрушениями, корабельной ипотекой и торговыми судоходными компаниями; правда, они занимались только разбором сути рассматриваемых тяжб, в то время как вердикты по этим делам, в большинстве случаев (за исключением самых мелких) выносились «гражданскими судами»;
2) «рыночные суды» — совместные «франкско»-сирийское судебные учреждения, занимавшиеся мелкими тяжбами, связанными с рыночной торговлей, в случаях, когда истец и ответчик были разного этнического происхождения;
3) «Смешанные суды», или «суды смешанного состава» — «Courts de la Fonde» -, занимавшиеся в тридцати трех провинциальных городах судебным разбирательством тяжб между представителями местного населения: как правило, каждый из них состоял из двух «франкских» и четырех местных присяжных и, вместо виконта, возглавлялся в качестве председателя назначенным сеньором — владельцем лена, на территории которого располагался город — чиновником, называвшимся «бальи» — «Bailli» — (по-«франкски») или «раисом» (по-арабски). «Courts de la Fonde», восхваляемые современниками за свою беспристрастность, дозволяли всем участникам судебного процесса приносить клятву говорить правду и только правду на их родном языке и на своем Священном Писании (то, есть, мусульманам — на Коране). Апелляционной инстанцией для обжалования вынесенных ими вердиктов был соответствующий «гражданский суд».
Правовые учреждения «франкских» графства Триполитанского и княжества Антиохийского были аналогичны таковым королевства Иерусалимского. Правда, роль графов Трипольских и князей Антиохийских в юридической сфере была выражена более четко, ясно и однозначно, чем роль королей Иерусалимских. Ибо титулы графа Триполи и князя Антиохии передавались по наследству, в то время как короли Иерусалима избирались, с согласия совета королевства (короны). О судебной система «франкского» графства Эдесса известно довольно мало, но можно предполагать, что она в большей степени, чем в трех других «заморских» государствах крестоносцев, опиралась на местные традиции и учреждения.
Однако во всех четырех «франкских» монархиях Святой Земли юриспруденцией занимались с поистине пламенной страстью, большой охотою и явным удовольствием. Любили «франки» сутяжничать, любили судиться. Эта форменная «судебная одержимость» рыцарей, переселившихся в «Утремер» с Христианского Запада, была одной из отличительных особенностей повседневной жизни в государствах крестоносцев. Протоколы «Ассизов» свидетельствуют об их готовности бесстрашно погружаться в дебри казуистики, не слишком вяжущейся с расхожим представлением о набожном, благочестивом, беззаветно-храбром и — что уж там говорить, несколько «простоватом» христианском паладине, каковым под вдохновенными перьями многих историков (особенно XIX и начала XX века) предстает типичный «франкский» меченосец, сокрушающий «неверных» в Земле Воплощения. На деле же ближневосточные «латинские» бароны отличались не только в сфере военного дела и захвата добычи, но и в сфере ведения судебных процессов. И даже проявляли в этой области неимоверную, скажем «по-новорусски», креативность, раскрывая в сфере юриспруденции свой недюжинный творческий потенциал и разработав в итоге, как писал немецкий историк Ганс Прутц в своей «Истории культуры эпохи крестоносцев», наиболее тщательно отточенную правовую систему всего Средневековья.
Что же, получается, рыцари Креста были страстными сутягами? Знакомство с «Иерусалимскими ассизами» не оставляет никаких сомнений в том, что «франкские» графы и бароны прямо-таки изощрялись в искусстве влиять на судебные решения, затягивать их вынесение, превращать смысл того или иного закона в свою полную противоположность, стремясь к победе в зале суда не в меньшей степени, чем к победе на поле брани.
Для того, чтобы в полной мере понять роль государственных властей в Иерусалимском королевстве, необходимо учитывать экстравагантный, увлеченный, основанный на безупречно функционирующих правовых инстанциях характер процветавшей в нем юриспруденции. Даже самое беглое ознакомление с судебно-правовой системой «Заморья», как странно это ни покажется для массового сознания, свидетельствует о том, что оно было правовым государством.
5.Королевские монополии
В соответствии с традициями и обычаями Христианского Запада, король Иерусалима был главной фигурой небольшого Христианского государства, основанного крестоносцами в Святой Земле в качестве своеобразного «форпоста» Западного Христианства. Это в немалой степени объяснялось тем, что знатный лотарингский род, пришедший, в лице герцога Готфрида Бульонского (хотя и не принявшего королевского титула), к власти над Иерусалимом, одарил «Утремер» целым рядом деятельных, умных, энергичных, предприимчивых, сведущих как в политической, так и в правовой сфере государей. Да и «освежение крови» их рода посредством приема в него умного и опытного Фулька Анжуйского пошло на пользу королям Иерусалима. Более сомнительными были последствия «вливания в их жилы» армянской крови, продолжавшей воздействовать, прежде всего, на женскую часть королевской фамилии, порождая чрезвычайно честолюбивых, амбициозных и безмерно преданных радостям и соблазнам мира сего, принцесс, не раз омрачавших своим экстравагантным поведениям страницы хроники Иерусалимского королевства. Впрочем, «един Бог без греха»…
Однако короли Иерусалима были обязаны своим огромным могуществом не только незаурядным свойствам своего характера, но и своему государственно-правовому положению. Хотя их право передачи королевской власти по наследству не было нигде зафиксировано, оно практически никем ни разу не оспаривалось. Монарх Святого Града считался безраздельным и неограниченным властителем и хозяином своих королевских владений, которыми он был вправе распоряжаться по собственному усмотрению. В то же время король был вправе, в двенадцати точно описанных случаях, отбирать у своих ленников данные им этим вассалам лены без судебного разбирательства, не только за такие конкретные преступления, как, например, подделка королевской монеты или самовольная чеканка собственной монеты, но и за такие менее конкретные прегрешения как, скажем, государственная измена или апостасия (отступничество, в смысле — отпадение от веры). В качестве верховного сюзерена король мог запретить своим вассалам передавать свои владения третьим лицам (скажем, своим собственным ленникам). В случае смерти королевского вассала король был вправе предлагать его вдове выбранного им по своему собственному усмотрению нового супруга; вдова же была вправе лишь выбрать одного из супругов, предложенных ей на выбор королем.
В число королевских монополий входило и право заключать договоры, будь то с «Византией», Венецией или Дамаском. Король также назначал патриарха Иерусалимского, причем был при этом вправе либо выбрать одного из двух соискателей, предложенных коллегией каноников Святого Гроба Господня, либо отклонить обоих кандидатов в патриархи. В случае возникновения споров между королем и высшими князьями Церкви королевства, король был вправе обращаться напрямую к папе римскому. Король Иерусалима обладал и правом требовать от монархов всех прочих государств, созданных в «Заморье» крестоносцами, предоставлять в его распоряжение войска, в случаях, если сложившаяся внешнеполитическая ситуация требовала ведения боевых действий общими силами.
Позиции Заступника Гроба Господня подкреплялись получаемыми им немалыми доходами. Его виконты были обязаны раз в три месяца подробно отчитываться перед государственной казной (фр. Secrete) о полученных с королевских (коронных) доменов феодальных сборах и прочих доходах. Не менее (если не более) важным источником доходов королевской казны были королевские производственные монополии, в том числе производство тростникового сахара и мыла, а также красильное и кожевенное производство, сданные королем за фиксированную сумму в аренду генеральным агентам — откупщикам, бравшим на себя риск получения соответствующих сборов. Кроме того, король Иерусалима обладал монопольным правом на разрешение строительства хлебопекарен и скотобоен в крупных городах, расположенных в королевских доменах (что также приносило ему изрядный доход). Со своих оседлых мусульманских подданных король Иерусалима взимал подушный налог, с кочевников-бедуинов — регулярную дань.
Еще одну немаловажную статью в структуре доходов, получаемых иерусалимским королем, составляли таможенные пошлины и портовые сборы с Акры и Тира. С так называемых funda (это латинское слово означает буквально «неводы», «верши» или «кошельки»), представлявших собой нечто среднее между базаром и складом, «рыночная полиция» взимала особые рыночные сборы. К тому же с иностранных кораблей взимались особый «якорный сбор» («якорные деньги», «причальные», «причальный сбор») в сумме одной марки серебром, плата за стоянку на рейде, и так называемая tertiaria, сумма, равная трети стоимости денег, взимаемых с корабельных пассажиров за проезд. Этот «налог с паломников» явно имел немаловажное значение, поскольку, при предоставлении широчайших привилегий венецианцам в 1123 году, право сбора данного налога король Иерусалимский оставил за собой.
Однако роль короля Иерусалимского как государя-самодержца всей своей земли основывалась и на метафизическом значении его предназначения, «особой святости» его задачи. Хотя его держава и была невелика, она в полной мере пользовалась благоволением и благословением Самого Царя Небесного, полнотой Божественной Благодати, что освящало ее в религиозном отношении, делало ее не простым, а Священным королевством. Как говорилось в «Ассизах» Жана де Ибелина, король Иерусалима получает свое королевство от Бога, и только от Него (без посредства папы римского, как «земного наместника Бога»). Поэтому Заступник Святого Живоносного Гроба Господня жил на грешной земле, окруженный аурой потустороннего существования и величия. Он считался Помазанником Божьим.
Эта священническая функция короля Иерусалимского нашла свое выражение и отражение и в церемониале его коронации, содержавшем, по сравнению с обрядом венчания на царство монархов Христианского Запада, чьим отпрыском являлся король Святого Града, и целый ряд дополнительных ритуалов, символизировавших совершенно исключительное, особое, уникальное достоинство короля Иерусалимского, возвышавшее его (во всяком случае, в его собственных глазах и в глазах его верноподданных), по крайней мере, до уровня (псевдо)«римского» императора Запада «римского» (ромейского) императора Востока.
6.Коронация в Храме Гроба Господня
Первый король Иерусалимский — Балдуин Булонский и Эдесский — короновался в Вифлееме, городе, в котором родился Иисус Христос. Все остальные монархи Иерусалимского королевства венчались на царство в Святом Граде Иерусалиме, в Храме Святого Живоносного Гроба Господня, величайшей и наиболее почитаемой святыне всего Христианского мира. Торжественный акт священной коронации обычно совершал «латинский» патриарх Иерусалимский. Если патриарх по каким-либо причинам не мог этого сделать, его заменял архиепископ Тирский. Если же и архиепископ Тирский не мог совершить обряд венчания на царство, должность «делателя короля» исполнял архиепископ Кесарийский.
День священного коронования начинался с важной и серьезной, возглавляемой камерарием, церемонии облачения будущего короля в коронационный наряд, важнейшими частями которого были «стола» — длинное, доходящее до щиколоток, напоминающее рубаху с рукавами древнеримское одеяние — и надевавшаяся поверх столы «далматика» — также заимствованное у древних римлян, но имеющее древнеегипетское происхождение верхнее одеяние типа туники с широкими рукавами, из тонкой шерстяной ткани, изготовленной в адриатической провинции Далматия (отсюда и название «далматика»), начиная с IV века, вошедшее в литургический обиход, которое в эпоху «вооруженных паломничеств» западных христиан в Святую Землю, было преимущественно богослужебным облачением диаконов римской Церкви.
Отмеченный, таким образом, внешними отличительными признаками церковнослужителя и как бы «исполнителя священнической должности», будущий король, в сопровождении членов правящего дома, придворной свиты и графов королевства, покидал свои покои и появлялся перед королевским дворцом, где его ожидали маршал и коннетабль. Коннетабль держал королевское знамя — белое полотнище со сверкавшими золотом большим «костыльным» Крестом посредине и четырьмя маленькими крестами по углам — символом пяти Голгофских язв, или же ран, Христовых. Король садился на коня, и торжественная коронационная процессия медленно, размеренным шагом трогалась с места, во главе с камерарием, указывавшим путь от королевского дворца к Храму Святого Гроба Господня обнаженным мечом Охранителя Святыни. За камерарием следовал сенешаль, несший знаки-инсигнии монаршей власти — скипетр и символизировавшую «круг земной» державу, за сенешалем — коннетабль с королевским штандартом. За коннетаблем — члены королевской фамилии, за ними — придворные, а также многочисленные «франкские» графы и бароны, призванные в этот достопамятный своими вассальными обязанностями к участию в коронационных торжествах, дабы засвидетельствовать почтение своему Верховному сюзерену.
Улицы Святого Града, по которым двигалась коронационная процессия, естественно, были празднично украшены. Развевались по ветру знамена, стены домов с плоскими крышами были задрапированы разноцветными тканями, с балконов ниспадали яркие узорчатые восточные ковры. Жители Иерусалима, в приподнятом настроении, преисполненные уважения, благоговения и радости, стояли пестрыми рядами вдоль улиц, весь город был охвачен праздничным радостным настроением.
Приблизившись к Храму Святого Живоносного Гроба Господня, будущий король сходил с коня. Одновременно королевское знамя переходило из рук коннетабля в руки маршала. Перед порталом древней храмовой постройки монарха ожидал «латинский» патриарх Иерусалима в окружении своих прелатов и высших церковных сановников. Король, преклонив колена и помолившись Богу вместе с иерархами, приносил торжественную клятву.
Клятва, которую коленопреклоненный король приносил на Святом Писании, положив на Библию правую руку, в своей начальной части мало чем отличалась от освященных традицией текстов клятв, приносимых при коронации монархов в странах Христианского Запада. Король Иерусалимский клялся уважать владения и права святой Церкви, защищать вдов и сирот, справедливо править всеми жителями вверенной ему Богом державы. Однако приносимая им клятва содержала также обещание быть патриарху Иерусалима верным помощником и защитником его персоны от всех жителей страны. Что было явным пережитком времен правления первого, некоронованного «франкского» властителя Иерусалима Готфрида Бульонского, которого тогдашний патриарх Иерусалима вынудил признать первоиерарха Иерусалимской Церкви фактически своим верховным сувереном. От этого пережитка своего прежнего примата власти патриарха над королевской предстоятель иерусалимской Церкви так и не отказался (хотя от этого былого примата после смерти Готфрида остались одни воспоминания). Затем король клялся чтить и уважать «Иерусалимские Ассизы», иначе говоря — права и привилегии высшей аристократии.
После принесения всех полагающихся клятв, патриарх Святого Града в парадном облачении подходил к светскому властителю, все еще стоявшему перед ним на коленях, поднимал его с колен, целовал и трижды возглашал громким голосом: «Прелаты, сеньоры, граждане и все, собранные здесь от народа, сообщаю и даю вам знать, что мы здесь собрались, дабы короновать этого господина. И потому я призываю вас заявить, что он воистину есть государь и наследник державы».
Собравшаяся толпа отвечала на этот троекратный призыв патриарха таким же троекратным: «Да!» После чего клирики запевали молитву «Тебя Бога хвалим…». Король в сопровождении свиты входил в Храм Святого Гроба Господня. Высшие сановники несли перед монархом знаки его власти и белое королевское знамя с золотым Иерусалимским Крестом.
Пока коленопреклоненный король молился перед алтарем, Великие магистры духовно-рыцарских орденов странноприимцев и храмовников (бывшие одновременно хранителями ключей от ризницы Храма Гроба Господня) открывали драгоценный ларец, в котором хранилась королевская корона Иерусалима. Опять звучала молитва «Тебя Бога хвалим». Заступник Гроба Господня и Святой Земли поднимался с колен и восходил на престол, стоявший напротив Святого Гроба. Патриарх служил мессу и испрашивал для короля благословения небесного. Король опять подходил к алтарю и снова опускался перед ним на колени. Патриарх совершал над ним помазание на царство освященным маслом-елеем из ковчежца в форме рога, надевал монарху на безымянный палец правой руки перстень — символ законности его власти -, опоясывал его мечом — символом правосудия и решимости защищать Христову веру. После чего возлагал ему на чело корону (о форме которой нам не известно ничего достоверного), вручал нововенчанному владыке знаки власти — скипетр и державу — и, наконец, трижды возглашал: «Да здравствует король!».
После венчания на царство монарх, согласно «Иерусалимским ассизам», снова восходил на престол, на котором и продолжал восседать до окончания Богослужения. Затем помазанник Божий причащался Святых Христовых Таин. Исполненный глубочайшего символического содержания коронационный ритуал в Храме Святого Живоносного Гроба Господня завершался совершаемым патриархом Иерусалимским благословением и освящением королевского штандарта.
Но за стенами Храма Святого Гроба церемонии, принятые в день священного коронования, все еще продолжались. Перед храмовым порталом маршал подводил королю, увенчанному короной Иерусалима, его боевого коня, и монарх снова садился в седло. Теперь процессия направляла свой путь к Куполу Скалы, увенчанному огромным, сверкавшим золотом, Крестом. Вступив под своды этого второго по важности храма Святого Града, король возлагал на его алтарь корону, которой только что был увенчан патриархом. Этот церемониальный акт напоминал о пребывании Иисуса Христа в библейском Храме Соломоновом.
7.Хроническое безденежье — бич Священного королевства
И лишь тогда начиналось большое коронационное пиршество под сводами современной мечети Аль-Акса, служившей в первые десятилетия существования Иерусалимского королевства «франков» королевской резиденцией. Во время этого пира свежеиспеченный монарх маленького западнохристианского государства в самом сердце Ближнего Востока, действуя по принципу «Что есть в печи — на стол мечи!», старался во всем соответствовать важности этого достопамятного дня. По обычаю «франкским» гражданам-буржуа Святого Града Иерусалима полагалось прислуживать пирующим королевским гостям знатного происхождения, поднося им напитки и яства. Однако гораздо более важную роль среди услужающих играли в этот день высшие сановники королевства — исполнители четырех главных придворных должностей, представлявших, со времен франкско-«римского» императора Карла Великого, при дворах западнохристианских государей власть и могущество суверена, а именно — сенешаль, камерарий, коннетабль и маршал (а также канцлер — хранитель печати — и бальи).
Важнейшей из них, во всяком случае, по происхождению, была должность сенешаля, название которой представляло собой сочетание латинского слова «сенекс», senex, («старый», «старший») и древнегерманского слова «скальк», scalc («слуга»), и означало «старший слуга».
В королевстве Иерусалимском сенешаль был одновременно придворным распорядителем финансов и «начальником отдела кадров». Он представлял короля в качестве верховного арбитра и управлял королевскими доходами. В своем качестве распорядителя финансов сенешаль, в частности, управлял государственной казной — так называемой «Secrete», уже упоминавшейся выше и перенятой «франками» от арабов, в свою очередь, перенявших ее у ромеев-«византийцев», весьма поднаторевших в финансовых вопросах. В своем качестве высшего чиновника королевства сенешаль отвечал также за строительство и добросовестную инспекцию королевских замков и дворцов.
Однако величайшим днем в жизни сенешаля был день коронации, который он был обязан добросовестно подготовить в своем качестве «начальника протокольного отдела». В награду за труды сенешаль вечером дня коронации получал в подарок королевского коня.
Сенешалю — высшему государственному чиновнику — ассистировал камерарий — высший придворный чиновник. В качестве такового камерарий отвечал за «государев обиход», в том числе и за частную казну монарха. На коронационном пиру камерарий был королевским виночерпием, следившим за тем, чтобы кубок короля всегда был полон до краев. По завершении пиршества королевский кубок в благодарность за усердную службу переходил в собственность камерария в качестве «сувенира». И вообще, данная придворная должность была весьма доходным местом. Так, например, когда вассал присягал на верность королю как своему верховному сюзерену, камерарий произносил вслух формулу присяги, которую вассал повторял вслед за ним (после чего был обязан отблагодарить камерария за эту важную услугу).
Однако, поскольку постоянно шла война, сенешаль и камерарий короля Иерусалимского чаще всего пребывали в тени сановников, имевших отношение к военному делу. Самым важным из них был коннетабль, отвечавший за организацию и боеспособность войска. Коннетабль был также главным интендантом и верховным военным судьей. Деньги, предназначенные для выплаты жалованья наемным воинам, также проходили через руки коннетабля.
Должность маршала — заместителя коннетабля –, отвечавшего за вербовку наемников, также была весьма прибыльной, поскольку маршал получал ежегодное вознаграждение в размере четырех «безантов» — за каждого нанятого на службу рыцаря. В то время как коннетабль был высшей военно-юридической инстанцией для знатных ратников, маршал был таковой для воинов незнатного, или, как тогда выражались, «подлого» происхождения. В походе маршал отвечал за лошадей и за вооружение. Кроме того, он осуществлял надзор над устройством лагерей и распределением военной добычи (выполнение этой задачи, несомненно, способствовало росту, как его авторитета, так и его доходов).
Канцлером — хранителем печати и начальником канцелярии — было обычно лицо духовного звания. Он отвечал, так сказать, за всю «писанину» — составлял документы, грамоты, дарственные, заботился об их скреплении королевской печатью и архивировании. Большинство историков придерживается мнения, что канцелярия «франкского» короля Иерусалимского функционировала безупречно. Впрочем, похоже, ее загружали работой лишь в меру необходимости, излишне не перегружая.
Наряду с перечисленными выше постоянными должностями существовала и временная должность регента, или местоблюстителя королевского престола. В случае продолжительной болезни короля Иерусалима, или в случае его пребывания во вражеском плену, королевский, или коронный, совет, избирал «временно исполняющего обязанности» монарха — регента, именуемого официально «прокуратором» (лат. procurator), «бальи королевства» (лат. bajulus regni) или, сокращенно, просто «бальи» либо «байли» (Bailli). Как правило, почетная миссия исполнения этой регентской должности возлагалась на коннетабля, как обладателя высшего воинского чина, но иногда — на патриарха Иерусалима. В последние годы существования королевства Иерусалимского, как уже известно уважаемым читателям, задачи регента-«бальи» дважды приходилось брать на себя графу Раймунду Триполитанскому.
Высшим должностным лицам королевства ассистировало великое множество оказывавших им вспомогательные услуги мелких «функционеров» — адъютантов, воспитателей королевских отпрысков, чтецов и камердинеров, ключников, егерей, кухмистеров, поваров, погребщиков, смотрителей вин, телохранителей, духовников (и вообще всякого рода лиц духовного звания). И не меньшее число откровенных бездельников, главная функция которых заключалась в том, чтобы быть постоянно на виду и в любое время находиться в распоряжении членов королевской семьи, откликаясь на каждое их пожелание или каприз. Эти, по сути дела, тунеядцы, несмотря на свою кажущуюся никчемность, тоже имели общественное, социальное значение, тоже питали амбиции и предъявляли претензии, тоже жили за государев счет и отщипывали по кусочку от государева «пирога» — час за часом, день за днем и год за годом.
Благодаря их общим усилиям короли Иерусалимские, невзирая на все свои богатства, чаще всего страдали от нехватки средств. Безденежье было их постоянным бичом и проклятием, пустая казна — их перманентной, так никогда и не решенной, проблемой. Регулярно поступавших в королевскую казну — и немалых! — доходов никогда не хватало на то, чтобы, наряду с финансированием почти не прекращавшихся военных действий, содержать еще и двор, блеском и пышностью которого честолюбивые иерусалимские монархи (по крайней мере, временами) стремились подчеркнуть особое, уникальное положение своего «богоизбранного» королевства и, если не превзойти другие монаршие дворы, то хотя бы сравняться с ними в блеске.
Такие расходы были совершенно «неподъемны» для маленького ближневосточного королевства «франков». И потому Защитники Святого Гроба Господня все глубже погружались в финансовую пропасть (как известно, не имеющую дна, в связи с чем в нее можно падать всю жизнь). Сам король Балдуин III — рыцарственный молодой монарх, очаровавший даже ко всему привычного василевса ромеев Мануила I Комнина, — был вынужден совсем не по-рыцарски опускаться до грабительских набегов на кочевья мусульманских бедуинов, угоняя их стада, поскольку, если верить архиепископу-хронисту Гийому Тирскому, не видел иного способа выплатить кредиторам душившие его долги. Король Иерусалимский Амальрик мог платить своим наемным воинам только за счет заемных средств и потому, как известно, был всегда готов продавать свои военные и политические преимущества за выплату дани и контрибуций, чтобы ему было чем платить по кредитам.И вообще, постоянная нужда королей Иерусалима в деньгах была причиной многих их военных предприятий. Зачастую государям Святой Земли удавалось избежать банкротства только посредством успешных грабительских набегов.
Впрочем, у многочисленных войн, которые вели Заступники Гроба Господня, был и еще один, если можно так выразиться, системно-имманентный мотив — властители Иерусалима были сильнее и могущественнее в дни войны, чем в дни мира, особенно по сравнению с «франкской» аристократией Святой Земли, чье влияние неуклонно возрастало по мере умаления влияния королевского дома.
8.«Мне нет до Вас дела»
Начиналось все весьма благоприятно для лотарингского государева рода. Норманн Боэмунд Тарентский был занят упрочением своей военно-политической власти над княжеством Антиохийским. Граф Раймунд Тулузский — покорением Триполи. Эдессой правили сородичи королей Иерусалимских. Графы Фландрский, Блуас©ский и Вермандуа (ский) предпочли отрясти со своих стоп прах Святой Земли и возвратиться восвояси, то есть перестали быть конкурентами правителей Святого Града. Оставшаяся в Земле Воплощения мелкая «франкская» знать была вполне удовлетворена достигнутым ею положением — законной наградой за тяготы «вооруженного паломничества» — и не помышляла о бунте против своих иерусалимских сюзеренов.
И потому, после короткого «интермеццо» — правления некоронованного властителя Иерусалима Готфрида Бульонского — короли Балдуин I и Балдуин II смогли учредить монархию на феодальной базе, в которой королевская воля была высшей инстанцией. Именно эти два первых Балдуина Иерусалимских утвердили наследственное право лотарингского дома (хотя после смерти Готфрида Бульонского некоторое время обсуждался вопрос избрания его преемником герцога Тарентского). Однако «франкская» аристократия «Заморья» признала это наследственное право (которое короли Иерусалима использовали для назначения своих наследников себе в преемники еще при жизни) лишь на практике, считая теоретически возможным избрание короля Святого Града, причем не обязательно из числа отпрысков лотарингского правящего дома. Далеко не случайно, согласно «Ассизам», патриарху Иерусалима полагалось, во время коронационной церемонии, трижды спросить магнатов небольшого «заморского» королевства, является ли новый король «законным наследником». Коронация совершалась лишь после того, как на этот трижды заданный патриархом вопрос трижды во весь голос давался единогласный ответ: «Да!». Ответ: «Нет!» был, хотя и не предусмотрен, но, в принципе, возможен, допустим и, соответственно, не исключен.
В то же время в ритуал священного коронования была включена и цена произносимого спрошенными патриархом магнатами: «Да!». Король был обязан присягнуть на «Ассизах», дав клятвенное обещание не покушаться на дарованные его предшественниками на престоле вассалам привилегии и пожалования, в обязательном порядке согласовывая любые задуманные им изменения с Верховным, или Высоким, Судом. Иными словами, король перед своей коронацией форменным образом принуждался к клятве уважать и соблюдать права аристократии. Таким образом, кодифицированному праву Иерусалимского королевства уже в зародыше были присущи тенденции к ограничению королевской власти.
По своему юридическому положению, король был не более чем исполнительным органом аристократии, коллективным средоточием и воплощением власти которой был Верховный Суд. То есть, монарх был «первым среди равных». Или, иными словами — он был всего лишь уполномоченным аристократией по вопросам управления и обороны, осуществлявшим свои властные функции лишь как представитель феодальной знати. Права короля Иерусалимского были не присущими ему, а лишь делегированными. Обладая меньшим могуществом и менее прочными позициями, чем, скажем, король Французский (опиравшийся на никогда не прерывавшиеся полностью римские традиции сильной государственной власти), монарх Святой Земли мог править ею беспрепятственно лишь при условии постоянных консультаций со своими графами и баронами и уважения их прав, как лиц, также сопричастных государственной власти и также ответственных за судьбы королевства.
Уже в правление Фулька Анжуйского «франкские» сеньоры пытались не только в теории, но и на практике ограничить королевские полномочия. Опираясь и ссылаясь на свой опыт, знание «Заморья» и его населения, эти «старожитные» магнаты «Утремера» гордились своим превосходством над всеми «понаехавшими» (включая короля Фулька, «причисленного» к правящему дому через брак) и потому считали себя вправе проводить самостоятельную политику. Таким образом, конфликту между «великими фамилиями» Святой Земли и «новоприбывшими» с Христианского Запада «залетными пташками», принявшему в последнее десятилетие существования Иерусалимского королевства прямо-таки угрожающие формы, на тот момент было уже никак не меньше пятидесяти лет.
Издание Амальриком I в 1163 году «Ассиза», подчинившего королю напрямую даже самых мелких вассалов (через голову их непосредственных сеньоров, в нарушение неписаного феодального закона, гласившего: «вассал моего вассала — не мой вассал») — привело лишь к кратковременному усилению королевской власти. Тенденция общего развития оказалась сильнее отдельно взятого закона, не способного ее переломить. Хотя данный закон оказался на какое-то время полезным орудием короля в борьбе против крупной феодальной знати, в долгосрочной перспективе он только усилил власть Высокого Суда. Ибо на практике на этот «Ассиз» всегда ссылались в ущерб, а не во благо «франкскому» королю Иерусалима.
На пользу укреплению властных амбиций «старожитных» магнатов и осознанию ими своего могущества шло то обстоятельство, что их положение почти не уступало королевскому. По крайней мере, четыре крупнейших баронства обладали не меньшим доходом, чем иерусалимская корона. Поэтому бенефициары этих доходов безбоязненно нарушали королевскую монополию на чеканку монеты. Временами эти «старожитные» магнаты, не особенно-то заботясь об общегосударственных интересах, вели свои собственные войны на свой собственный страх и риск. Смертная казнь для магнатов предусмотрена не была.
Таким образом, положение иерусалимского короля постоянно — и все в большей степени! — ослаблялось борьбой графов и баронов за неприкосновенность прав аристократии. Не только князья Антиохии и графы Триполи, в идеале признававшие королей Иерусалимских своими верховными сюзеренами, но и магнаты самого королевства Иерусалимского невозмутимо действовали во вред «общефранкскому делу». И не было видно конца-краю этому правовому (и не только правовому) «беспределу»…
Когда от графа Раймунда Триполитанского (являвшегося одновременно князем Галилейским) потребовали присягнуть на верность, как своему сюзерену, королю Иерусалима Гвидо (ну) Лузиньяну (чьим ленником Раймунд был, в качестве князя Галилеи), Раймунд категорически отказался, гордо заявив: «Мне нет до Вас дела, как до короля; ибо тем, чем я владею, я владею в большей мере как своим имуществом, чем как леном, полученным от Вас». Когда же Райнальд Шатийонский в 1186 году, после нападения на мусульманский караван, получил от короля Иерусалимского приказ немедля возместить Салах ад-Дину причиненный тому разграблением каравана ущерб, «франкский дьявол» велел передать королю, что он, Райнальд — хозяин в своих собственных владениях, и не нуждается ни в чьих советах, даже в королевских. Комментарии, как говорится, излишни. Вот она — феодальная вольница во всей своей «красе»…
Как видно, открытое неповиновение и сопротивление «франкской» знати Земли Воплощения ее королю не было чем-то из ряда вон выходящим. По крайней мере, в мирное время. В военное время ситуация, была, впрочем, не столь удручающей для короля — вступал в силу традиционный кодекс воинской чести и верности. Что, несомненно, было еще одной причиной, побуждавшей «франкских» королей Иерусалима воевать как можно чаще.
9.«Музей истории Церкви под открытым небом»
Иерусалимская Церковь была более лояльна королевской власти. Или, точнее говоря, возможности Церкви вести себя оппозиционно к монарху были значительно меньше, чем соответствующие возможности светской знати. Поэтому иерусалимское духовенство всерьез не ставило под вопрос и не оспаривало властные прерогативы короля Святого Града никогда, за исключением первоначального периода существования «Заморского королевства». В этот первоначальный период архиепископ Пизанский Дагоберт, ставший первым «латинским» патриархом Иерусалимским, намеревался (как, наверно, еще помнит уважаемый читатель) учредить в Святой Земле теократическое государство, в качестве филиала расположенного в далекой Италии папского Патримония святого Петра. К концу правления первого по счету Заступника Гроба Господня — некоронованного правителя Иерусалима Готфрида Бульонского — властолюбивому Дагоберту почти удалось добиться своего. Но сменивший Готфрида король Иерусалима — не менее властолюбивый Балдуин I Булонский — сумел довести до ума не в меру амбициозному служителю Латерана, что светская власть, при ее правильном использовании, всегда будет сильнее власти церковной.
Однако этим король Балдуин не ограничился. Он сам отдал возглавленное им светское Иерусалимское королевство под защиту и покровительство папы римского, убив тем самым одним выстрелом двух зайцев сразу. Совершенно справедливо полагая, что Латеран нисколько не заинтересован в существовании в освященных многовековой Христианской традицией святых местах Палестины могущественного патриархата (пусть даже «латинского» и формально подчиненного папскому Церковному государству, но весьма отдаленного от италийского Рима и потому едва ли поддающегося эффективному контролю римской курии), король Иерусалима заключил неофициальный, но от того не менее действенный, латентный, основанный на общности интересов, альянс между святым престолом в Риме и Святым Гробом в Иерусалиме. Этот альянс в последующие десятилетия зарекомендовал и оправдал себя самым наилучшим образом. В случае возникновения конфликтов между королем Иерусалима и иерусалимским патриархом, папский Рим неизменно проявлял готовность решать вопрос в пользу носителя светской власти. Впрочем, папское покровительство королю Иерусалима выражалось и в материальной форме. Латеран чувствовал себя в высшей степени ответственным за судьбу «своего» христианского королевства в «Леванте» и всегда охотно откликался на просьбы короля Иерусалимского о помощи.
На пользу королям Святого Града шла и невероятная раздробленность Церкви в Земле Воплощения, позволявшая светской власти постоянно использовать одну часть духовенства против другой, дабы «разделять и властвовать», по древнеримскому рецепту. «Латинское», римское, католическое духовенство, пребывавшее под защитой мечей и копий рыцарей Креста, с первого дня существования «Заморского королевства» выступало в роли представителя единственного истинного, спасительного толка Христианского вероучения. «Латиняне» создали в «Заморье» собственную церковную иерархию, назначая своих собственных епископов, архиепископов и патриархов, полностью интегрировав новую палестинскую филиальную организацию в претендовавшую на «вселенскость» систему римской Церкви.
Однако даже «церковное пространство» римо-католиков было чрезмерно раздробленным. Так, в одну только «латинскую» Иерусалимскую патриархию, или Иерусалимский патриархат, входили архиепископства Тирское, Кесарийское, Назаретское и Петрейское, а также епископства Рамла-Лиддское, Вифлеемское, Севастийское, Тивериадское, Бейрутское, Акрское, Сидонское, Баньясское и Хевронско-Святоавраамское. Наряду с ними, существовал целый ряд духовных учреждений, пользовавшихся серьезным весом и влиянием — к примеру, августинское братство Святого Гроба Господня; каноники Елеонской, или Масличной, горы; аббатство на горе Сион; бенедиктинские аббатства святой Марии Латинской, святой Марии в Иосафатской долине и Вифании, а также живший по уставу Клюнийского духовного ордена монастырь на горе Фавор. Духовный орден премонстрантов имел свой собственный небольшой центр в монастыре святого Самуила на горе Радости (Монжуа) под Иерусалимом, цистерцианцы (монахи клерикального ордена Сито) — в графстве Триполийском и в княжестве Антиохийском (в королевстве Иерусалимском цистерцианцев, как это ни странно, не было). У подножия горы Кармил в XIII веке на базе отдельных отшельничьих келий образовался клерикальный орден кармелитов. Да и ордены нищенствующих монахов, вскоре после своего признания римской Церковью, также обосновались в Земле Воплощения.
«Латинский» патриархат Антиохийский, подобно Иерусалимскому, также состоял из многочисленных «карликовых» епархий. В его состав входили архиепископства Альбарское, Тарсийское, Мамистрское и Эдесское (впоследствии — Турбессельско-Иерапольское), а также девять отдельных аббатств и два отдельных приорства (приории, приората).
Естественно, «латинский» патриарх Иерусалимский претендовал и на руководство антиохийской Церковью. Столь же естественно предстоятель Церкви Антиохии признавал эти претензии своего иерусалимского собрата лишь теоретически. На практике же он постоянно пребывал в состоянии непрекращающейся, совсем не соответствующей духу Христианского братолюбия, борьбы, подогреваемой постоянным соперничеством из-за принадлежавших изначально Церкви Антиохии пограничных епископств Триполийского, Тортозского и Джабальского.
Таким образом, внутри самой «латинской», римско-католической, Церкви Земли Воплощения бушевали нешуточные страсти и прямо-таки распри. Однако, наряду с римско-католической Церковью в Земле Обетования существовала и греко-кафолическая, православная Церковь, традиционно ориентировавшаяся на Ромейскую василию, не говоря уже о целом ряде «древних восточных» Церквей и сект. И все они не только состязались в истолковании Христианского Священного Писания и догматической казуистике, но и активно боролись за вполне земные материальные ценности.
Греко-кафолическая православная Церковь обладала наиболее сильными и прочными позициями в «латинском» княжестве Антиохийском, на чьей территории она, при религиозно терпимых мусульманских властителях, смогла сохраниться и укрепиться в виде эффективной, по-военному организованной и структурированной внутриполитической силы. Хотя и «обезглавленная» (то есть — лишенная собственного «греческого» патриарха и собственных «греческих» епископов) пришедшими в Сирию с Христианского Запада единоверцами — «освободителями от ига неверных» под знаком Креста, она выжила и продолжала, несмотря на немалые притеснения, под руководством низшего духовенства, следовавшего указаниям пребывавших в безопасном от «латинян» Константинополе православных иерархов, существовать и под властью «франков»-крестоносцев. Центрами сопротивления антиохийских «греко-кафоликов» пришлым «латинянам» были богатые традициями православные монастыри в Синайской пустыне и в долине Иордана. Однако княжеством Антиохийским дело не ограничивалось. «Греческие» священники не давали «латинским» пришельцам вытеснить себя ни из вифлеемского Храма Рождества Христова, ни из самого иерусалимского Храма Святого Живоносного Гроба Господня. После отвоевания Иерусалима у «франков» султаном Египта и Сирии Салах ад-Дином в 1187 году именно православные иереи Святого Града были первыми, кто договорился со «старо-новыми» мусульманскими хозяевами Аль-Кудса по-хорошему.
Для полноты картины крайне пестрого и многоцветного ландшафта христианских вероисповедных сообществ Земли Воплощения, представляется не лишним перечислить самые крупные из этих «малых» Церквей:
1) сирийская Церковь, неоднородная и внутренне разделенная на разные конфессии, чьи члены (несториане, иаковиты и марониты), составляли большинство «туземных», или «местных», христиан в Иерусалимском королевстве, следовавших в своих обрядах преимущественно греко-православной Церкви и потому неправомерно, без особого разбора, причисляемых «латинянами» к приверженцам «схизматической» (то есть «раскольничьей», с «латинской» точки зрения) «греческой» («византийской») Церкви, чьих приверженцев сами сирийские христиане именовали «мелькитами» или «мельхитами», то есть исповедниками веры, которой придерживается «мелех», или «мелек» («царь» — василевс ромеев).
2)армянская Церковь, распространенная главным образом в Киликии и графстве Эдесском, приверженцы которой были монофизитами и возводили свои традиции к святому апостолу Фаддею; преследуемые православными, они нередко поддерживали крестоносцев-«латинян».
3)грузинская, коптская и эфиопская православные Церкви.
В общем и целом, большинство приверженцев «местных» христиан было настроено к «латинянам» враждебно. С их точки зрения, по крайней мере, высшее духовенство «франков» вело слишком светский образ жизни, не чуждый гордыне, высокомерию и тщеславию. С другой стороны, раздробленные религиозно-конфессиональные общины «туземных», «местных» христиан Святой Земли были слишком заняты самими собой и своими проблемами, чтобы представлять собой серьезных противников пришельцам-«латинянам». Тем не менее, их влияние было достаточным для того, чтобы не давать покою римско-католической Церкви «Утремера» и понемногу подтачивать ее позиции. В силу всех перечисленных выше обстоятельств «франкские» короли Иерусалимские находились в очень выгодном положении по отношению как к религиозным общинам «местных» христиан, так и к «латинскому» патриарху.
Итог известен. Теократические амбиции и претензии иерусалимских патриархов (от которых те теоретически так никогда и не отказались), отраженные, в сублимированной форме, в текст коронационной клятвы короля Иерусалимского, после смерти Готфрида Бульонского больше не играли ни малейшей роли в политической практике Христианской «заморской» державы. «Франкское» духовенство, и, в его лице, господствующая, государственная Церковь, почти всегда поддерживала политику королей Иерусалима и ведомые ими войны, да и их сугубо личным эскападам, как правило, не отказывало в своем пастырском благословении.
Поскольку «латинская» церковь Иерусалимского королевства обладала обширными владениями не только в Земле Воплощения, но и на Христианском Западе, Заступники Святого Живоносного Гроба Господня извлекали из ее поддержки немалую пользу для себя.
10.Рыцари и сержанты, орденские братья и паломники
«Латинская» Церковь также внесла существенный вклад в укрепление вооруженных сил Иерусалимского королевства. Патриарх Иерусалимский выводил в поле пятьсот сержантов (пехотинцев в полном вооружении). Столько же «пешцев» выставлял капитул каноников-сепульхриеров (к которому возводит свое происхождение позднейший рыцарский Иерусалимский орден Святого Гроба Господня). Епископ Вифлеемский — двести сержантов. Архиепископы Назаретский и Тирский, епископ Акрский, аббаты монастырей на горе Сион и святой Марии в Иосафатской долине были обязаны привести под королевские знамена по сто пятьдесят пеших воинов каждый. Монахи монастыря на горе Елеонской — нанять на свои средства пятьдесят пехотинцев.
По феодальному обычаю, города Святой Земли также были обязаны внести свой вклад в формирование примерно пятитысячного пешего контингента копейщиков и лучников. Из них на долю города Иерусалима приходился шестьдесят один, на долю Наблуса — семьдесят пять, на долю Акры — восемьдесят «пешцев». Получавшие от короля Иерусалима лены в форме денежных пожалований светские вассалы также были обязаны являться по монаршему призыву во главе нанятого ими точно предписанного (хотя предписанная численность на практике нечасто соблюдалась) количества сержантов (от латинского слова «сервиент» — «слуга», «служитель»).
Естественно, основной костяк, или становой хребет, королевской рати составляло «франкское» рыцарство, мобилизуемое в случае войны практические поголовно. Следовательно, вассалы иерусалимской короны были обязаны не только сами являться «конно и оружно» по призыву короля на военную службу. Они были обязаны являться также и «людно», то есть приводить с собой на королевскую службу строго предписанное число своих собственных ленников. Так, например, князья Галилейские, графы Яффские и сеньоры Сидонские — по сотне тяжеловооруженных рыцарей каждый. Сеньор Заиорданья — шестьдесят рыцарей. В общей сложности в распоряжении «латинского» королевства Святой Земли в случае войны имелось шестьсот (или, а если верить Жану Ибелинскому — шестьсот семьдесят пять) рыцарей. С учетом контингентов княжества Антиохийского и графства Триполитанского рыцарский «костяк» соединенной рати государств, созданных крестоносцами в Святой Земле, должен был составлять от тысячи до тысячи двухсот рыцарей. Но, похоже, в реальности эта рать подобной численности достигала крайне редко.
С другой стороны, не следует забывать, что рыцарские и сержантские контингенты крестоносных ратей еще в период первого «вооруженного паломничества» западных христиан в Святую Землю начали дополняться и усиливаться подразделениями туркопулов. Эти уже упоминавшиеся выше туркопулы — легковооруженные конные воины -, используемые преимущественно в качестве разведчиков, но доказавшие свою полезность также в мелких стычках и боях местного значения, молниеносно налетая на врага и столь же молниеносно исчезая, первоначально набирались почти на сто процентов из «туземных» христиан Земли Обетования. Но впоследствии в их ряды стали во все большем количестве допускать и доказавших свою надежность мусульман (хотя и отказывавшихся, по большей части, успокоить свою отягченную сознанием перехода на службу к неприятелю совесть принятием Святого Крещения). А вот от жалованья эти мусульмане на «франкской» службе отнюдь не отказывались. А поскольку казна Священного королевства была обычно пуста, число этих легковооруженных конников вряд ли значительно превышало число тяжеловооруженных рыцарей.
Немаловажным подспорьем королевской рати Иерусалима служили также вооруженные контингенты духовно-рыцарских орденов. И «вооруженные паломники»-«сезонники», ежегодно прибывавшие с Христианского Запада в Христианское «Заморье», дабы, в довершение и завершение исполнения своего паломнического обета поклониться святыням Земли Воплощения, принять участие и в «священной войне с язычниками». Впрочем, как правило эти «приезжие» не могли рассчитывать ни на признание, ни на вознаграждение, ни на благодарность. «Туземные», «местные» воины Христовы ощущали — и вполне справедливо! — свое превосходство над «приезжими» как в области знания страны, так и в области знания врага, и, очевидно, не упускали ни малейшей возможности продемонстрировать неопытным и непривычным к особенностям ближневосточного театра военных действий «понаехавшим» паломникам свой «ноль внимания и фунт презрения». Особенно высокомерно и даже презрительно вели себя по отношению к «вооруженным пилигримам» с Запада ощущавшие себя хозяевами «Леванта» орденские рыцари — «ифриры» -, что отнюдь не способствовало возникновению чувства общехристианского братства по оружию, да и вообще приязни к членам орденов со стороны не членов…
Еще одним существенным недостатком, постоянно осложнявшим ведение королями Иерусалимскими их многочисленных войн с «неверными», было отсутствие собственного флота. Хотя Иерусалимское королевство было прибрежным государством с целой цепочкой хорошо оборудованных портов, оно так и не смогло обзавестись собственными плавучими средствами. Что объяснялось как нехваткой денег и корабельного леса, так и неопытностью в морском деле. В силу всех этих факторов королевство Иерусалимское не было способно осуществлять морские операции собственными силами. Когда осуществлять их представлялось все-таки необходимым (как, например, в период Египетских экспедиций), королю Святого Града, приходилось, скрепя сердце, выпрашивать корабли либо у василевса ромеев в Константинополе, либо у итальянских или южнофранцузских городов, ведших средиземноморскую торговлю. В обоих случаях монарх Иерусалимского королевства был вынужден платить иноземцам за предоставление флота дорогостоящими концессиями, ограничивающими его суверенитет.
11.«Каинова печать» государств, основанных крестоносцами
Управлять «Заморьем» было, прямо скажем, нелегко. Королевство Иерусалимское было чем угодно, только не разумным государственным образованием. Его импровизационные черты явно превалировали над рациональными. Его эффективность была незначительной. По сравнению с конгениальным, хорошо продуманным и «смазанным» правительственно-административным механизмом «Византии» оно производило примитивным, неповоротливым и беспомощным, несмотря на пронизывавшее его повседневную жизнь адвокатское хитроумие.
Тем не менее, высокая степень спонтанности, характерная для бытия государств, созданных крестоносцами в Обетованной Земле, может быть поставлена им и в заслугу. Они, вне всякого сомнения, предоставляли большой простор для самовыражения и самореализации авантюристам, искателям приключений и первопроходцам по натуре. Однако высвобождаемый условиями существования в «франкских» анклавах «Леванта» потенциал индивидуальной, частной, личной инициативы слишком легко перерождался в неприкрытый эгоизм и отсутствие какой бы то ни было дисциплины. И потому эти суровые государства воинов были внутренне гораздо менее прочными и стабильными, чем можно было заключить на первый взгляд по их «забронированному», лязгающему железом, крайне воинственному внешнему виду. Та внутренняя разделенность, та раздробленность, та государственная дезорганизация и тот личный произвол, который они позволяли себе на своих небольших, постоянно находившихся под угрозой внешней агрессии, территориях, нисколько не компенсировалась железной волей нескольких отчаянно-гениальных предводителей-завоевателей, возносимых порой на вершины власти над ними.
Подобно государству, этому необузданному первопроходческому духу не противодействовала и «латинская» Церковь Святой Земли. Совсем напротив — она сама, безо всякого сопротивления, заразилась этим духом. Церковь учредила в «Заморье» епископства, больше заботившиеся о приумножении материальных богатств своих епархий (или, по-латыни, «диоцезов»), чем о претворении в жизнь Христовых заповедей. Поэтому от «франкской» Церкви не исходило особых идеальных импульсов. Хотя она и поддерживала на словах особое, уникальное положение ответственного за защиту общехристианских святынь Земли Обетованной королевства Иерусалимского, но мало что делала для реализации этого положения на практике. Существовавший изначально разрыв между Христианским этосом и необходимостью соответствовать условиям и требованиям военных будней до самого конца существования основанных крестоносцами государств оставался их «каиновой печатью».
Однако самым главным тормозом на пути к надлежащему исполнения государством крестоносцев своих функций — не позднее середины столетия — стали влияние и эгоизм «латинской» знати Земли Воплощения. В итоге ее могущество настолько возросло, что оказалось в состоянии блокировать и парализовать все инициативы, исходившие от короля Иерусалимского. Правда, когда возникала необходимость противостоять легкомыслию и безответственности правящего рода, давшего подорвать свои позиции авантюристам и дилетантам, решимости и сил хватало лишь на сдерживание, но не на активное сопротивление. Даже Раймунду Триполитанскому, у которого хватило ума осознать всю опасность надвигающейся катастрофы, не удалось совлечь с себя смирительную рубашку вассальной верности. Даже он капитулировал перед традициями феодально-дружинной морали, отправившись на войну вслед за королем, чья глупость, неопытность, боязливость и, соответственно, неспособность выиграть эту войну, не подлежали для графа Три польского ни малейшему сомнению.
Катастрофа, постигшая армию «франков» у «рогов Хиттина» доказала, что для компенсации структурных слабостей и недостатков королевства Иерусалимского требовались выдающиеся лидеры и сильные личности. Секретом недолгого расцвета этого созданного «вооруженными паломниками» Первого Крестового похода «заморского» государства было счастливое стечение обстоятельств, а точнее — Божий промысел, ставивший во его главе, по крайней мере, в первые десятилетия его существования, государей с властным характером, находивших в себе волю и силы решительно и твердо душить в зародыше проявления внутреннего распада и разложения. Другое дело, что они при этом беззастенчиво отождествляли интересы возглавляемого ими государства со своими собственными, личными интересами, и особо не задумывались над моральностью или аморальностью, нравственностью или безнравственностью своих действий.
В этом случае, как и во многих других, историку остается лишь ограничиться малоутешительной констатацией, что без многочисленных деяний, трудно совместимых, если вообще совместимых, с Христианским духом и Христовыми заповедями, навряд ли удалось бы обеспечить Христианскому королевству Иерусалимскому то краткосрочное существование, на протяжении которого оно находило в себе силы выдерживать натиск враждебного ему мира Ислама, порой даже переходя в контрнаступление.
Глава одиннадцатая.
ВОЕННО-ДУХОВНЫЕ ОРДЕНЫ КАК «ГОСУДАРСТВА В ГОСУДАРСТВЕ»
Бедность, смирение, гордыня и богатство — два лика рыцарей-монахов
Жизнь ради служения бедным и обездоленным — «Служители и рабы наших господ больных» — Магистр ордена и его «министры» — Центральный госпиталь иоаннитов — «Профи» под бременем Устава — Они немыты и нечесаны — «Границы на замке» — Рыцари-монахи в роли «эффективных менеджеров» — «Пить как храмовник» — Мечтатели-идеалисты — практики-организаторы — Своекорыстная орденская политика
1.Жизнь ради служения бедным и обездоленным
Жизнь и правление королям Иерусалимским осложняло и еще одно учреждение, а именно — военно-духовные ордены монашествующих рыцарей, с самого начала своего основания, как уже сообщалось на предыдущих страницах настоящего правдивого повествования, проявлявшие тенденцию к превращению в «государства в государстве».
О духовно-рыцарским орденах было написано бесконечное множество книг (в том числе — и автором этих строк). Образ орденского рыцаря, который, несмотря на свое знатное происхождение, добровольно брал на себя бремя бедности, любви к ближнему и милосердия и в то же время сражался мечом за дело Христа, привлекал не только историков, но также беллетристов. Авторы многочисленных драм и романов, новелл и поэм, стихотворных эпосов и легенд воспевали праведную, полную добровольных тягот и лишений жизнь воинственных монашествующих аристократов, прославляли их деяния и воздавали должное их достижениям.
Истоки славы доблестных благочестивых рыцарей в украшенных знаком Креста одеяниях следует искать во временах возникновения их орденов. Идея, организация и форма реализации рыцарских сообществ, или братств, оказывали огромное впечатление и влияние еще на современников их возникновения. Синтез духовной, отрешенной от мира, жизни, благотворительной практики в духе заповедей Христианской любви к ближнему, с суровой жизнью профессиональных воинов и в самом деле представляет собой результат реализации чрезвычайно созидательной, творческой (или, говоря «по-новорусски» — «креативной») программы. В лице духовно-рыцарских орденов возникла высокоэффективная и привлекательная организационная форма, проникнутая идеей вооруженной борьбы во Имя Божье. Поэтому многократно восхваляемое (и столь же часто подвергаемое сомнению) благочестие крестоносцев, пожалуй, нигде не выражается и не проявляется в столь чистом виде, как в уставах рыцарских орденов — факт, не теряющий своего значения даже с учетом того, что монашествующие ратоборцы в суровых условиях практической жизни неоднократно изменяли своим уставным целям, правилам и идеалам. Не зря говорится: «Легко жить по собственной воле, а вот попробуй жить по Уставу!».
Впрочем, братства благочестивых меченосцев Христовых могли при своем основании ориентироваться не только на Христианские, но и на нехристианские образцы. Идея военного ордена как бы витала в воздухе. В зародыше она содержалась еще в мусульманских духовно-воинских братствах «мурабитун» и «футувва», которые — учрежденные якобы еще «хазратом» Али ибн Абу Талибом, младшим двоюродным братом и зятем пророка Мухаммеда, служили своими мечами делу распространения Ислама. Их члены клялись соблюдать аристократический моральный «кодекс строителя исламизма», предписывавший им — «избранникам Всевышнего» — неукоснительное соблюдение требований послушания и дисциплины, мужества и щедрости, верности и презрения к смерти (предписываемое западнохристианским рыцарям их собственным «моральным кодексом»). С другой стороны, в духовно-рыцарских орденах обрели свое возрождение, продолжение и дальнейшее существование также «кровные братства» северных, нордических викингов и «клятвенные братства» движения церковного обновления, инициированного папой римским Григорием (VII) и потому получившего название григорианского. Ведь, как уже сообщалось выше, зародышем иерусалимского сообщества странноприимцев-госпитальеров-иоаннитов было братство смиренных выходцев из Амальфи (а его ректор — Жерар был, возможно, норманнского происхождения, хотя позднейшая традиция считает его провансальцем).
Но, кому бы ни был отдан приоритет, главная идея — принести все сословные привилегии в жертву жизни на службе беднякам и обездоленным, и защищать при необходимости эту проникнутую главной заповедью Христианской веры — заповедью любви к ближнему (ибо Бог есть Любовь) программу силой меча, силой оружия, была реализована духовно-рыцарскими орденскими организациями на практике в наиболее совершенной, эффективной. впечатляющей и убедительной форме.
2.«Служители и рабы наших господ больных»
Уже сам ритуал приема в братство должен был пробудить в новом члене ордена ощущение, что он вступает в иную, не только более суровую, но и более совершенную, лучшую, жизнь.
Согласно Правилам (Уставу) странноприимцев-госпитальеров, после того, как магистр ордена (или его заместитель) получал согласие большинства братьев, составлявших орденский капитул, на прием нового собрата, он обращал внимание кандидата на то, сколь много аристократов стремится к тому, чтобы их дети или друзья стали членами этого ордена. Что и он, будущий собрат, совершит благое дело, став членом столь выдающегося и досточтимого товарищества. Что он, однако, ошибается, желая вступления в орден, поскольку видит членов ордена хорошо одетыми и знает, что они владеют многими лошадьми, и думает, что они обладают всем необходимым для беззаботной и привольной жизни. Ибо, вступив в орден, ему придется поститься, когда ему хочется есть, и есть, когда ему хочется поститься, и бодрствовать, когда ему хочется спать, и спать, когда ему хочется бодрствовать, и отправляться по приказу туда или сюда, далеко за море, в места, которые ему не нравятся. Ибо ему придется целиком и полностью отказаться от своей собственной воли, и испытать в этом сообществе больше тягот, невзгод и лишений, чем он, магистр (или его заместитель) может сказать ему сегодня, в день приема в орден.
Спустя короткое время после этого предупреждения, или предостережения, магистр (или его заместитель) спрашивал кандидата, желает ли тот взять на себя все это. На что его будущему собрату по ордену надлежало ответить: «Да, если то будет угодно Богу».
Затем магистр спрашивал соискателя, не состоит ли он в каком-либо другом ордене или в браке, не является ли он чьим-либо рабом, или крепостным, и не совершил ли он какого-либо деяния, которое бы запятнало странноприимный дом (дом госпиталя, то есть орден иоаннитов). После того, как кандидат давал на каждый из этих вопросов ответ: «Нет» (иного ответа процедурой предусмотрено не было), он допускался к произнесению торжественной орденской клятвы, имевшей следующее содержание:
«Мы обетуем и клянемся перед Богом и Богоматерью и Иоанном Крестителем (покровителем ордена иоаннитов — В.А.) жить и умереть в послушании начальнику, которого даст нам Господь Бог. Мы клянемся до самой смерти оставаться целомудренными и неимущими, и обетуем стать служителями и рабами наших господ больных».
На что магистр (или его заместитель) отвечал: «Мы будем помогать Вам и одевать Вас, но большего Вы не вправе требовать от Дома (Ордена — В.А.). Мы будем поминать Вашу душу и души Вашего отца и Вашей матери и Ваших предков в наших молитвах и позволим Вам участвовать в благодеяниях, творимых в Доме (Ордене — В.А.) до скончания века».
3.Магистр ордена и его «министры»
Пройдя процедуру приема в орден, его новый член тем самым зачислялся в состав избранного братства, имевшего строго иерархическую структуру, чьим высшим духовным руководителем считался папа римский. Реальным главой этого элитарного сообщества, состоявшего из благородных (знатных) «братьев-рыцарей», неблагородных (незнатных) «братьев-сервиентов» («сержантов») и «братьев-священников» (для которых знатность или незнатность происхождения значения не имела), был (Великий) магистр ордена (в начальный период существования благочестивого братства, именовавшийся также «прецептором»), руководивший подчиненной ему строго организованной «военно-духовной республикой» на манер правящего монарха. Однако подлинным орденским правительством был (Генеральный) капитул ордена. Будучи первоначально собранием всех проживающих в Святом Граде Иерусалиме братьев-странноприимцев, капитул впоследствии был сокращен до размеров небольшого совета, в котором были представлены и обладали правом голоса также бальи филиалов ордена госпитальеров, расположенных на Христианском Западе. Подобно капитулу ордена храмовников-тамплиеров, капитул ордена госпитальеров-иоаннитов действовал в качестве высшей орденской инстанции.
Магистр и капитул ордена опирались в своей деятельности на высших орденских «функционеров», чьи должности упоминались уже в Уставе-Правилах Раймунда Ле (де) Пюи — первого (Великого) магистра странноприимного братства после его признания папским престолом в качестве духовно-рыцарского ордена римско-католической Церкви. Эти должности представляются во многом скопированными с придворных должностей светских государей. Главными из этих должностей, сохранившихся до последующих времен, были:
Великий командор (или Великий коммендатор), круг должностных задач которого соответствовал кругу задач камерария при королевском дворе — он изначально отвечал за орденские владения и за снабжение орденского войска, и считался заместителем магистра (вице-магистром);
Казначей, считавшийся, наряду с Великим командором, высшим чиновником странноприимного братства — так сказать, его «министром финансов» — контролировавший доходы и расходы и обязанный ежемесячно ставить магистра в известность о состоянии орденской казны;
Маршал, командовавший всеми способными носить оружие членами ордена — «братьями-рыцарями» и «братьями-сервиентами» (считая кастелянов — комендантов орденских замков), в военное время, в отсутствие магистра, являвшийся верховным главнокомандующим орденского войска, отвечавшим за его вооружение и снаряжение, а также разбиравшим споры между «братьями»;
Госпитальер (Госпиталарий, Странноприимец), надзиравший над иерусалимской странноприимницей (странноприимным домом, или, госпиталем), руководивший всеми благотворительными службами и учреждениями братства, и считавшийся третьим по важности должностным лицом ордена (после Великого комтура и маршала);
Туркополье (р), командовавший вспомогательными войсками ордена, то есть, главным образом легкими конными лучниками — туркопулами, или туркополами (чем и объяснялось название его должности);
Приор — высшее церковное должностное лицо, обязанный по воскресеньям служить мессу, а в начале и по завершении заседаний капитула — читать молитву (однако роль приора и место, занимаемое им в орденской иерархии, были незначительными).
Ризничий (Интендант или Келарь), отвечавший за снабжение членов ордена одеждой и обувью (эта должность не была особенно влиятельной).
Впоследствии появились и другие высшие орденские должности.
Само собой разумеется, все руководящие члены ордена святого Иоанна были представителями феодальной знати, и эти благородные господа осуществляли свое духовное служение, прежде всего, посредством своих мечей.
Наш Меч есть Крест, а Крест есть Меч –
Ведь форма их едина.
И в грозном Боге бранных сеч
Мы чаем Господина.
При этом все без исключения члены военно-духовного ордена — «братья-рыцари», «братья-сервиенты» и «братья-священники» — были обязаны строжайше соблюдать три главные — «монашеские» — орденские заповеди, или обета — целомудрия, нестяжания и беспрекословного послушания. Причем «послушание» (лат. «oboedientia») по сути дела отождествлялась с идущим от древних германцев понятием дружинной «верности» (лат. «fidelitas»). Орденские правила требовали также постоянной жизни по законам общежития, в добровольно избранном братстве и равенстве. Включая (как и у членов чисто монашеских, клерикальных, духовных орденов) совместное питание за общим столом, совместный сбор пожертвований — милостыни — и совместный сон в общих спальнях.
Таким образом, новый орденский брат, будь то «брат-рыцарь», «услужающий брат» («брат-сервиент») или «брат-священник», со дня своего вступления в военно-духовный орден, оказывался подчиненным требованиям строгого, всеобъемлющего, обязательного устава, оставлявшего лишь незначительное место для проявления им собственной воли. На все, на каждый вздох и чих — «простите» и: «благословите». Неофит оказывался намертво включенным, «впаянным», в состав организации, защищавшей, но и обязывающей его к беспрекословному подчинению, сознательно стремясь «обобществить» его индивидуальную, частную, личную жизнь, или, по крайней мере, свести ее до минимума. Даже умирал член ордена в соответствии с четко предписанным, торжественным ритуалом, подчинявшим прощание с этим миром и последующие траурные церемонии строго регламентированному протоколу.
Таким образом, член ордена (и, в частности, орденский «брат-рыцарь») даже после смерти оставался составной частичкой, элементом, «винтиком», орденского сообщества, служба которому считалась столь важной, достойной и почетной, что почти приравнивалась к обретению особой благодати Божьей и Божьему избранничеству. Правда, даже духовно-рыцарские ордены не всегда оказывались в состоянии вполне соответствовать требованиям, предъявляемым им к своим кандидатам и членам и добросовестно включенным в их правила и уставы. Ибо на практике существование монашествующих рыцарей протекало иначе, чем-то было предусмотрено в теории.
4.Центральный госпиталь иоаннитов
Тем не менее, члены военно-духовных орденов выполняли свои уставные обязанности, в том числе связанные с делами благотворительности и милосердия. В первую очередь — госпиталарии-иоанниты, чей орден пользовался вполне заслуженной славой одного из наилучшим образом организованных благотворительных учреждений средневекового Христианского Запада. Лечение больных и уход за ними, бескорыстная забота об убогих, продолжали занимать преимущественное, приоритетное место в деятельности иоаннитов даже после того, как госпиталарии-госпитальеры, подобно темплариям-тамплиерам, занялись охраной паломников, а также вооруженной борьбой с мусульманами вообще.
Даже в этот последующий период «милитаризации», или «военизации», ордена иоаннитов их главным, центральным учреждением продолжала оставаться расположенная в Святом Граде Иерусалиме странноприимница (гостеприимница, странноприимный дом, госпиталь), на базе которой выросло их сообщество. Иерусалимский госпиталь продолжал в значительной степени финансироваться за счет милостыни, сбор которой входил в обязанности монашествующих ратников, не занятых решением военных задач. Их деятельность была также подчинена строгим, одобренным орденским капитулом правилам. Согласно этим правилам, «орденские братья» — не в одиночку, а непременно по двое! — странствовали по градам и весям, собирая доброхотные даяния — «благостыню» — на содержание странноприимного дома и ассоциированных с ним учреждений. Таким образом, изначально был предусмотрен определенный взаимоконтроль над сбором подаяния, по принципу «доверяй, но проверяй». Вся собранная милостыня помещалась в паломническую (или, если угодно, нищенскую) суму, входившую в обязательное снаряжение (и по сей день являющуюся частью орденского облачения «обетных рыцарей», или «рыцарей-профессов», то есть монашествующих рыцарей, современного Суверенного, или Державного, Рыцарского, или Военного, Мальтийского ордена, происходящего от средневекового странноприимного братства).
Сборщикам милостыни было строжайшим образом запрещено тратить собранное подаяние, не только полностью, но и частично, на собственные нужды. Лишь в случаях, когда сборщики подаяния испытывали голод, и не находилось никого, кто бы смиловался над их бурчащими животами, им дозволялось потратить часть хранившейся в паломническую суму милостыни на покупку простой пищи. Вечером каждого дня сборщики милостыни были обязаны сдавать все, собранное за день, своему непосредственному орденскому начальнику. Последнему разрешалось оставлять треть ежедневного сбора на собственные нужды, а все остальное должно было сдаваться в иерусалимский орденский дом (то есть, центральный госпиталь).
Естественно, на потребу центрального орденского учреждения расходовались и его собственные доходы. Арендаторы орденских поместий были обязаны отдавать ему определенную долю произведенных ими масла и вина, мяса и пшеницы. Расположенные за пределами «Заморья» орденские филиалы (приораты, приорства, приории) снабжали свой «головной офис» деньгами и иными материальными ценностями.
Всего этих доходов и пожертвований хватало на то, чтобы пациенты Иерусалимского странноприимного дома получали образцовый по тем временам уход. Они лежали в больничных койках, достаточно длинных и широких, как это требовалось уставом, на льняных простынях, укрытые шерстяными одеялами. Кроме того, каждый «господин больной» получал рясу и пару башмаков, которые, если больной лежал, следовало аккуратно расставлять между койками. Трижды в неделю в рацион «господ больных» входили мясные блюда. Как правило — свинина или баранина. Пациенты с более чувствительным пищеварением, нуждавшиеся в диетическом питании, получали на обед курятину. Во время приема пищи знатные орденские «братья-рыцари» прислуживали «господам больным». А незнатные орденские «братья-сервиенты» ежедневно мыли — умывали, обмывали, подмывали — пациентов, застилали им койки, меняли и перестилали им постельное белье.
В позднейшем решении Генерального капитула ордена святого Иоанна упоминаются также лекари, или врачи. Последние должны были уметь распознавать болезнь по моче больного и готовить необходимые медикаменты. В соответствии с тогдашним уровнем медицинских знаний, это были лица с законченным медицинским образованием. В королевстве Иерусалимском от прибывавших с Запада или с Востока врачей требовалась сдача экзамена на профессию, принимаемого врачебной комиссией под председательством епископа. Экзаменационная комиссия руководствовалась положениями римского права (с которым «латиняне», вероятно, ознакомились при посредстве ромеев — ибо еще восточноримский император-законодатель VI века Юстиниан I Великий повелел, чтобы допуск врача к выполнению своих профессиональных обязанностей осуществлялся по решению коллегии, состоящей из семи опытных врачей). На Христианском Западе сдача врачом экзамена на профессию квалифицированной комиссии, состоящей из государственных чиновников и судей, упоминаемая впервые в «Ассизах» норманнского короля Сицилии Роджера II, также, вероятно, была введена в практику под влиянием (восточно)римского — «византийского» — права.
Священники ассистировали врачам в качестве «психотерапевтов» (в буквальном смысле слова, то есть — «душетерапевтов»). Они ежедневно, после захода солнца, являлись в странноприимный дом, чтобы молиться вместе с «братьями-рыцарями», «братьями-сервиентами» и «господами больными». По воскресеньям священнослужители организовывали процессию по зданию госпиталя, во время которой, согласно решению Генерального капитула от 1182 года, читалось вслух святое Евангелие. Обязательным требованием приема больного на лечение в странноприимный дом были исповедание им грехов и приобщение святых Христовых Таин.
По обычаю, больные в благодарность за оказываемый им госпиталариями самоотверженный уход, исцеление телесных и душевных язв, своевременно завещали госпиталю свое имущество, переходившее к странноприимнице после их смерти. Многие пациенты выражали свою благодарность еще при жизни доброхотными даяниями, включая ренты и недвижимость. В случае смерти в процессе лечения, пациент имел право на гроб, накрытый красной тканью с белым крестом — эмблемой ордена святого Иоанна.
Странноприимница иоаннитов производила неизгладимое впечатление на всех паломников, посещавших Святой Град Иерусалим. Свидетелем всеобщего восхищения от посещения этого образцового богоугодного заведения был, к примеру, монах-пилигрим Ио (г)анн Вюрцбургский, прибывший в «Заморье» поклониться святым местам около 1170 года. Он пишет о двух тысячах слабых и больных, получавших уход и лечение в нескольких зданиях орденского госпиталя и наслаждавшихся при этом «необозримым множеством благ и дел милосердия». Впрочем, не покладая рук, трудились и гробовщики с могильщиками. Согласно Ио (г)анну, несмотря на отменный уход и усиленное питание, в день умирало до пятидесяти пациентов.
Наряду с больными, которых самоотверженно и добросовестно лечили в своей страннопримнице госпитальеры, монах из Вюрцбурга упоминает и убогих, то есть бедняков, регулярно получавших в иоаннитском госпитале бесплатное питание и уход. Да и решения госпитальерского капитула 1182 года уделяют особое внимание данному немаловажному аспекту благотворительной деятельности ордена святого Иоанна. В них упоминается особая орденская должность «альмоньера», или, по-латыни — «элемозинария» («Elemosinarius»), то есть «милостынедателя». «Милостынедатель» был орденским «функционером по вопросам благотворительности», обязанным ежедневно избавлять от материальной нужды тридцать бедняков, включая пять лиц духовного звания. Кроме того, трижды в неделю всем нуждающимся, обращавшимся к иоаннитам за материальной помощью, бесплатно раздавали похлебку и хлеб. В постное время орденские «братья-рыцари» по субботам кормили тринадцать убогих, которым также омывали ноги (в память о Христе, омывавшим ноги своим ученикам-апостолам) и дарили рубаху, штаны и прочную обувь. В процессе раздачи «милостынедателю» помогали пятеро «братьев-сервиентов», трое из которых отвечали за выдачу обуви, а двое — за выдачу платья.
Иерусалимская странноприимница иоаннитов не оставляла без своих благодеяний и молодоженов. Три пары молодоженов регулярно получали кушанья со стола орденского конвента. Особый отдел занимался оказанием помощи беременным паломницам (ведь были и такие). Генеральный капитул 1182 года, например, вынес постановление об изготовлении за счет ордена святого Иоанна колыбелей для новорожденных детей, дабы младенцы не испытывали стеснения и не понесли телесного ущерба в материнской постели (иными словами, чтобы разрешившаяся от бремени мать ненароком не «приспала» ребенка, как порой случалось). В числе учреждений, ассоциированных с иерусалимским госпиталем, был и детский приют для подкидышей — так казать, «дом малютки».
Скорее всего, при учреждении и расширении своего госпиталя в Иерусалиме и его многочисленных филиалов — «дочерних» странноприимниц — иоанниты (имевшие в «Новом Риме» на Босфоре странноприимный дом, судя по всему, являвшийся центром управления всеми филиалами и владениями ордена госпитальеров на «греческой» территории, при орденской церкви святого Иоанна, чей настоятель-приор Петр Немецкий был советником василевса ромеев Мануила I Комнина, выполнявшим его дипломатические поручения) позаимствовали «византийский» опыт. В первую очередь — опыт основанного около 1136 года василевсом ромеев Иоанном II Комнином Дома Пантократора (Вседержителя) в Константинополе, в котором имелись не менее пяти различных медицинских отделений с полусотней «койкомест» в каждом, собственные аптека, мельница, пекарня и баня. Следует заметить, что с течением времени степень участия «братьев-рыцарей» в сфере социально-благотворительной госпитальерской деятельности стала умаляться, доля же «братьев-сервиентов» и «братьев-священников» — возрастать. Тем не менее, большинство историков сходится во мнении, что орден госпиталариев-иоаннитов в свое время, по крайней мере, в западнохристианском, «латинском», римско-католическом, мире, был непревзойденным образцом социально-благотворительного учреждения. Выступавшего в мире всеобщей грубости нравов в роли благородного и верного долгу представителя высокой морали и культуры.
5.«Профи» под бременем Устава
Большинство историков удостаивают награждения высоким «орденом» и военные достижения членов военно-духовных орденов, воздавая должное их мужеству, их беззаветной храбрости, их твердости, как и их постоянной боеготовности. Рыцари-монахи были всегда во всеоружии и начеку, и потому их, в отличие от королевских вассалов, чья мобилизация требовала немалого времени, не приходилось «призывать к оружию». Они были всегда наготове, внеся в военное дело средневекового Христианского Запада нечто совершенно новое — совместное проживание воинов на «казарменном положении» в составе иерархически структурированных групп. Боевые содружества духовно-рыцарских орденов формировали, в рамках государственного образования с ярко выраженным феодальным характером, форменные «профессиональные» армии. При этом они, как и подобает истинным «профи», стремящимся постоянно «сохранять форму», проводили практически всю свою жизнь, в возрасте от пятнадцати до шестидесяти лет (по мнению видного французского историка-медиевиста Зои Сергеевны Ольденбург) в боях или в подготовке к предстоящим боям. С учетом необходимости еще и усердно молиться, времени на отдых им почти не оставалось.
Необходимым условием для эффективной боевой подготовки и последующего успешного ведения боевых действий была жизнь строго по уставу, регулировавшему, с точностью буквально «до минуты», все вопросы обучения и дисциплины. Именно в «профессиональных армиях» военно-духовных орденов впервые — возможно, впервые со времен античности — в военном деле Христианского Запада — была (не сразу, но довольно скоро) восстановлена в своих правах единообразная «военная форма» — черная (а впоследствии — красная) с белым Крестом у иоаннитов, черная с зеленым Крестом — у лазаритов, белая с красным Крестом — у тамплиеров, белая с черным Крестом — у «мариан»-тевтонов и т. д. Эта единообразная орденская «униформа» состояла из укороченного налатника и мантии-плаща — в походе (в бою плащ, вопреки широко распространенным представлениям и иллюстрациям, не надевался, ибо он стеснял движения бойца), длинной рясы и плаща — в дни мира .
Уставами строго регулировалось количество предметов вооружения и лошадей, полагающихся каждому рыцарю и каждому орденскому «сановнику». Уставы требовали экономного обхождения с военным имуществом и бережного отношения к нему, обязывая «орденских братьев» к постоянному тщательному уходу за своим оружием и платьем, поддержанию их в неизменно исправном состоянии. Новое они получали лишь при сдаче старого.
Уставы требовали также скромности, незаметности, неброскости. Так, например, орденский рыцарь, выходя в город, был обязан держать свой меч скрытым от посторонних глаз под форменным плащом, чтобы его не приняли за одного из тщеславных любителей хвататься, чуть что, за меч, нарочито и хвастливо выставленный напоказ (естественно, на городских площадях или улицах, а не на поле битвы). Вооруженные монахи были обязаны подчиняться подробным предписаниям также в пути, при входе в орденский дом или во время богослужения. В случае нарушения ими этих детальных инструкций нарушителя ждали наказания — вплоть до соблюдения сорокадневного поста (правда, при условии, что это не ослабит боеготовность провинившегося).
Больным или раненым «братьям-рыцарям» военно-духовных орденов предоставлялся тщательный заботливый уход. Не позднее, чем на третий день после заболевания или ранения они помещались в особое помещение для больных — так называемую «инфирмерию» -, где силы пациентов восстанавливались, по возможности, посредством усиленного питания — обильных мясных порций и дополнительных порций хлеба и вина. Кроме того, пациентов дважды в день посещал особый смотритель — «инфирмарий» -, чья главная обязанность заключалась в надзоре за поведением выздоравливающих «воинов Христовых». Визиты «инфирмария» должны были пресекать нарушение пациентами запретов, как-то тайное винопитие (сверх потребления дозволенных винных порций, упомянутых выше), игра в тавлеи (шашки), шахматы и кости, а также чтение романов, включая даже рыцарские эпосы, чьи герои, неустанно борющиеся со злом, вполне соответствовали идеалам и образцам для подражания орденских «братьев-меченосцев». Уже по этой причине слуга или оруженосец «брата-рыцаря» не имел доступа к больничной койке своего господина (ведь он мог тайком пронести к тому в «больничную палату» что-либо недозволенное).
6.Они немыты и нечесаны
А орденские «братья-меченосцы» уже самим своим образом жизни наглядно демонстрировали свою принадлежность к типу рыцаря, значительно отличавшемуся от «среднестатистического» «франкского» аристократа (или, по-латыни, «нобиля») в Святой Земле. Согласно Бернар (д)у Клервос©скому, автору проекта Устава ордена храмовников, описывавшему идеального «Божьего рыцаря», первостепенное значение для такового имели дисциплина и безграничное повиновение. Каждый из «Божьих рыцарей» действует так, как ему приказывает его начальник. Каждый из них безропотно носит выданную ему орденским интендантом-ризничим одежду, никто из них не ищет себе пропитания по собственному усмотрению. Все довольствуются самым необходимым из пищи и платья, избегая всяческих излишеств.
Храмовники ведут умеренную и радостную жизнь без женщин и детей. Дабы по возможности приблизиться к апостольскому образу жизни, все они живут в одинаковых условиях в одном доме. Подобно первым христианам, они не называют ничего своим, ради единомыслия и мирного сожительства. Им неведомы недостойные речи, бесполезные занятия, громкий смех, тайное перешептывание и даже приглушенное хихиканье. Они не выносят игры в шахматы и кости, им ненавистна охота, они не радуются даже полету соколов. Они презирают комедиантов, игроков, болтунов и двусмысленные песни, а также представления фигляров, ибо рассматривают все это, как бессмысленные, ничтожные глупости.
Они также коротко стригут волосы, ибо, по их мнению, для мужчины постыдно ходить длинноволосым. Никогда не одетые броско, они редко моются. Они немыты и нечесаны, и их кожа кажется смуглой от ношения кольчуги и от солнца (другой вариант перевода: тамплиеры коротко остригают волосы, редко моют голову и никогда не делают причесок, довольствуясь тем, что непричесаны, покрыты пылью и несут на себе отметины солнца и доспехов). При этом Бернар Клерво©ский подчеркивал, что в отличие от богато разряженных мирских рыцарей, грязные, немытые, растрепанные тамплиеры, по его мнению, достойны вечного спасения
Нет никаких оснований ставить под сомнения указания Бернара на грязь, смуглость и кольчуги тамплиеров. Ведь целью их направленного на соблюдение дисциплины, общежительство и презрение всех ничтожных мирских условностей существование в казармах монастырского типа (или, если угодно, в монастырях казарменного типа) бытия, или существования, было воспитание (или, если быть точнее, выращивание, селекция) профессиональных воинов. В отличие от братьев Иерусалимского госпиталя — иоаннитов, частью «рабочей программы» которых всегда оставались благотворительность и социальное служение, братья Иерусалимского Храма — нечистоплотные храмовники (безо всяких угрызений совести возводившие свое происхождение прямиком к ветхозаветным Маккавеям) посвящали свою жизнь почти исключительно вооруженной борьбе с «неверными». Причем не без успеха — мусульмане изо всех «многобожников» больше всех боялись именно «сынов шайтана» — тамплиеров.
Рыцари Храма довели способ ведения «священной» войны «франкскими» баронами — со всеми его преимуществами и недостатками — до совершенства. Отвага, «боевое бешенство» и жестокость были и оставались для храмовников главными заповедями Христианского военного искусства. Поистине языческое «упоение в бою» было для тамплиеров чсм-то само собой разумеющимся. Презрение к смерти имело в рамках их воинского мистицизма обязательный характер непререкаемой, не подлежащей сомнению догмы. Правда, и храмовники на практике не всегда буквально хранили верность своему девизу лучше умереть, чем сдаться в плен, или отдать хотя бы пядь своей земли, однако их многократно засвидетельственная храбрость не подлежит ни малейшему сомнению.
Причем своей крови и самой жизни в боях с «неверными» не щадили не только «неизвестные», рядовые орденские рыцари, но и высшие «функционеры» этого эксклюзивного сообщества воинственных монахов (хоть и не принимавших монашеского пострига). Из двадцати двух Великих магистров тамплиеров (до официального роспуска и ухода в подполье ордена бедных соратников Христа и Храма в 1312 году) пять пали на поле брани, еще пять скончались от полученных в бою ранений, а один умер в мусульманском плену. То есть, квота умерших насильственной смертью гроссмейстеров братства храмовников составляет ровно пятьдесят процентов.
Но у всякой медали есть и оборотная сторона. В индивидуальной схватке один-на-один отвага «орденских братьев» превращалась в тягу к необузданному, бешеному «крошеву», в неудержимое стремление к проявлению личной отваги и доблести, столь характерное для рыцарей Креста (включая орденских). При распаде сражения на ряд отдельных, разрозненных поединков достойная всяческого уважения дисциплина храмовников капитулировала перед их горячим, пылким темпераментом. Да и вообще, «профессиональные до мозга костей» (казалось бы) военные в орденском облачении, похоже, мало задумывались над вопросами стратегии или тактики. Легкомыслие, переоценка собственных сил и возможностей, беспечность и безрассудство были главными недостатками «франкских» монашествующих рыцарей.
7. «Границы на замке»
И все же окольчуженные орденские рати с честью выполняли роль постоянной армии. Уже около 1150 года в иерусалимском «центральном офисе» ордена храмовников размещалось до трехсот рыцарей. В 1165 году иудейский путешественник и «земель разведчик» Вениамин Тудельский, посетивший Сирию и Палестину, отмечал, что в иерусалимском «оперативном центре» постоянно пребывают четыре сотни тамплиеров. В общей сложности численность «бедных соратников Христа и Храма Соломонова» со временем достигла примерно тысячи боеготовых «братьев-рыцарей», а также примерно пяти тысяч боеготовых «братьев-сервиентов», так что общая численность храмовнического контингента в «Утремере» достигала шести тысяч человек. Воинство иоаннитов было, видимо, немногим меньше.
Правда, орденские рати редко принимали участие в военных действиях в полном составе, ибо гарнизоны большинства замков «Утремера» состояли именно из «монахов-воинов». Мало того! Монашествующие ратники военно-духовных орденов превратили территории, окружавшие занятые ими замки, в тщательно охраняемые приграничные «укрепрайоны».
Все началось, как уже говорилось выше, с Аскалонской области. Уже при короле Фульке Иерусалимском там, около 1140 года, был создан, с опорой на замки Ямния-Ибелин, Бланшгард и Бетгибелин, пограничный «укрепленный район», чей наиболее углубленный в территорию «неверных» внешний округ с центром в Бетгибелине, был передан королем Иерусалима ордену иоаннитов. В скором времени рыцари-странноприимцы создали там (а впоследствии — также близ горы Фавор и Генисаретского озера, на границах Триполи и Антиохии) целую систему оборонительных сооружений — замков, небольших крепостей, сторожевых башен. Некое подобие древнеримского пограничного вала — «лимеса», или «лимита» -, предназначенное для прикрытия и ограждения от «сарацинских» набегов поселенных в его пределах «франкских» — в первую очередь, французских и итальянских, колонистов. В этих приграничных регионах «орденские братья» чувствовали себя полновластными хозяевами. Здесь они творили, что хотели, без оглядки на короля Иерусалима, графа Триполи или князя Антиохии.
Самая крупная область, уступленная светской властью госпитальерам, располагалась в районе Афамии-Апамеи, на территории княжества Антиохийского. Превращенная странноприимцами в своеобразное иоаннитское орденское «государство в государстве», она продолжала самостоятельно сопротивляться «нехристям» даже после крушения под натиском последних королевства Иерусалимского. Центром этого иоаннитского анклава был замок Маргат, куда иоанниты, после утраты своего иерусалимского «головного госпиталя», перенесли «центральный офис» — резиденцию орденского правительства — своего военно-духовного братства. Странноприимцы продержались в Маргате почти сто лет — до 1285 года! Примерно столь же долгое время иоанниты обороняли от «сарацин» мощнейший замок Крак де Шевалье, господствовавший над всей долиной Бекаа (то есть, практически, над всей Келесирией) и по сей день считающийся непревзойденной вершиной и шедевром фортификационного зодчества крестоносцев.
Север графства Триполитанского, с центром в районе Тортозы-Тортосы — современного Тартуса в Сирии — начиная с 1167 года, находился под охраной (то есть, попросту говоря, во власти) храмовников, контролировавших также регионы Баграса (у Сирийских ворот), Сафеда (к северу от Генисаретского озера) и Газы (южнее Аскалона, близ египетской границы).
Благодаря всему этому, духовно-рыцарские ордены, следовавшие своему уставному идеалу нестяжания, сиречь бедности, разбогатели уже в силу порученных им военных задач. Результаты чего не заставили себя долго ждать. Возросшее могущество и благосостояние орденов как учреждений не могли не сказаться и на их членах. Возвышенные орденские идеалы попали в «магнитное поле», или, если угодно, «поле притяжения», в высшей степени земных, мирских интересов. Духовные сообщества превратились в чрезвычайно светские учреждения, чьи интересы диктовались уже не столько любовью к ближнему, сколько эгоизмом и страстью к накопительству, наживе.
8.Рыцари-монахи в роли «эффективных менеджеров»
Да, военно-духовные ордены стали не просто состоятельными, но весьма состоятельными, владельцами обширных земельных угодий и больших богатств. «Бедная братия Христова» собирала себе сокровища на земле. Благодаря накопленным земным богатствам монашествующие рыцари смогли со временем добиться влияния, далеко превосходившего влияние всех прочих сил в Святой Земле. На момент разгрома и, по сути дела, истребления последней рати королевства Иерусалимского в кровавой бойне у «рогов Хиттина» Саладином, иоанниты были крупнейшими землевладельцами созданных крестоносцами в «Заморье» государств, тамплиеры же — крупнейшими финансистами «Утремера». Причем как первые, так и вторые охотно предавались служению «мамоне» и привольной, беспечальной жизни.
Центральный госпиталь странноприимцев, расположенный напротив Храма Святого Живоносного Гроба Господня, к описываемому времени превратился в обширный архитектурный ансамбль с большими помещениями и окруженными галереями дворами, складами и торговыми рядами. Кроме Иерусалима, орден госпитальеров содержал обширные и импозантные больницы и странноприимные дома также в Акре и Тире, Триполи и Антиохии. Но был представлен своими филиальными организациями, или, если угодно, дочерними подразделениями, в большинстве городов Палестины и Сирии.
Главным источником богатств ордена святого Иоанна были громадные сельскохозяйственные поместья-латифундии, приобретенные странноприимцами, в ходе последовательного, целенаправленного расширения своего земельного фонда в течение нескольких десятилетий, превратившимися в первоклассных специалистов в сфере торговли недвижимостью. Впрочем, иоаннитам принадлежали не только бесчисленные сельские поместья с полями, садами, огородами и виноградниками, но и земельные участки в городах Святой Земли, ценность которых они стремились дополнительно увеличить за счет приобретения и переуступки прав на строительство, а также субаренды. Гостеприимцы получали доходы от взимания портовых пошлин, содержали бани и рынки, мельницы и пекарни, шлюзы и плотины, мыловарни и дубильни, активно участвовали в виноторговле.
Иными словами, орден иоаннитов был не только крупнейшим владельцем недвижимости и торговцем недвижимостью Земли Воплощения, но и вообще мощнейшим торговым концерном «Заморья», обладавшим широко разветвленными торговыми связями, естественно, распространявшимися и на страны Христианского Запада, в которых братство гостеприимцев имело многочисленные представительства и филиалы.
«Орденские братья» превосходно управляли этим концерном. В некоторых из своих земельных владений они хозяйствовали сами, другие — сдавали в аренду. В качестве сельскохозяйственной рабочей силы братством святого Иоанна использовались, в первую очередь, лично свободные местные крестьяне, но также военнопленные и крепостные. Специфическую группу их составляли добровольные рабы, так называемые «донаты», отдававшие себя, истощенные голодом и нуждой, под защиту «рыцарей-монахов», жертвуя своей личной свободой ради обретения свободы от нужды. Этим путем шли не только отдельные люди, семьи и роды, но и целые селения, целые племена бедуинов.
Процветанию ордена святого Иоанна и ассоциированных с ним благотворительных учреждений и хозяйственных предприятий в немалой степени способствовали и упомянутые выше орденские филиалы, расположенные за пределами Святой Земли. Так, госпитальерский приорат Сен-Жильский, например, был обязан ежегодно поставлять ордену сто ряс. Приораты Пизанский и Венецианский — по двести локтей крашенины (крашеной хлопковой ткани) каждый. Баллей, или бальяж, Антиохийский — две тысячи локтей шелковой ткани ежегодно. Приорат Константинопольский — две тысячи шерстяных одеял и двести целебных корней для изготовления медикаментов в год. Важнейшими поставщиками тростникового сахара в орденские закрома странноприимцев были приораты Триполитанский и Тивериадский.
Вот так орден гостеприимцев постепенно превратился в мощную и процветающую хозяйственную организацию, в рамках которой взаимодополняли друг друга больницы и странноприимные дома, сельскохозяйственные латифундии и ремесленные мастерские. Даже рыцарская рать странноприимцев была частью — «военным отделом» — этого концерна. Ибо иоанниты безо всякого стеснения брали плату за свое участие в войнах и грабительских набегах на «неверных». Они не хуже тамплиеров разбирались и в финансовых вопросах. Хотя, конечно, конкурировать с «бедными соратниками Христа и Храма Соломонова» на равных в данной сфере иоанниты все же не могли.
Ибо именно тамплиеры стали величайшими финансистами, прямо-таки «денежными тузами», Земли Воплощения — так сказать, «банкирами Христа». Активно действовавшие финансовые учреждения храмовников, причем не только в Святом Граде Иерусалиме, но и, в первую очередь, во всех портах «Заморья» и в большинстве городов Земли Обетования, всецело контролировали рынок капиталов королевства Иерусалимского, но представляли собой мощную и широко разветвленную финансовую силу и на Христианском Западе. Как ни странно это может прозвучать, «бедная братия святого Храма», чьим зародышем было основанное Гуго де Пайеном рыцарское братство, поставившее себе целью обеспечивать безопасный путь бедным паломникам к святыням Земли Воплощения, сумело разработать уникальную по эффективности банковскую систему, предвосхитившую многие позднейшие финансово-технические методы.
Финансовым учреждениям храмовников были известны текущие счета, они предоставляли кредиты, использовали безналичный расчет, векселя и чеки на предъявителя, облигации, срочные вклады, специализировались в сфере международного обмена валюты, содержали ломбарды (успешно конкурируя в этом бизнесе сего изобретателями — ломбардскими ростовщиками, давшими ему сове имя), финансировали паломничества и сами осуществляли перевозку пилигримов в Святую Землю и обратно. В конце концов храмовники создали свой собственный торговый флот, беззастенчиво нарушив тем самым прежнюю монополию итальянских «морских» гордов-республик (которые, с другой стороны, тем не менее, предоставляли тамплиерам своих экспертов по вопросам мореплавания и судоходства).
Подобно иоаннитам (хотя и по-своему) храмовники стали одной из крупнейших финансовых сил Святой Земли, обеспечив себе, таким образом, экономическую базу собственной независимости, которую предусмотрительно позаботились узаконить в юридическом порядке.
9.«Пить как храмовник»
Но это богатство, это могущество, эта независимость, естественно, не могли не сказаться на внутреннем устройстве духовно-рыцарских орденов. Братства, сложившиеся на основе искреннего желания и серьезной, твердой воли их учредителей вести праведную жизнь, проникнутую духом бескорыстной любви к ближнему, добровольной бедности и воздержания, начали — возможно, незаметно для самих себя — гордиться, кичиться и похваляться своим благосостоянием, авторитетом, репутацией и важностью. «Орденские братья» впали в высокомерие, гордыню, начали предаваться именно тем мирским порокам, которым объявили борьбу не на жизнь, а на смерть в своих уставных документах.
Орденские сановники стали считать себя обязанными придавать своему сану внешние знаки отличия. Они стали появляться повсюду не в одиночку, как в былые времена, но непременно в сопровождении свиты. Так, например, постоянная свита Великого магистра, или же гроссмейстера, ордена иоаннитов состояла, согласно «Юридической истории Мальтийского ордена», вышедшей из-под пера «инсайдера» — орденского историка Бертольда Вальдштейн-Вартенберга -, из двух рыцарей, трех щитоносцев-«скутиферов» (лат. «scutiferi»), пажа, туркопула, писца, священника-капеллана, «брата-сервиента» в должности сенешаля, и магистра щитоносцев (лат. «Magister scutiferorum»). У каждого из двух последних членов свиты Великого магистра имелось по одному собственному щитоносцу-«скутиферу». Великому магистру полагалось по должности четыре лошади и три мула (или лошака), магистру щитоносцев — два верховых животных, священнику-капеллану и «брату-сервиенту» в должности сенешаля — по одному. Все эти люди и животные содержались за счет доходов Великого магистра ордена святого Иоанна и подчинялись только его приказаниям.
Великого магистра ордена храмовников сопровождала не менее пышная свита, включавшая священников и писцов (в том числе и «сарацинских»), щитоносцев и гонцов, поваров и камерариев, не говоря уже о сопровождающих гроссмейстера «братьях-рыцарях».
Однако не только орденские сановники, но и рядовые орденские рыцари стали настолько падкими на роскошь, что даже уставы духовно-рыцарских братств стали все больше смягчаться под влиянием данной тенденции. Так, рыцарь-новичок, принятый в орден иоаннитов, стал при своем «обмундировании» получать меховую накидку и меховой же плащ. Его ежедневный рацион удваивался по воскресным и праздничным дням. В период караульной службы он получал рыбу и яйца. Даже запрет на охоту стал со временем все больше нарушаться. И, наконец, орденское начальство начало смотреть сквозь пальцы даже на случаи повышения своими монашествующими «братьями-меченосцами» градуса своей естественной воинственности путем усиленного потребления «сока плода виноградного» (тем более, что военно-духовные ордены владели многочисленными виноградниками и усердно занимались виноделием)
Да и заповедь воздержания, очевидно, не соблюдалась в той мере, в которой это требовалось уставом, хотя за ее нарушение полагались поистине драконовские наказания. Так, например, иоаннит, уличенный во впадении в плотский грех, согласно Вальдштейн-Вартенбергу, должен был в воскресенье после мессы прилюдно повиниться в совершенном грехе, после чего подвергался наказанию розгами и изгонялся из ордена. Лишь по совершенном исправлении грешника, но не ранее, чем по прошествии года, его могли снова принять в «сообщество верных».
Многие мнения, высказываемые современниками о духовно-рыцарских орденах, отражают эту нравственную деградацию их членов. Достаточно указать на широко распространенное, вошедшее в пословицу, выражение «пить как храмовник» (лат. «bibere templariter»). Судя по так называемому Французскому (расширенному) Уставу ордена тамплиеров, они со временем стали мыть себе голову и даже выстригать на макушке тонзуру (или, по-нашему, по-русски, «гуменце», являвшуюся, между прочим, зримым знаком принадлежности к римо-католическому духовному сословию). Гордыня и высокомерие, алчность и плотская похоть — все эти пороки (как и многие другие) ставились в вину членам военно-духовных орденов их завистниками и недоброжелателями (зачастую, как это обычно и бывает, склонными «видеть сучок в чужом глазу, не видя бревна в своем собственном). Так, Отто (н) Санкт-Блазиенский писал о членах духовно-рыцарских орденов, что они „ищут своего, а не Христова“. Хронист-архиепископ Гийом Тирский называл магистра тамплиеров Одо (на) де Сент-Амана ничтожным, самовластным и высокомерным человеком. Папа римский Иннокентий III, по мере сил поддерживавший рыцарские ордены, тем не менее, обвинял их членов в нехристианской разнузданности и увлечении благами мира сего. Римско-германский император и король Сицилии Фридрих II Гогенштауфен — враг папского престола (хотя и крестоносец, даже возвративший „франкам“ ненадолго Святой Град Иерусалим) -, правивший, опираясь на свою „сарацинскую“ лейб-гвардию, своей лоскутной державой из Палермо — в приписываемом ему сатирическом завещании (подобном столь же апокрифическому „завещанию“ короля Англии Ричарда I Плантагенета по прозвищу Львиное Сердце) якобы завещал свою гордыню тамплиерам и иоаннитам. А если верить хронисту Матвею (Мэтью) Парижскому, „бедные братья святого Храма“ якобы могли бы, при желании, самостоятельно, без всякой посторонней помощи, одолеть мусульман, если бы только им не мешала их собственная постоянная готовность к вероломству и измене делу Христианства.
Эти обвинения в двуличии, коварстве, вероломству, гордыне, высокомерии, разнузданности, похоти (включая и нетрадиционную сексуальную ориентацию), самодовольстве и наглости свидетельствуют о том, что членов военно-духовных братств, несмотря на их несомненные достижения, не очень-то любили. А многочисленность и суровость возводимых на них обвинений позволяют предполагать, что языками и перьями критиков и обличителей двигала не только зависть, но и искренние возмущение и разочарование. Люди — не ангелы… Воли к морально-нравственному обновлению, ставшей «повивальной бабкой» учреждения духовно-рыцарских орденов, оказалось недостаточно для недопущения их сползания в болото обмирщения, описанного хронистами-клириками, простоты ради, как «моральная деградация», или «нравственное вырождение».
На наиболее известной печати ордена храмовников были изображены два всадника верхом на одном коне. Злые языки утверждали, что один из них — храмовник, а другой, за его спиной — сам дьявол, не иначе.
10.Мечтатели-идеалисты — практики-организаторы
С другой стороны, сохранилось ничуть не меньше (если не больше) отзывов и суждений современников о военно-духовных орденах и их членах, восхваляющих их доблесть, достоинства и добродетели. Так, английский хронист Иоанн Солсберийский не сомневался в том, что лишь эти монашествующие рыцари имеют право считаться ведущими справедливые войны. Аббат Клюнийского монастыря Петр Досточтимый, или Достопочтенный (лат. Petrus Venerabilis) уподобляет их прямо-таки ангелам, снисходящим с небес, дабы побеждать врагов Креста Христова. Пламенным (или, как говорят сегодня, ангажированным) защитником и покровителем воинов-монахов был не только Бернар Клервос©ский. Большинство римских пап, «князей апостолов», также усматривали именно в них наиболее яркое воплощение «крестоносного духа».
Однако в исторической ретроспективе запоминается не только столь часто восхваляемый образ глубоко духовного, полного религиозного пыла и воодушевления, воителя Христова, но и обширное, величественное здание Правил и Уставов, разработанное и возведенное монашествующими рыцарями ради воплощения в жизнь их возвышенных идеалов и реализации их «сублимированной сословной этики». Они вошли в историю Крестовых походов, да и вообще — во всемирную историю не только как мечтатели-идеалисты, но и как чрезвычайно толковые и талантливые организаторы. Как создатели военно-духовной организации, боевого отряда римской Церкви, скованной и спаянной уникальной для своего времени, поистине железной дисциплиной. А их административное, управленческое мастерство и отменные деловые качества, их предприимчивость и практичность были образцовыми не только для эпохи Крестовых походов и вообще Средневековья. Они внесли в иррациональный и не склонный к разумному мышлению средневековый мир — почти парадоксальным образом! — рациональный элемент, который, возможно, объясняет огромное влияние, обретенное военно-духовными орденами на сердца и умы, в еще большей степени, чем неукротимый дух этих «крестоносцев в квадрате».
Это влияние орденов на современный им мир было значительно больше, чем влияние на этот мир римско-католической Церкви, неразрывную связь с которой ордены ощущали постоянно. Хотя ордены вели себя как покорные служители Христа и Его восседавших на римском папском престоле «наместников», они пользовались крайней степенью независимости. Папская булла 1162 года даровала Великому магистру ордена храмовников (чье избрание и без того было чисто внутриорденским делом) право и полномочие изменять и дополнять орденский устав (однажды одобренный папским престолом) по своему собственному усмотрению. Магистр был вправе самостоятельно учреждать орденские дома с собственными часовнями и кладбищами и хоронить на этих кладбищах (к величайшему возмущению сообщающего об этом хрониста) даже клятвопреступников, ростовщиков и прелюбодеев; он был также вправе собирать в свою пользу церковную десятину и принимать в орден священнослужителей в неограниченном количестве (вследствие чего огромное число «братьев-священников» в тамплиерской орденской организации сделало последнюю почти независимой, в плане «духовного окормления» ее членов, от римской Церкви).
Поскольку духовно-рыцарские ордены не подчинялись ни церковной, ни светской юрисдикции, а их формальный духовный глава и верховный арбитр — римский папа — был далеко (и его реальное влияние на орденские дела, соответственно, крайне незначительно), они обладали собственной, орденской юрисдикцией (чем, как известно, охотно и беззастенчиво пользовались).
Именно поэтому ордены могли себе позволять вести постоянную борьбу с местным неорденским духовенством. Даже «латинскому» патриарху Иерусалимскому не раз приходилось испытывать на себе последствия орденского самовластия во всех сферах. Так, хронист-архиепископ Гийом Тирский с явным неудовольствием отмечает, что иоанниты-госпитальеры, думающие больше о славе своего ордена, чем о славе Господа Бога, настолько застроили всю округу Храма Святого Гроба Господня своими высокими и роскошными домами, что Храм стал за ними почти не виден. А когда патриарх Святого Града проповедовал в своем кафедральном соборе, иоанниты так громко трезвонили в свои колокола, что слов достопочтенного первоиерарха Иерусалимской Церкви почти не было слышно. А как-то раз странноприимцы даже силой ворвались в Храм Святого Живоносного Гроба, выпустив множество стрел (надо думать, не в собравшихся, а поверх людских голов, но все-таки!)!!!
11.Своекорыстная орденская политика
Однако в еще большей степени, чем патриархи Святого Града от эгоизма, своеволия и высокомерия военно-духовных орденов страдали короля Иерусалимские. Поскольку ордены, в силу своего богатства и многократно гарантированной духовными и светскими властями независимости (и, по сути дела, автаркии), превратились в мощную военно-политическую силу, они, силой вещей, стали проводить свою собственную, самостоятельную, своекорыстную политику. Ордены стали, если использовать формулировку немецко-израильского историка эпохи Крестовых походов Джошуа Правера (чья книга «Королевство крестоносцев. Два века правления европейских рыцарей на древних библейских землях» переведена на русский язык), как бы независимыми политическими единицами с собственной политикой, очевидно развившими в себе сильное пристрастие к скрытым прелестям дипломатии. При этом орденские дипломаты часто совершенно не учитывали интересы «франкского» Иерусалимского королевства.
Тайная политика духовно-рыцарских орденов не исключала даже тайных отношений с мусульманами. Согласно возмущенным свидетельствам христианских хронистов, они — прежде всего храмовники — охотно позволяли «неверным» (в особенности — приверженцем измаилитских сект, и в первую очередь — «сеноедам»-«хашишинам») совращать себя с пути истинного (то есть — отвращать себя от истинной веры), не останавливаясь даже между скрытым обменом идеями с «агарянскими псами». Утверждали, что в рамках тамплиерской организации это «сарацинское» влияние проявлялось совершенно неприкрыто. Орден Храма формировал вспомогательные войска, рядовой и младший командный состав которых комплектовался из мусульман. Великие магистры тамплиеров позволяли себе иметь мусульманских секретарей и лекарей и даже якобы принимали в ряды своего христианского рыцарского братства сыновей мусульманских сановников.
Многие из этих обвинений, возводимых на храмовников их недоброхотами, скорее всего, продиктованы гневом на орден Храма и завистью к его несомненным успехам. Поэтому не следует принимать все, что ставилось тамплиерам в вину, за чистую монету. Однако не зря говорят, что «нет дыма без огня». Наверняка хотя бы зернышко правды в этих обвинениях содержалось. Историкам известен целый ряд случаев подрыва политических усилий королей Иерусалимских действиями духовных рыцарей.
Так, представляется более чем вероятной весьма подозрительная и двойственная роль, сыгранная храмовниками в ходе операции «Дамаск» во время Второго Крестового похода. При осаде «франками» Аскалона в 1159 году тамплиеры заняли пролом в крепостной стене и не впускали в город воинов Иерусалимского королевства. Год спустя «бедные рыцари Христа и Храма Соломонова», вопреки воле короля Иерусалимского, за шестьдесят тысяч золотых динаров выдали Наср эд-Дина, сына египетского халифа, бежавшего к «франкам» и собиравшегося принять Христианскую веру, его отцу-халифу. Как уже упоминалось выше, именно храмовники-тамплиеры сорвали переговоры короля Святого Града Амальрика о военно-политическом союзе с «ассасинами», убив «хашишинского» посла (или послов) и спровоцировав монарха Иерусалима на жесткие ответные действия. Да и вообще рыцари Христа и Храма оказывали огромное влияние на решения и поведение короля Иерусалима, уже в силу наличия у них пребывавших в постоянной боевой готовности собственных вооруженных сил. Как и в силу того многократно подтвержденного (и весьма прискорбного для дела «общефранкского» единства) факта, что храмовники всегда, как бы «из принципа», придерживались иного мнения, чем иоанниты, а иоанниты всегда были готовы действовать наперекор храмовникам.
Ибо эти два крупнейших духовно-рыцарских ордена «Утремера» постоянно пребывали в состоянии непрекращающейся вражды, неизменно ощущая себя конкурентами друг друга и охотно (если не сказать — страстно) предавались этому чувству взаимной, обоюдной конкуренции и зависти. Причем соперничество тамплиеров и госпитальеров выражалось не только во взаимных наветах, кляузах и интригах, но нередко принимало форму открытых насильственных действий. И потому сам папа римский Александр II был вынужден в 1179 году буквально принудить эти два враждующих военно-духовных братства к формальному заключению мирного договора. Хотя эти благие намерения и усилия «князя апостолов» пропали втуне. Вражда иоаннитов с храмовниками продолжалась.
Дело, впрочем, дополнительно осложнялось еще и тем, что, наряду с двумя крупнейшими враждующими не на жизнь, а на смерть, духовно-рыцарскими орденами, в их «тени» существовали и действовали, по мере сил, и рыцарские ордены поменьше, также боровшиеся за влияние, славу и богатство. К примеру, уже упоминавшиеся выше военно-духовные братства тевтонских, или немецких, рыцарей-мариан (хотя их официальная орденская история — вопреки утверждениям иоаннитских хронистов — началась позднее, уже после вторичной утраты христианами Иерусалима); рыцари святого Лазаря (занимавшиеся в своих «лазаретах» главным образом уходом за прокаженными); многочисленные мелкие итальянские и испанские рыцарские товарищества; английское братство святого Фомы Кентерберийского (также возникшее в Иерусалиме еще в период пребывания Святого Града под «франкской» Христианской властью) и т. д.
Все они провозглашали свою верность заповедям бедности и Христианской любви к ближнему, считая себя убежденными воинами Христа. Все они стремились к могуществу и благосостоянию, обладали отменно функционирующим аппаратом с международными контактами и связями (в том числе — тайными), секретными службами. Все они весьма умело и беззастенчиво защищали свои интересы. Все они вели политические игры. Все они проводили свою политику и вопреки интересам небольшого «франкского» христианского королевства, в котором они жили и действовали, создавая совершенно невозможную и нетерпимую, с государственно-правовой точки зрения, ситуацию, порою полностью парализовавшую внутреннюю жизнь королевства и его внешнеполитические усилия.
Как это состояние внутриполитической «войны всех против всех», так и встреча мира Христианского Запада с миром мусульманского (по преимуществу) Востока, жизнь «франков» в чуждом и враждебном окружении, перманентный конфликт «латинян» с культурой и цивилизацией, превосходящими их собственные, влекли за собой больше проблем, чем было допустимо и полезно для становление и процветания государств, созданных «вооруженными паломниками» в Святой Земле.
Королям взявших Крест «франков» пришлось нести и этот Крест.
Глава двенадцатая.
ВСТРЕЧА ЗАПАДА С ВОСТОКОМ
Святая Земля — несвятая земля. Повседневная жизнь в государствах, основанных крестоносцами
Бывшие прежде жителями Запада — Шелковые одежды, бороды и длинные волосы — Соблазны сладкой жизни — Врач, приказавший принести топор — «Декамерон» на крестоносный лад — «Пулланы» — странники меж двух миров — Лгуны, отступники, мошенники, изменники, христопродавцы — Итальянские торговые колонии — Золотой дождь и мутная вода — Паломники в тенетах дьявола — «Иждивенцы Христианства» — «Заморье» — «территория любви» — «Греховный Вавилон» на берегах «Леванта»
1.Бывшие прежде жителями Запада
Фульшер-Фульхерий Шартрский, один из наиболее подробных добросовестных и надежных в своих свидетельствах «латинских» хронистов, записал в третьей части своей «Gesta Francorum Jherusalem Peregrinantium» несколько предложений, наглядно описывающих ситуацию, в которой «латинские» освободители (или, если угодно, завоеватели) Святой Земли оказались по прошествии немногим более чем двух десятилетий. Обращаясь к своему воображаемому читателю, Хронист просил того представить себе, что Бог в описываемое время как бы перенес Запад на Восток. И поселившиеся там Фульшер «и иже с ним», бывшие прежде жителями Запада, стали людьми Востока. Тот, кто прежде был гражданином Реймса или Шартра (как сам Фульхерий), стал теперь гражданином Тира или Антиохии. «Франки», переселившиеся на Восток, уже забыли место своего рождения., или, во всяком случае, нигде и никогда о нем не упоминают. Некоторые из переселенцев уже владеют на Востоке домами и слугами, полученными по наследству. Иные «франки» избрали себе жен не из среды собственного народа, а из числа сириек, армянок или даже окрещенных мусульманок. Многие живут вместе со своими тестем, невесткой, зятем, пасынком или отчимом. Нет недостатка также во внуках и правнуках. Один выращивает виноград, другой — пшеницу. Оба говорят на разных языках, однако эти языки сегодня пользуются всеобщим распространением и понятны обеим частям народа. Вера объединяет тех, чьи предки были совершенно чуждыми друг другу. И так далее, и тому подобное. Не следует, конечно, принимать за чистую монету каждое из утверждений Фульхерия. Ныне нам известно, что далеко не все переселенцы с Христианского Запада в «Утремер» превратились в восточных людей. И что царившие в «Леванте» межэтнические отношения вообще были гораздо сложнее и дифференцированнее, чем в изложении Фульшера. Тем не менее, оно содержит целый ряд ценных указаний, из которых явствует, что условия жизни в чуждом окружении вынуждали «франкских» сеньоров к адаптации, приспособлению, и, тем самым, к многогранной, многосторонней и многообразной метаморфозе.
Многие западнохристианские бароны скоро разбогатели в Земле Воплощения, как они и ожидали. Они женились на местных уроженках и те рожали им детей. Они селились в местных городах, где познавали законы разделения труда и товарообмена. И сосуществовали бок-о-бок не только с местными «восточными» христианами, но и с местными мусульманами, в мире, превосходящем их собственный мир в цивилизационном и культурном отношении.
Все это, естественно, не могло остаться и не оставалось без последствий. Разбогатевшие на Востоке западнохристианские рыцари начали соблазняться прелестями тамошней привольной, «сладкой» (для богатых) жизни. Они приобрели вкус и привычку к роскоши и расточительству, все в большей степени пренебрегая своими воинскими обязанностями. Они — не в последнюю очередь под влиянием своих восточных жен — стали усваивать восточные привычки, ценить преимущества проживания в каменных домах, и городских особняках, обставленных с утонченным комфортом. Они урбанизировались и цивилизовались, включались в городскую торговлю и жизнь, и — по крайней мере, по мнению критиковавших их «латинских» хронистов — слишком охотно предавались распространенным среди «нехристей» порокам и греховным наслаждениям. Их повседневное существование протекало в условиях постоянной досягаемости для влияния Ислама, чьи приверженцы защищали свою веру с той же безусловностью, что и сами «франки», многие из которых в итоге приходили к явно «крамольной» мысли, что «неверные», возможно и не были такими уж «неверными» в своих суждениях и верованиях…
Одним словом, они попали «ласковые сети госпожи Чужбины», познакомившись в «Заморье» с новыми формами жизни и приобщившись там к миру новых идей. И стали понемногу изменяться, хотя Фульхерий Шартрский, видимо, все-таки преувеличивал, утверждая, что все как один выходцы с Христианского Запада стали в «Леванте» восточными людьми…
2.Шелковые одежды, бороды и длинные волосы
В наибольшей степени стремилась сохранить свои западнохристианские формы жизни поселившаяся на Востоке «франкская» аристократия. «Латинские» графы и бароны, «пустившие корни» в Земле Воплощения, пытались продолжать жить так, как жили за морем их отцы и деды. И, поскольку многие из них привезли с собой в «Левант» своих законных жен, другие же — дам своего сердца первое поколение «франкских» аристократов «Заморья» мало чем отличалось от оставшихся дома. Оно жило, как привыкло жить у себя на Христианском Западе, и так же воспитывало своих детей.
Сын семейства, относившегося к высшей феодальной знати или, по крайней мере, к рыцарству получал то же самое воспитание и образование, которое было принято давать своим отпрыскам в соответствующих кругах феодального общества на Христианском Западе. Он воспитывался в духе той же самой религии, наставлялся в том же самом вероучении, получал свои интеллектуальные установки и представления из тех же легенд, благочестивых притч, героических сказаний и куртуазных поэм. В Святой Земле возникла «Заморская Франция» — «France d’ Outremer»…
Но так только казалось на первый взгляд. На деле же действительность «Утремера» была во многом иной. Большинство «франкских» аристократов тянуло из сельских поместий и замков в города, причем сильнее всего, естественно — в стольный град Иерусалим, к королевскому двору, где они надеялись приобрести (и приобретали) милость и благосклонность короля, получали от него подарки и жили, не зная нужды и забот, на ренты и доходы, регулярно получаемые ими от управителей или арендаторов их поместий. Тем не менее, они не отказывались напрочь от привычных радостей сельской жизни. Многие «франкские» графы и бароны владели, кроме городских домов, еще и летними виллами на природе, откуда выезжали на подобающие их господскому статусу развлечения и «молодецкие потехи» — охоту или праздничные конные прогулки, в ходе которых готовили как своих скакунов, так и самих себя к выполнению боевых задач. Немаловажное место в этом рыцарственном времяпровождении занимали и турниры. Впрочем, похоже, что в Святой Земле турниры проводились «франками» не так часто, как на Христианском Западе. Возможно, вследствие того, что на Востоке им приходилось постоянно применять оружие в самых всамделишных сражениях, так что особой нужды в «военной подготовке» на турнирах не было. Поэтому турниры «франкских» баронов в «Заморье» легко превращались в «цирковые представления» с элементами бурлеска и даже с налетом шутовства. Бывало, например, что в турнирную «программу», наряду с «классическими» конными и пешими, индивидуальными и массовыми рыцарскими единоборствами и «бугуртами», включались явно отдававшие простонародными вкусами развлечения вроде бега наперегонки двух дряхлых старух (чего на Христианском Западе принято не было).
Да и манерой одеваться и вести себя «франки», переселившиеся на Восток, стали явно отличаться от своих западных собратьев, что не укрылось от внимания «латинских» хронистов. Так, немало «франкских» сеньоров перешло на мусульманскую одежду, как не только более соответствовавшую местному климату, но и более красочную и изящную. Быстрее всего этот переход осуществился в «западно-восточном» графстве Эдесском, где браки пришлых лотарингских сеньоров с местными молодыми знатными армянками явно повлияли на одежду, прически и бороды «франков». Король Иерусалимский Балдуин I, охотно выступавший, как сообщают хронисты, в облачении восточного властителя, или норманн Танкред, именовавший себя на арабский манер «эмиром Антиохии» и чеканивший монеты с собственным изображением в «сарацинском» тюрбане (!), своим примером весьма способствовали развитию тенденции к переходу «франков» на мусульманскую одежду и на мусульманские прически.
Поэтому на паломников и новоприбывших переселенцев с Христианского Запада «франкские» бароны Святой Земли в одеждах из разноцветного шелка часто производили впечатление надутых от важности, тщеславных, женственных, разряженных павлинов.
Столь же яростно и метко, сколь и полемично вдохновенный аскет — аббат Бернар Клервос©кий — в своем «программном документе», восхваляющем учреждение ордена храмовников-тамплиеров — сформулировал свои — и, надо думать, разделяемые с ним и другими прозорливыми наблюдателями из церковной среды — опасения в связи с подобными проявлениями подражания Христианского Запада мусульманскому Востоку. Бернар сурово критикует пышные, ниспадающие до земли, накидки светских рыцарей и разноцветные попоны их коней. Он возмущается их позолоченными шпорами и конскими удилами, осыпанными драгоценными камнями, расписанными нечестивыми узорами древками их копий и седлами, обвиняя «ратников Христовых» в том, что они, поддавшись безумной и суетной спеси, идут в бой — на грозный Суд Божий! — чрезмерно разукрашенными. Но более всего Бернара, похоже, возмущали длинные волосы рыцарей-мирян — по-женски длинные волосы, приносящие, по мнению аббата, в бою только вред, ибо они мешают видеть и потому снижают боеспособность.
Да и другой критик духовного звания — хронист Жак, или Иаков, де Витри, епископ Акры — не оставил «франкских» графов и баронов своим нравоучительным пастырским попечением, указывая, что их воспитывают недостаточно сурово, позволяют им утопать в роскоши, что они более привычны к баням, чем к сражениям, щеголяют в женских украшениях и одеяниях, и вообще, подобно бесплодной смоковнице, имеют много листьев, но приносят мало плодов…
Несомненно, как аббат Клерво, так и епископ Акрский слишком дали увлечь себя своему агрессивному темпераменту. Ибо тот несомненный факт, что западнохристианские рыцари до самого конца оставались опасными противниками мусульман, внушавшими страх и ужас «сарацинам», говорит сам за себя. Так что утверждение клириков-обличителей об утрате «франками» в «Заморье» боевого духа под влиянием «расслабленности томного Востока» нуждается в серьезной корректировке. Да и в одежде «латиняне» подражали «агарянам» лишь в ограниченной степени. Ибо, как указывает Джошуа Правер, ставимые «франкским» рыцарям клириками-обличителями в упрек и в вину шелковые, парчовые, атласные и муслиновые ткани были в тогдашнем торгово-экономическом пространстве «Леванта» (в отличие от Христианского Запада), хотя и не дешевым, но вполне доступным товаром. Да и покрой изготовленной из этих восточных тканей европейской одежды, несмотря на заимствование отдельных восточных элементов (например, наметов и бурелетов на шлемах), оставался, в общем, западным, западнохристианским.
Мало того! Испытываемое «франками» в «Заморье» чувство некоего «западнохристианского, религиозно-этнического единства» доходило до того, что они запрещали «не-франкам» носить одеяния «франкского» покроя. Это сохранение верности «франкским» обычаям и в «Утремере» подтверждается и нежеланием «латинян» носить бороды на восточный манер. В то время, как участники Первого Крестового похода, по принятому в то время у них на родине обычаю, носили бороды, их осевшие в Святой Земле «франкские» потомки следили за всеми изменениями западнохристианской моды и следовали им. Когда в середине XIII века на Христианском Западе борода вышла из моды, отпрыски «крестоносцев первого призыва», осевшие в «Заморье», тоже стали брить себе бороды. Гладко выбритые лица и длинные, до плеч, волосы ближневосточных «франков» стали как их отличительным признаком, так и предметом презрения и насмешек со стороны истинных аборигенов «Леванта» — как мусульман, так и «восточных» христиан.
3.Соблазны сладкой жизни
Джошуа Правер подробно описал повседневную жизнь «франкских» сеньоров «Заморья» в их четырех стенах, причем имел на это все основания, ибо нигде различие между Христианским Западом (во всяком случае — Центральной Европой) и Востоком не было столь очевидным, как в сфере культуры быта и питания, не говоря уже о сфере гигиены. В то время, как на Христианском Западе только-только начали использовать каменное строительство, достигшее несравненного совершенства в Древнем и Античном мире, в частной сфере — жилом секторе — (а не только в сфере фортификационной, крепостной, оборонительной архитектуры, как прежде), города и поселения «Заморья» состояли почти исключительно из камня. Да и их изящный, комфортабельный интерьер значительно превосходил тогдашние западнохристианские стандарты.
Дома в «Леванте» строились, прежде всего, с учетом климатических и температурных перепадов. Их плоские крыши позволяли располагать на них вечнозеленые растения в горшках или кашпо, что давало домовладельцам возможность прохаживаться, обвеваемым прохладным вечерним ветерком, по крыше, как по маленькому парку, представлявшему собой воспетые в легендах и сказаниях висячие сады Семирамиды Вавилонской — разумеется, в миниатюре. Толстые стены зданий, имевших до пяти этажей, защищали жильцов в жаркие летние месяцы от палящего зноя, а в зимнюю пору, когда наружная температура снижалась до нуля градусов и ниже — от холода, пробирающего до самых костей. Узкие оконные проемы закрывались не деревянными ставнями, шкурами или промасленной холстиной, как, например, во Франции или в Германии, а стеклами, окрашенными в голубой или зеленый цвет и пропускавшими дневной свет даже будучи полупрозрачными.
Большинство домов имели внутренний двор с цветами и дающим прохладу фонтаном или иным водоемом, иногда подсоединенным к водопроводу. Внутренние помещения с высокими потолками были украшены мозаикой, коврами и драпировками. Их непременными архитектурными деталями и атрибутами были узорчатые консоли, арабески и сводчатые, часто куполообразные, потолки. Стены и полы дворца сеньоров Ибелинских были мраморными. По мраморным лестницам и террасам хозяева и гости попадали в вечнозеленые сады, дающие желанную прохладу и отдохновение.
Да и меблировка свидетельствовала о высоком мастерстве сирийских и «греческих» ремесленников. Даже небогатые «франкские» рыцари могли себе позволить мебель из дорогих сортов дерева, украшенную искусной и причудливой резьбой. Домовладельцы, умевшие писать (или их умевшие писать клирики), пользовались для письма деревянными конторками, снабженными не только наклонной доской для письма, но и помещенными под ней отделениями для чернил и перьев, красок (для заголовков и начальных букв строки) и песочницы (песок в то время, как и много позже, заменял.еще не изобретенную промокательную бумагу).
Впрочем, большинство «франкских» рыцарей (как на Христианском Западе, так и в «Заморье») хранило в отношении таинственной мистерии искусства письма (да и искусства чтения) невинность (парадоксальным образом сочетавшуюся с чувством высокомерного презрения — или, во всяком случае, открытого пренебрежения). Похоже, что лишь в иерусалимском королевском доме и в приближенных к нему магнатских семействах «Утремера» к правилам хорошего тона относилось, между прочим, и умение владеть хотя бы элементарными навыками письменного общения. Некоторые короли Святого Града читали книги — чаще всего, исторические и юридические сочинения. Граф Раймунд Триполитанский — соперник «живчика» Гвидо (на) Лузиньяна — умел даже читать и писать по-арабски! Но таких, как он, исключений из общего правила, было очень немного. Большинство западнохристианских освободителей (или, с мусульманской точки зрения, завоевателей) Сирии и Палестины не слишком-то интересовалось духовными и культурными традициями и достижениями как «греков», так и арабов, да и прочих «аборигенов» Ближнего Востока. Определенное «византийское» и, в еще большей мере, мусульманское влияние на «франков» ощущается разве что в одержимости, с которой последние усвоили и передавали от поколения к поколению сомнительные юридические уловки «туземцев».
Зато пришедшим в «Утремер» западнохристианским «грандам» пришлись по вкусу «элементы сладкой жизни» богатеев Ближнего Востока, прежде всего — их гастрономическое мастерство, которому ближневосточные народы, вне зависимости от своей этнической или религиозной принадлежности, воздавали должное, и в котором они совершенствовались с незапамятных времен. «Левантийская» кухня не только в большей степени соответствовала особенностям и условиям местного климата, чем «франкская», но и включала в свой «арсенал» огромный набор совершенно (или почти) не известных западным христианам специй, или пряностей, превращавших даже самые обычные кушанья в изысканные яства, достойные лукулловых пиров. «Франкские» аристократы, осевшие на «ПМЖ» в «Заморье», вовсю предавались «усладам гортани». Те из них, что желали произвести впечатление на друзей и знакомых, обзаводились местными «кухмистрами». Из числе последних особенно ценились египетские повара и поварихи, служившие, похоже, своего рода символом высокого социального статуса хозяина дома.
Доказательством чему может послужить ссылка на (уже неоднократно упоминавшегося выше) дамасского посла, воителя и сына правителя Шейзара Усаму ибн-Мункыза, передающего, в своих воспоминаниях, озаглавленных «Книга назидания», сообщение своего друга, приглашенного, в ходе своего пребывания в Антиохии, предстоятелем антиохийской «греческой» церкви Феодором Софианом («Суфьяном») на пир в дом одного норманнского аристократа. Если верить другу Усамы, последовавшему приглашению «греческого» первоиерарха, приглашенные попали в дом старого рыцаря, прибывшего в «Утремер» в числе участников первого похода «франков», ушедшего по возрасту с должности и со службы и жившего с тех пор на доходы со своих владений в Антиохии. Норманнский рыцарь, оказавшийся радушным и хлебосольным хозяином, распорядился внести красиво и опрятно накрытый стол, уставленный отборными яствами. Увидев, что его гость-мусульманин не решается отведать предложенные ему кушанья (опасаясь ненароком съесть что-либо «нехаляльное», сиречь — недозволенное правоверным), хозяин-«латинянин» ободрил «сарацина», подчеркнув, что сам никогда не вкушает пищи «франков», питаясь только тем, что ему готовят его египетские поварихи, изощренные в кулинарном искусстве. И что, во всяком случае, свинины в его доме не готовят.
4.Врач, приказавший принести топор
В «Заморье» стала более утонченной и «франкская»культура винопития. Хотя «левантийские» вина были ничуть не лучше вин Христианского Запада, однако, охлажденные снегом с Ливанских гор и подаваемые арабскими рабами в дорогих стеклянных чашах, золотых или серебряных кубках, они пришлись по вкусу даже опытным ценителям «сока лозы виноградной» из «Франкистана», ибо несли с собою прелесть новизны. Да и глубоко охлажденные фруктовые соки, как и изготовленные на их основе прохладительные напитки — шербеты -, очень скоро полюбились «воителям Христовым», охлаждая горячую кровь, бурлившую в их жилах.
Жены и прекрасные дамы «франкских» аристократов оказались крайне падкими на восточносредиземноморские косметические и парфюмерные изделия. Считавшаяся на тогдашнем (да и не только тогдашнем) Христианском Западе не слишком популярной (если не достойной осуждения, или, по крайней мере, подозрительной) процедура ежедневного мытья (а в некоторых случаях — и просто умывания), как и во времена Античности, опять вошла в повседневный обиход (как и другие гигиенические процедуры). В Акре жены и иные дамы богатых купцов трижды в неделю посещали бани. Впрочем, общественные бани не только служили целям личной гигиены и общения, но и считались замаскированными рассадниками безнравственности. Во всяком случае, этого мнения придерживались хронисты духовного звания, не одобрявшие чрезмерного стремления к телесной чистоте (очевидно, сочетавшегося с пренебрежением чистотой духовной, куда более важной для истинного христианина).
На пользу платежеспособным «франкам», несомненно, шло и весьма высокоразвитое медицинское искусство «греков» и «неверных сарацин», ибо «репертуар» их врачей был значительно богаче «репертуара» «франкских» лекарей, прибывших в «Левант» с Христианского Запада. Однако недоверие «латинян» к практикуемым восточными целителями методам лечения, основанным, не в последнюю очередь, на глубоком знании многочисленных целебных (и отчасти — ядовитых) кореньев и трав, мешало еще большему обогащению «франкской» медицины за счет заимствований с Востока. Небезынтересным в данном отношении представляется следующее сообщение Усамы ибн-Мункыза.
Некий арабский врач-«хаким» был призван к одру болезни занедужившего «франкского» рыцаря, страдавшего от застарелого гнойника на ноге, и в качестве лекарства использовал некий «размягчающий пластырь». Однако к одру «воителя Христова» явился «франкский» врач, безапелляционным тоном заявивший, что его «неверный» коллега понятия не имеет о том, какое лечение необходимо применять в подобном случае. Обратившись к страждущему рыцарю, «латинский» эскулап поинтересовался у того, предпочитает ли он остаться жить с одной ногой или же умереть с двумя. После того, как спрошенный, сделал выбор в пользу жизни с одной ногой, врач распорядился принести остро наточенный топор и отсечь пораженную абсцессом конечность на деревянной колоде. Результат не заставил себя долго ждать. Из обрубка ноги брызнул костный мозг, и через несколько мгновений «исцеленный» рыцарь отдал Богу душу.
Свидетель Усамы сообщает и еще об одном примечательном случае «радикальной терапии». Некая «франкская» дама страдала от истощения. Арабский «хаким» прописал ей укрепляющую диету. Однако его «латинский» коллега, заявив, что пациентка страдает от угнездившегося в ее мозгу демона (или, по-нашему — беса), остриг больную наголо, вырезал ей изображение Креста на коже головы и натер свежую рану солью, чтобы изгнать из дамы беса. Лечение, как и в предыдущем описанном Усамой ибн-Мункызом случае, дало незамедлительный эффект. Дама почти мгновенно испустила дух.
Все-таки думается, что далеко не все «франкские» врачи «Заморья» были такими «живодерами». Тем не менее, исполненное нескрываемой иронии чувство превосходства, с которым Усама сообщает об этих прискорбных случаях, вероятно, было небезосновательным.
5.«Декамерон» на крестоносный лад
Еще в большей степени, чем «франкская» высшая знать, оказались затронутыми и, так сказать, «зараженными» ближневосточными обычаями и нравами мелкопоместные (или вовсе беспоместные) рыцари, не говоря уже о простолюдинах — слугах, воинах и «попутчиках» крестоносцев. В качестве «посредников между культурами» выступали, прежде всего, местные женщины, быстро вступившие в контакт с упомянутыми выше слоями пришлого «франкского» населения, а впоследствии — и с «франками»-горожанами.
На предыдущих страницах настоящего правдивого повествования уже не раз шла речь о женщинах. А «амазонках» в мужском платье, активно принимавших участие в боевых действиях наравне с мужчинами. О «маркитантках» и женской обозной прислуге женского пола, выполнявшей самые разные хозяйственные и подсобные работы. О целых «когортах» (если не целых «легионах») блудниц, подобно птичьим стаям, неотступно следовавших за ратями крестоносцев, а на привалах превращавших их палатки и шатры в «святилища Венеры» (а заодно — рассадники венерических заболеваний). В иные годы с этой целью в Землю Воплощения прибывало до тридцати тысяч «жриц любви». Даже если эта подозрительно круглая цифра и преувеличена (возможно — многократно), она, тем не менее, подтверждает утверждение «агарянского» свидетеля событий, что «франки» не желают воевать, если у них нет женщин.
«Франки» были не особенно разборчивы и немедленно реагировали на первую же женщину, появлявшуюся в их поле зрения, всегда готовые, так сказать, предаваться любви со всем, что шевелится (да простит нам уважаемый читатель некоторую циничность данного выражения, но из песни слова не выкинешь). При этом «воины Христовы», к величайшему неудовольствию «латинских» хронистов духовного звания, не гнушались и ласками «неверных агарянок». Их мужей (и вообще — мужчин) «франки» убивали или продавали в рабство, а женщин — превращали в часть своего «домашнего обихода» (в той или иной функции). Даже сеньоры из числа высшей «франкской» аристократии, женатые на уроженках Христианского Запада (или уроженках «Леванта» западнохристианского происхождения), без зазрения совести обзаводились местными наложницами, не делая при этом особого различия между христианками и «магометанками».
В первые десятилетия существования Иерусалимского королевства римская Церковь неоднократно пыталась предавать запрету и проклятию «общение» христиан с мусульманками, грозя нарушителям этого строжайшего запрета (а особенно — «рецидивистам») «пожизненными» мучениями в адском пекле. Тем не менее, особого успеха Церковь не добилась. Впоследствии, когда даже высокопоставленные церковные иерархи без стыда стали позволять даже самим себе содержать сожительниц, наличие у христиан-католиков наложниц (во всяком случае, христианского, причем не обязательно католического, вероисповедания) вошло прямо-таки в брачный «повседневный обиход».
Норманны, познавшие радости многоженства еще на отнятой ими у «сарацин» Сицилии, первыми ухитрились привести эти формы сексуальных контактов в созвучие (так сказать, гармонизировать) со своей христианской совестью. Именно норманнские сеньоры не гнушались и контактов с «неверными» красавицами, хотя Наблусский собор Иерусалимской Церкви в 1120 году назначил за подобный грех наказание не только в виде урезания носа, но и в форме ампутации детородного члена.
Поскольку содержание наложниц чаще всего было связано со значительными денежными расходами, оно, естественно, обычно было, так сказать, монополией представителей высшей «франкской» аристократии. Представители ее низших рангов, да и простолюдины, как правило, довольствовались женитьбой на девицах местного происхождения — гречанках, сириянках, армянках, а в исключительных случаях — и на крещеных «магометанках». Причем вовсе не подвергались общественному осуждению, а скорее даже наоборот. Во всяком случае, король Святого Града Балдуин I, как сообщают, всемерно поддерживал такого рода «смешанные» браки, ожидая от них пополнения рядов пехотинцев-«сержантов» своей королевской рати.
Следует заметить, что и представители «франкского» городского сословия со временем стали радушно открывать свои сердца и дома местным прелестницам. Вероятнее всего, это шло им на пользу, ибо их туземные избранницы, отличавшиеся домовитостью, чадородием и чадолюбием, естественно, гораздо лучше пришлых «франкских» женщин разбирались в тонкостях восточной жизни. Следуя своим традиционным обычаям, эти восточные жены приходили в дома своих западных мужей не одни, а со своими матерями, бабками и тетками, а также со всякого рода туземным служебным персоналом — слугами, служанками и поварами, мамками и няньками, кухарками, садовниками, конюхами, огородниками и так далее (в зависимости от уровня своего благосостояния, разумеется). «Франк», приводивший в свой дом уроженку Востока, «женился» как бы и на всем ее семействе (если не на всем ее роде-племени), естественно, подвергаясь соответствующему влиянию. Хотел ли «франк» того или же не хотел, он оказывался погруженным в новое, восточное окружение, усваивая все его нравы и привычки. Он поневоле приспосабливался к ним, перенимал язык и обычаи, образ жизни и одежду своего семейства и становился постепенно — если не «сарацином», то уж, во всяком случае, «левантийцем».
От наблюдательных «латинских» хронистов не укрылся, например, многими «франками» перенятый у «сарацин» обычай держать своих жен-туземок под замком. Восточные жены «латинян», как сообщают, жили со своими дочерьми и служанками, почти невидимые посторонним, как в гареме, за толстыми стенами своих домов. Им дозволялось выходить из дома, и то лишь в надлежащем сопровождении, лишь чтобы помолиться в церкви Богу. Нередко им даже запрещалось участвовать в Крестных ходах (что, даже с точки зрения свято блюдущих чистоту нравов хронистов-клириков, было явным «перегибом»).
Тем не менее, запертые, как в гареме, жены ревнивых «франков», находили способы поддерживать контакты с внешним миром и, несмотря на изоляцию, ухитрялись сполна вознаграждать себя за недостаток внимания со стороны своих благоверных. Тысячи хитростей и поистине колдовских уловок, на которые эти затворницы были способны, когда требовалось найти утешение в своем недобровольном затворничестве, нашли подтверждение в сообщениях неоднократно упоминавшегося Жака де Витри, епископа Акры. Но они также вошли, в той или иной форме, и в полуфривольную-полузанимательную средневековую литературу.
С другой стороны, многое наводит на мысль, что горожане-«франки», больше интересовавшиеся прибыльными сделками, чем психическим состоянием своих сидевших под замком восточных жен, воспринимали практикуемые последними способы «развлечься», «разогнать тоску-печаль», как необходимую принадлежность (или, в крайнем случае — побочное явление) повседневной жизни на Востоке. Усама ибн-Мункыз, с явным любопытством наблюдавший за нравами и жизненными привычками «франкских» пришельцев на Ближнем Востоке, сообщает и об этом аспекте их тамошнего существования, прямо-таки в стиле «Декамерона» Джованни Боккаччо (только «на крестоносный манер»).
Некий «франк», возвратившись к себе домой после напряженного трудового дня, к своему несказанному удивлению обнаружил некоего незнакомца, лежавшего с его женой в постели. Недоуменный муж спросил пришельца, каким образом тот там оказался. Незнакомец отвечал, что очень устал и зашел в дом вопрошающего в поисках места для отдохновения. Но как он попал в постель? Он увидел расстеленную постель и прилег на нее немного выспаться. А почему он спит с чужой женой? Это же была ее кровать, не мог же он запретить ей лечь в собственную кровать! Недалекий рогоносец пригрозил находчивому незнакомцу отвести его к судье, если такое повторится. Вот так муж-простофиля выразил обуревавшую его супружескую ревность.
6.«Пулланы» — странники меж двух миров
Но и от таких брачных союзов все-таки рождались дети. И, несмотря на высокий уровень детской смертности и тот прискорбный факт, что лишь немногие дети достигали совершеннолетия, вскоре в «Утремере» появилось множество «метисов»-полукровок. Отпрысков законных и незаконных брачных связей «франкских» завоевателей-освободителей Святой Земли (а несколько позднее — также мирных переселенцев с Христианского Запада) с местными, туземными женщинами. Так возникла «новая человеческая порода», «раса», не принадлежащая ни Западу, ни Востоку, «бездомная», «лишенная корней» прослойка, чьей трагической участью стали всеобщая нелюбовь, всеобщее презрение.
Этих полукровок называли «пулланами» (франц.: «poulains»), но уже тогда никто толком не знал происхождение этого «квазиэтнонима». Да и позднейшим филологам-языковедам так и не удалось прийти к однозначному объяснению его происхождения. Одно из объяснений возводит слово «пуллан» к латинскому слову «пуллус», «pullus» («жеребенок», в переносном значении — «сосунок», «новичок»). Другое связывает слово «ПУЛЛан» с переселением в Землю Воплощения многочисленных уроженок южноитальянской области АПУЛия. Эти апулийки, отличавшиеся горячей кровью и плодовитостью, на протяжении первых лет существования Иерусалимского королевства были прямо-таки предметом массового импорта, направленного на компенсацию не только совершенно явной, но и угрожающей нехватки «франкских» женщин в «Утремере».
Впрочем, каково бы ни было происхождение термина «пуллан», его значение было в описываемое время совершенно ясным всем и каждому в «Заморье». В то время как под «франками» там понимались как представителей «заморской» аристократии, ведшей свое происхождение от «крестоносцев первого призыва», так и позднейших переселенцев с Христианского Запада, все отпрыски западнохристианско-«левантийских» смешанных браков зачислялись в рубрику, или категорию «пулланов». В «Заморье» было принято проводить строжайшее различие между первыми и вторыми (хотя, к примеру, даже иерусалимский королевский дом, начиная с Балдуина I, все в большей степени «пулланизировался»). В данном случае, по всей видимости, играло роль то обстоятельство, что, по мере возрастания доли туземной крови (ведь и «пулланы», в свою очередь, женились, как правило, на гречанках, сириянках и армянках) большинство полукровок все больше походили на «левантийцев», чем на жителей Христианского Запада. «Пулланы» обладали более смуглой кожей, чем представители чисто «франкского» правящего слоя «Утремера», более темными (если не совсем черными) волосами и глазами, а также, очевидно, куда более горячим, «восточным», «средиземноморским», темпераментом. Все эти особенности, характерные, в первую очередь, для отпрысков смешанных браков женского пола, были им, вне всякого сомнения к лицу. Чем «левантийские креолки», несомненно, пользовались, причем весьма умело.
«Пулланы» служили как бы живительным ферментом в массе населения Святой Земли — уже хотя бы потому, что, как правило, владели двумя или несколькими языками -, однако пользовались дурной репутацией. Даже туземное население не любило и избегало метисов, стараясь лишний раз не попадаться им на дороге. «Франки» же (особенно — представители римско-католического клира) «пулланов» откровенно презирали, усматривая в них порой воплощение зла как такового.
Недоброжелатели «пулланов» из среды «чистокровных» — например, строгий блюститель нравственности Иаков де Витри — утверждали, что полукровки — с детства развращены вследствие получаемого ими дурного воспитания и преданы греховным плотским страстям. Что едва ли один из тысячи «пулланов» всерьез относится к узам законного брака. Что метисы самым беспардонным образом пренебрегают словом Божьим. Другие «латинские» хронисты приписывают «пулланам» вероломство и женственность. Описывают их как бахвалов и проныр, бездельников и мошенников, щеголей и франтов, предпочитающих рядиться в яркие и броские одежды, всегда готовых предаваться всякого рода излишествам. Даже в оценках историков XIX столетия «пулланы» считались ленивыми и вялыми, трусливыми, злонравными и коварными, лгунами, изменниками и безбожниками.
Видимо, «пулланам», этим «странникам меж двух миров», и вправду приходилось нелегко. В военной сфере они могли в лучшем случае рассчитывать на участь туркопулов, в хозяйственной — владельцев постоялых дворов или питейных заведений, поваров и кухонных прислужников, менял и разносчиков-коробейников. Но и в случаях, когда «пулланам» удавалось добиться благосостояния или даже нажить богатство, они оставались за пределами «порядочного общества», безо всякой надежды преодолеть социальный барьер и быть причисленным к «приличным людям». И потому метисам приходилось, хотели ли они того или нет, налаживать отношения с туземным населением и, подобно туземцам, терпеливо нести свой Крест — быть предметом презрения для гордых, заносчивых «франков».
7.Лгуны, отступники, мошенники, изменники, христопродавцы
Ибо пришлые в Святую Землю «франки» бесконечно презирали всех туземцев «Утремера», вне всякой зависимости от происхождения последних. Литературным свидетелем отношения «латинян» к местному населению в очередной раз выступает ревностный в своих обличениях, мечущий громы и молнии епископ Акрский Иаков де Витри, чьи «грозовые» сообщения, хотя и создают порой эффект «грома за театральными кулисами», но, думается, все же верно передают представления его современников. Среди которых господствовало мнение, что все туземцы «Утремера» — лгуны, отступники, мошенники, изменники, христопродавцы, коррумпированные и двуличные, думающие лишь о грабежах, обмане, воровстве, сотрудничающие и братающиеся с врагами Христа и живущие более по мусульманским, чем по Христианским законам и обычаям.
Вообще-то данное утверждение было не вполне несправедливым. Многие местные «восточные» христиане Земли Воплощения — даже православные (не говоря уже о прочих) — говорили по-арабски лучше, чем по-гречески, носили длинные бороды и скрывали лица своих жен и дочерей от внешнего мира под чадрой. Поскольку они почти не понимали даже «своих», «греческих» священников, то с тем большим недоверием и подозрительностью относились и к священникам «чужой», «латинской» Церкви, которых не понимали вообще.
Иными словами, крестоносцам пришлось иметь дело в «Леванте» с крайне пестрым в этническом и конфессиональном отношении, смешанным населением, состоявшим из «греков», сирийцев, армян, иудеев (несмотря на все погромы), арабов и турок, не говоря уже о всякого рода метисах, обладавшим, соответственно, столь же смешанной ментальностью, с которой пришлые «франки» так и не смогли полностью справиться и которую «латиняне» так и не смогли полностью подчинить себе. Совсем напротив, «франки» — во всяком случае, в первые десятилетия после освобождения (или завоевания) Святой Земли — делали, кажется, все возможное для того, чтобы еще больше укрепить все эти туземные народности в их скрытой под маской внешней покорности внутренней ненадежности, относясь к ним с высокомерием и алчностью победителей. При этом «франки» не делали особого различия между мусульманами и христианами, притесняя греков, армян и сирийцев в той же мере, что и оставшихся в Святой Земле иудеев и арабов и лишая себя таким образом шанс сделать своими союзниками хотя бы своих «восточных» единоверцев. И потому сирийцы и армяне в скором времени, прямо-таки на глазах у своих новых, «франкских», хозяев, стали налаживать тайные связи с «неверными».
«Франкским» освободителям-завоевателям можно поставить в заслугу то, что они, спохватившись, со временем, стали пытаться вновь «склеить» то, что они поначалу «разбили», опьяненные плодами победы. Тем не менее, отношения «пришлых» христиан с «местными» так и остались напряженными. Туземцы по-прежнему — в массе своей — вели двойную игру. Смирившись внешне с «франкской» властью, они, тем не менее, пребывали в постоянной готовности предать, при удобном случае, своих «латинских» владык, снабжая противников «франков» любой интересующей тех информацией (естественно, не даром, а за «твердую валюту»). Поэтому чаще всего мусульманские государи, своевременно поставленные в известность «восточнохристианской пятой колонной», были в курсе всех намерений и планов «латинских» баронов «Заморья».
В то же время туземные христиане в дни войны охотно служили в «франкском» войске, пользуясь заслуженной репутацией метких стрелков из лука. В мирные же дни они были широко представлены во многих сферах экономической жизни. Так, «восточные христиане» занимали монопольные позиции в производстве тростникового сахара, ткацком и красильном деле. Туземные ремесленники считались опытными каменщиками, шорниками и башмачниками. Ценились также их услуги в качестве толмачей-переводчиков и писцов, финансовых экспертов и судебных защитников. В сельскохозяйственной сфере они, кроме собственно полеводства, пользовались спросом в качестве надсмотрщиков над слугами и рабами, а в некоторых случаях — также управляющих имениями знатных «франков».
Разумеется, не следует стричь всех туземных христиан «Заморья» под одну гребенку, игнорируя существовавшие между ними различия. Армяне, благодаря свойственной им живости ума и коммерческой сметке (а также, не в последнюю очередь, благодаря своей связи с иерусалимским королевским домом), занимали в «заморском» обществе и его экономике более прочные позиции, чем, к примеру, сирийцы. Армяне отличались и большей приспособляемостью. Армянские князья перенимали у «франков» титулы — например, титул барона (превращенный армянами в «парона»). Кроме того, армяне были превосходными военными строителями, конструкторами и инженерами, пользовавшимися высокой репутацией среди «франкской» военной знати (как например, упоминавшийся выше армянский конструктор осадных орудий Аветик, или, по-«франкски» — Габедиг).
Да и сохранившиеся, несмотря на все погромы, в «Утремере» иудеи — числом около семи тысяч (четыреста из них — в портовом городе Тире) — благодаря своему острому уму, смекалке и приспособляемости, сумели сохранить несколько «плацдармов» в земле, обетованной Богом их предку патриарху Аврааму. Сферой безраздельного экономического господства иудеев «Заморья» было стекольное производство. Наряду с изготовлением стеклянных изделий, они — в содружестве с испанскими иудеями — активно и успешно занимались весьма прибыльным (хотя и весьма рискованным) судоходным бизнесом.
8.Итальянские торговые колонии
Еще более пестрой и потенциально взрывоопасной станет картина жизни в «Утремере», если включить в социальную панораму государств, основанных крестоносцами в «Заморье», также торговые фактории и целые купеческие поселения, переселившихся в Святую Землю «маленьких людей» и ежегодно прибывающие туда с Христианского Запада потоки пилигримов.
Освобождение-завоевание Земли Обетования «вооруженными паломниками» в ходе Первого Крестового похода произвело на Христианский Запад впечатление и оказало на них воздействие, сходное с впечатлением и воздействием, произведенным и оказанным на него впоследствии открытием Нового Света Христофором Колумбом. Оно высвободило гигантские, невероятные силы, имевшие, однако, как правило, отнюдь не мессианскую природу. Сотни тысяч отправились за счастьем и золотом в «Левант», как впоследствии такие же сотни тысяч — в Калифорнию или на Аляску. Сотни тысяч попытались, начав новую жизнь на Ближнем Востоке, сбросить цепи личной несвободы. Однако многие переселенцы не просто поддались зову «великого приключения», но дали увлечь себя отнюдь не беспочвенной, но вполне обоснованной надежде быстро нажить себе богатство. К числу этих последних принадлежали, в первую очередь, предприимчивые итальянские купцы, открывшие для себя, идя в кильватерном строю венецианских, пизанских и генуэзских флотилий, золотые горизонты, а затем — и золотые берега Святой Земли. Как уже известно уважаемым читателям, эти бесстрашные и опытные коммерсанты приняли активное участие в овладении «левантийскими» портами «неверных» (включая и участие в строительстве потребных для их покорения осадных сооружений), обеспечивая м охраняя транспортные коммуникации между крестоносцами и Кипром, объявили арабам и «грекам» каперскую (то есть — пиратскую) морскую войну. Деятельное участие, в частности, генуэзцев в Первом «вооруженном паломничестве» западных христиан в Святую Землю было по достоинству оценено современниками. На воротах Храма Живоносного Гроба Господня по повелению иерусалимского короля красовалась выполненная золотыми литерами благодарственная надпись на латыни «Praepotens Genuensium Praesidium» («Мощнейшая поддержка генуэзцев»). Однако итальянцы оказывали «франкским» крестоносцам свои услуги в логистической и военно-морской сфере не за «спасибо», а за плату, продавая их «вооруженным пилигримам» охотно, но отнюдь не дешево (как-то и подобало рачительным коммерсантам). Ценой их услуг были монопольные права и привилегии, а также предоставление им свободных от уплаты податей и сборов улиц и кварталов в торговых городах подконтрольного «франкам» Восточного Средиземноморья, в которых итальянские купцы устроились, как у себя дома. Так государства, основанные крестоносцами в Обетованной Земле и сами производившие для «мирового» рынка сравнительно немного, превратились в пользующиеся огромным спросом, весьма оживленные перевалочные пункты международной торговли между Западом и Востоком.
Подобно тому, как военно-духовные ордены «Заморья» стали «государствами в государстве», так и итальянские купеческие поселения стали «колониями в колониях». Пизанские, венецианские и генуэзские фактории, улицы и целые кварталы в прибрежных городах Святой Земли превратились в «островки Италии» в «Леванте». Их жители изъяснялись на венетском, тосканском или лигурийском наречии (единого общеитальянского языка в то время еще не существовало). Их нотариусы скрепляли своими печатями официальные документы, написанные на латинском языке (как-то было принято в их итальянских метрополиях). Присылаемые в «Утремер» из этих итальянских метрополий губернаторы управляли их торговыми колониями из бывших дворцов мусульманской торговой аристократии, ведя, подобно ей, роскошный образ жизни на постоянно поступающие в их казну доходы.
Из своей служебной резиденции, или, если угодно, штаб-квартиры — «palazzo comunale» (буквально — «муниципального дворца», то есть ратуши, или мэрии) — присланный из итальянской метрополии губернатор командовал сотнями писцов и глашатаев, полицейских и судебных приставов (ибо предоставленные «франкскими» сеньорами итальянским торговым колониям привилегии включали и собственную юрисдикцию, не распространявшиеся лишь на дела об убийствах). «Кулисами» главной улицы или площади — «piazza» — самоуправляющейся колонии служили торговые лавки, лотки склады, верхние этажи которых служили местами проживания итальянских коммерсантов. Не редкостью в их кварталах были и крытые базары. И повсюду — таверны и траттории, предлагавшие блюда итальянской кухни (вот только макаронные изделия в итальянских торговых колониях тогда еще, похоже, не готовили).
В отличие от «франков» (несмотря на сохранение ими многообразных связей с Христианским Западом, все-таки отличавших себя от собственно французов), эти переселившиеся в «Заморье» итальянцы оставались именно гражданами своих родных итальянских городов-метрополий. И потому они ощущали свое превосходство над «франкскими» сеньорами Святой Земли, сохранявшими, даже проживая в городах, нравы, привычки и — во многом — образ жизни, типичный для сельской аристократии. Причем результаты позднейших исследований подтвердили, что для этого чувства превосходства были немалые основания. Деловая (и не только деловая) переписка и бухгалтерский учет, морские карты и справочники итальянских колонистов подтверждают их репутацию расчетливых, оборотистых и опытных купцов, чей уровень образования значительно превышал таковой «среднестатистического франка». Прилежание, усердие и здоровый образ жизни этих итальянских коммерсантов нашли подтверждение даже в свидетельствах склонного к критике всех и вся Иакова де Витри.
9.Золотой дождь и мутная вода
Однако в большинстве своем переселенцы с Христианского Запада в «Заморье» были людьми иного склада и пошиба. Хотя среди них нередко попадались отпрыски западнохристианских (чаще всего — французских) аристократических семейств, имевшие некоторое право и основание надеяться — благодаря своим родственным связям с иерусалимским королевским домом или с магнатами из числа высшей «франкской» знати «Утремера» — в достаточно скором времени получить доходный лен в Земле Обетования, а также многочисленные благочестивые рыцари, привлекаемые перспективой вступить в один из военно-духовных орденов Святой Земли, в массе своей пришельцы принадлежали к низшим слоям западнохристианского общества — «беднякам» (лат. «pauperes») и «обездоленной черни» (лат. «misera plebs»). Как первые, так и вторые без особого труда приспосабливались к новому, «заморскому» окружающему миру, в который им удавалось попасть всеми правдами и неправдами.
«Pauperes» представляли собой, в первую очередь, представителей неимущего сельского населения — вечно голодных, или полуголодных, бесправных и угнетенных крестьян (а частью — даже беглых крепостных), которые, отчаявшись преодолеть вечную нужду в местах своего исконного обитания и привлеченные слухами о несметных богатствах и неслыханных чудесах сказочного, легендарного Востока, исполненные наивной веры, надеялись обрести в Иерусалимском королевстве библейскую Землю Обетованную. Многим из них и впрямь удалось, вырвавшись из петли привычной нищеты, обрести на плодородных землях исторгнутых «вооруженными паломниками» из-под власти мусульман «Леванта» источник вполне сносного существования.
Данный слой «франкских» переселенцев «подлого» происхождения образовал состоявшее из ремесленников и торговцев «среднее сословие» Святой Земли под властью «франкской» знати. За счет их «человеческого ресурса» покрывалась ее потребности в портных, башмачниках, ткачах и сукновалах, золотых и серебряных дел мастерах, плотниках, столярах, кузнецах, мельниках, поварах, пекарях, мясниках, кондитерах, свечных мастерах-восколеях. В гаванях «Утремера» они освоили новую профессию грузчиков и корабельных снабженцев, обеспечивавших отправляющиеся из Святой Земли за море корабли провиантом на трехнедельное плавание. Освоили переселенцы-простолюдины и иные новые для них профессии — погонщиков мулов, лошаков и верблюдов, водоносов и водовозов, трактирщиков, кабатчиков, разносчиков, торговцев съестным, пряностями, благовониями и духами, а также святыми реликвиями.
Однако лишь немногими из новоприбывших западных христиан владел дух первооткрывателей-первопроходцев, желавших обрести себе новое поприще. В огромном большинстве своем они считали свою цель достигнутой, если им удавалось войти в число городского мещанства, дабы вести жизнь без нужды и голода. Сельской местности эти иммигранты мало чем пошли на пользу, ибо там они предпочитали вовсе не селиться, стремясь, прежде всего, в города, желая закрепиться в них любой ценой.
Еще в большей мере данная констатация относится к бесчисленным бесприютным, лишенным корней и привязанностей, сомнительным личностям типа «перекати-поле», устремившимся в Святую Землю после освобождения Иерусалима от ига «агарян». Типичным представителям «люмпен-пролетариата», то есть «пролетариата в лохмотьях», бродяг, грабителей с большой дороге, побирушек, существовавших дома, за морем, на Христианском Западе, в лучшем случае, на грани (а то — и вовсе за гранью) закона и общества, вечно «ходивших по краю». Изгоев общества, отверженных, бесправных, униженных и оскорбленных, но и уголовных преступников — как говорили на Святой Руси, «братцев-хватцев из шатальной волости» -, спасенных от неминуемо грозившей им виселицы, а то и колеса, лишь клятвенным обещанием начать новую, лучшую жизнь в Святой Земле.
Суровый критик современных ему нравов Иаков де Витри нисколько не стеснялся в выражениях и относительно данной категории переселенцев в Землю Воплощения. Если верить его сообщениям, это были разбойники, воры, убийцы, пираты, пьяницы и игроки, беглые монахи и монахини, попы-расстриги, прелюбодеи, неверные жены, похотливые блудницы, переместившие — заручившись на то благословением римской Церкви — сферу своей деятельности с «цивилизованного Запада» на «дикий Восток» Средиземноморья. Эти мошенники, лентяи, христарадники и не думали заняться честным трудом, как-то подобало честным христианам. Тем с большим рвением они стремились, ловя рыбку в мутной воде, перехватить часть пожертвований и доброхотных даяний, собираемых по всему Христианскому Западу в помощь вечно нуждающемуся в средствах аванпосту этого Запада — «франкскому» королевству Иерусалимскому. Так сказать, хотя бы несколько капель золотого дождя, непрерывным потоком (хотя и с неодинаковой интенсивностью) изливавшегося из-за моря на государства, основанные крестоносцами в Святой Земле. Поэтому в большинстве своем эти субъекты и на своей новой, «левантийской» родине продолжали вести «подпольный», нелегальный или, в лучшем случае, полулегальный образ жизни, перебиваясь с хлеба на воду (а сели повезет — и с рыбы на вино) в качестве нищих, поденщиков, карманных воришек и грузчиков, менял и владельцев притонов разврата, до сих пор процветающих в «мутной воде» крупных морских портов (причем — не только Средиземноморья). Кто как сумел устроиться.
10.Паломники в тенетах дьявола
Их излюбленными жертвами были представители категории людей, которая никак не может быть не упомянутой даже при беглом описании Христианского Востока эпохи Крестовых походов. А именно — бесчисленные пилигримы, прибывавшие обычно дважды в год — на Пасху и на Рождество Иоанна Крестителя (Иванов день, совпадающий с днем летнего солнцестояния) на кораблях в Сидон и Тир, Акру и Яффу, откуда пешим порядком продолжали свое паломничество в Иерусалим.
Паломники прибывали в Землю Воплощения со всего Христианского Запада самыми разными путями. Скандинавы и жители побережья Германии, фризы, фламандцы, англичане и шотландцы обычно огибали на кораблях Иберийский полуостров, проходили через Гибралтарский пролив и плыли дальше Средиземным морем. Паломники из южных областей Германии шли пешком до Генуи и Венеции, Пизы или Амальфи, Бари или Бриндизи, где садились на корабли, перевозившие их в Святую Землю Многие баварцы и австрийцы пользовались традиционным путем по суше через венгерские, сербские, болгарские и греческие земли и, лишь достигнув Галлиполи или Константинополя, садились на корабль, доставлявший их в один из портов Сирии либо Палестины. Южные французы поднимались на борт корабля в Марселе или Эг Морте, южноитальянские норманны — в Мессине или Палермо на Сицилии.
Большинство пилигримов отправлялось в паломничество не в одиночку, а целыми группами, под началом бывалых, опытных руководителей. Корабли, которым пилигримы доверяли свои жизни, имевшие около тридцати метров в длину и пятьсот тонн водоизмещения, принимали на борт несколько сотен (в исключительных случаях — до тысячи) паломников каждый. Незримым «зайцем» среди зримых пассажиров, оплативших свой проезд (или, выражаясь тогдашним языком — «пассаж»), в плавание отправлялась и вездесущая смерть. Переправе «пилигримов» через Срединное — Средиземное — море, особенно весной, угрожали не только штормы, но и мусульманские пираты. «неверные» морские разбойники, подстерегавшие паломнические корабли, гнались за ними и, захватив их, продавали их человеческий груз работорговцам. Царившая на корабле теснота, лишения, непривычная качка, воздействие климата и постоянная угроза жизни и здоровью уже очень скоро после отплытия создавали на борту поистине взрывоопасную атмосферу.
Кроме того, далеко не все пассажиры, плывшие в Святую Землю очиститься от грехов, были благочестивыми паломниками, преисполненными истинно христианской любви к ближнему. Среди них было немало отбросов общества, забияк, драчунов и даже охотников за людьми, приговоренных за свое (мягко говоря) неподобающее поведение к паломничеству к иерусалимским святыням в качестве покаяния. Так сказать, «грешников на исправлении».
Поэтому, к примеру, транспортные суда, перевозившие паломников в «Левант» с низовьев Рейна через Лиссабон и Гибралтар, брали на борт двух судей или присяжных для урегулирования конфликтов между пассажирами и расследования преступлений, совершенных на борту во время плавания. Многие паломнические корабли имели на борту и священника, обязанного наставлять свою корабельную паству, состоявшую не только из агнцев, но и из козлищ, в вере и исповедовать ее не реже раза в неделю. Во время «пассажа» были предусмотрены и другие упражнения в Христианском благочестии, ибо, к примеру, плавание из Венеции вдоль адриатического побережья мимо греческих островов, через Эгейское море, с дюжиной остановок, необходимых для пополнения запасов провианта и воды, под постоянной угрозой противных ветров и мусульманских нападений, продолжалось несколько недель.
После успешного преодоления, по милости Божьей, всех трудностей, лишений и опасностей, счастливое прибытие в «левантийскую» тихую гавань представлялось воистину знаменательным событием. Причем не только для измученных морской болезнью и прочими тяготами «пассажа» пилигримов, но и для нетерпеливо дожидавшегося их прибытия пестрого, шумного населения портового города. Украшенных знаками Святого Креста, опиравшихся на паломнические посохи, опоясанных паломническими сумами пилигримов торжественно встречали хоралами, молитвами и колокольным звоном. Но, стоило им ступить на «Большую землю», как новоприбывших окружали тысячи людей, так и роившихся вокруг посланцев Христианского Запала подобно назойливым мухам или мошкаре. Все местные носильщики, владельцы постоялых дворов и притонов разврата, менялы и торговцы реликвиями, чей полулегальный (в лучшем случае) бизнес процветал в этих прибрежных городах, бросались на ошеломленных массой новых впечатлений пилигримов, стремясь поскорей обобрать их до нитки (или ободрать их, как липку — кому как больше нравится).
Поэтому немало паломников оставалось ни с чем уже в порту прибытия. Иные поддавались соблазнам и попадали в тенета, расставленные для них вездесущим дьяволом, погружались в болото нечестивых радостей, грехов и страстей, пойдя на поводу у врага человеческого рода. Вместо того, чтобы, сотворив молитвы и достойный плод покаяния, поклонившись святыням Земли Воплощения, возвратиться на родину очищенными и примиренными с Богом, они тысячами оставались на Востоке, прельщенные его соблазнами, безнадежно запутавшись в тенетах дьявольских, пожертвовав ради преходящих радостей бессмертием души и вечным спасением.
11. «Иждивенцы Христианства»
Столь же многогласно, сколь и единодушно современники сетовали на то, что жизнь в Святой Земле — причем не только под властью крестоносцев — была на деле далека от святости.
В описании аббата Бернара Клервос©ского «Заморье» предстает чем-то вроде «исправительной колонии» для преступников. Но и задолго до него святой Григорий Нисский утверждал, что нигде на целом свете не встречал столь беспутного народа, как в Иерусалиме, где, по его наблюдениям, творили свои беззакония, кроме убийц и поджигателей, также содомиты и блудницы. Буркхард, или Брокар, Монте-Сионский называл «латинян» — римо-католиков — наихудшими из всех и сетовал на то, что даже близость святых мест не воздействует на их поистине прокаженную совесть. Ибо они меняют только часть неба, под которой живут, но не свое умонастроение. А согласно Гийому де Нанжи не только местная чернь, но и духовенство пребывает в позорном плену самых низких страстей.
Следует заметить, что армянские хронисты, пожалуй, с наибольшей горечью отзывались о своих «франкских» единоверцах-христианах. Священник Василий (по прозвищу «Врач» или «Лекарь») нещадно бичевал безбожие и испорченность «латинской» знати. Некий армянский аноним именовал «франков» народом с лживым сердцем. А Матвей Эдесский обвинял «латинян» в том, что они следуют стезей погибели, неизменно совершают злодеяния, глубоко порочны и живут безо всякого уважения к слову Господа. По его горестным и гневным утверждениям, даже «латинские» священники валяются в грязи и не страшатся самых худших грехов.
Во всех этих сетованиях и обличениях неизменно звучит парадоксальное утверждение, что даже тот, кто у себя на родине вел порядочную, богобоязненную жизнь, потерпев в Святой Земле телесное и душевное крушение, возвращается восвояси испорченным и безнравственным злодеем и насильником.
Если данное утверждение соответствует, хоть в какой-то мере, действительности, то какое же можно найти объяснение данной загадочной метаморфозе? Возможно, она была следствием отрыва «паломника» от родной почвы, от родных законов и от ограничений жизни в рамках привычного социума у него на родине, на Христианском Западе. Хотя наверняка сыграло свою роль в «нравственном одичании» выбитых паломничеством из привычной колеи пилигримов и расслабляющее влияние Востока с его совершенно иначе организованной и протекающей по совсем иным законам жизнью. Именно поэтому даже откровенные подонки общества, обманщики и тунеядцы считали не только своим правом, но прямо-таки своим долгом и своей обязанностью даже в «Утремере» обделывать свои грязные делишки.
Тот, кто отправлялся в Палестину, почитал себя не только «иждивенцем всего Христианства», но и вершителем Божьей воли, орудием Провидения, мстителем за Христа. И эта воображаемая миссия узаконивала и оправдывала в его глазах любые пороки, злодейства и грязные дела.
12. «Заморье» — «территория любви»
Список пороков, на процветание которых в «Утремере» горько сетовали еще современники, представляется достаточно длинным, хотя к ним можно относиться весьма дифференцированно, в зависимости от индивидуальной точки зрения и внутреннего отношения. Мусульман возмущала, прежде всего, лживость «франков», их ненадежность и вероломство, их постоянная готовность нарушать договоры или превратно истолковывать их в соответствии со своими интересами, а также неуемное корыстолюбие и алчность «латинян». Впрочем, в ответ на эти выдвигаемые «неверными» обвинения «латинские» хронисты платили им той же монетой, обвиняя «агарян» в аналогичных грехах (и, без сомнения, столь же справедливо).
Критикам «латинских» нравов в «Утремере» бросаются в глаза многочисленные случаи отравлений (принимавшие порой прямо-таки эпидемический характер). Немало историков усматривает в данном неутешительном феномене подтверждение рокового влияния, оказанного на крестоносцев с Запада их встречей с Востоком. Ибо глубокое знание таинственных растительных ядов, изготовленные из которых зелья помогали без лишних хлопот избавляться от недоброжелателей и конкурентов, было распространено на арабском (и вообще мусульманском), да и греческом Востоке гораздо шире, чем на тогдашнем Христианском Западе.
«Латинских» хронистов духовного звания больше всего возмущали «элементы сладкой жизни», совращавшие, по их мнению, с пути истинного население «франкских» государств-филиалов, основанных «вооруженными паломниками» с Христианского Запада в Сирии и Палестине. Предметом их поистине ветхозаветно-пророческого возмущения и гнева были также повсеместно распространенные в «Утремере» азартные игры. Ибо не только в портовых городах (и без того живших по законам не столько Божьим, сколько дьявольским), но и повсюду в «Заморском королевстве» было не продохнуть от игорных заведений, в которых игроки непрерывно состязались в кости, нещадно жульничали и вступали в потасовки — достаточно часто с летальным исходом).
Но эти горькие сетования оставались без последствий. Азартные игры стали своего рода «национальным пороком», неистребимым, в первую очередь, по той простой причине, что этому пороку страстно предавалась и «латинская» аристократия Святой Земли. Даже король Иерусалимский Балдуин III и князь Антиохийский Раймунд де Пуатье, случалось, играли в кости ночи напролет.
Еще больше обвинений, ложившихся на писчий материал из-под перьев критиков в монашеских рясах, было направлено против низменных, плотских страстей, все сильней обуревавших население государств, основанных крестоносцами в «Заморье». Даже если поверить в достоверность только половины этих обвинений, получается довольно неприглядная картина. Ближневосточные государства-филиалы Христианского Запада предстают чем угодно, только не оплотами нравственности и плотского воздержания. Тогдашняя Сирия предстает прямо-таки «землей обетованной плотской любви и телесных наслаждений». «Франкские» сеньоры предавались служению Амуру и Венере (или, говоря иначе, «тешили бесов») со свойственным им обычным высокомерием и рыцарственной прямотой завоевателей, привыкших брать все подряд, как принадлежащее им по праву сильного. Хотя римская Церковь строго воспрещала своим духовным чадам всякие сношения с мусульманками, никто из знатных «франков» не сомневался в своем праве сделать, при случае, приглянувшуюся ему «сарацинку» предметом своей блудной страсти.
Однако в плане приверженности сексуальной свободе «франкские» женщины не слишком уступали своим мужьям, «всегда готовым к бою». Даже знатные дамы, включая супруг владетельных государей, якобы, предавались блуду с представителями мужского пола самого низкого пошиба и разряда, не гнушаясь даже любовными интрижками с мусульманами — скажем, врачами или же секретарями, вхожими в их дома и дворцы по долгу службы. Гораздо хуже было, впрочем, то, что в личных покоях столь высокопоставленных особ женского пола делалась, порой, не только маленькие дети, но и большая политика, и что эта «спальная», «будуарная» политика, как правило, шла во вред государствам, учрежденным крестоносцами в Святой Земле. Непревзойденным в своей ужасающей наглядности примером верности данной печальной констатации служат последние годы существования иерусалимского королевского двора — сплошной клубок из секса, жажды власти и интриг.
Прочной составной частью социальной жизни государств, основанных западнохристианскими воителями в «Утремере», была и проституция, не ограничивавшаяся только военными лагерями. Ею было заражено все «заморское» общество, причем настолько, что соприкосновение с ним губило немало «новичков» с Христианского Запада, вскоре по прибытии в «Заморье». Ассортимент телесных услад был, видимо, необычайно широким. В «Утремере» имелись «храмы любви» самого низшего разряда, пропахшие дешевыми духами и потом от давно не мытых тел. Имелись питейные дома с женским обслуживающим персоналом и приличные заведения с отдельными номерами и почасовой оплатой для публики «почище». Восточные сутенеры сдавали внаем «танцовщиц двойного (пред)назначения» поодиночке или целыми «ансамблями». Немало богатых купцов содержало даже «жриц любви» для развлечения и расслабления своих деловых партнеров.
Наиболее пышным цветом расцветала и процветала эта «древнейшая (?) в мире профессия» в почти столь же древних, как и она, портовых городах «Леванта», в особенности — в Акре (наиболее богатом соответствующими традициями «граде грехов» всего Ближнего Востока). По свидетельству не склонного, в отличие от многих других «латинских» хронистов, к чрезмерным преувеличениям, хорошо осведомленного Жака де Витри, весь этот город был переполнен притонами разврата, домами свиданий и иными «капищами Венеры». Поскольку «жрицы Венеры» платили высокую арендную плату, не только миряне, но даже духовные лица, включая монахов, сдавали свои обиталища внаем блудницам для занятий их «непыльным ремеслом». Данный возмутительный факт вызвал даже гневное послание самого папы римского — Великого понтифика, «апостольского господина» и «наместника Иисуса Христа».
Не была особой редкостью в богоспасаемом Иерусалимском королевстве и нетрадиционная сексуальная ориентация (или, как говорили прежде, «однополая любовь», а то и «противоестественный разврат»). Часто в приверженности ей обвиняли, прежде всего, местных арабов и греков, хотя известно, что и на Христианском Западе, например — в Англии и в Священной Римской империи XII века — подобному пороку предавались даже некоторые рыцари и более высокопоставленные представители феодальной знати. Не удивительно, что это греховное пристрастие было перенесено и в «Утремер». Хотя возводимое на храмовников-тамплиеров их ненавистниками обвинение, будто им рекомендовалось вести себя столь недостойным образом, дабы избегнуть связей с распутными женщинами, несомненно является облыжным, высосанным из пальца и вымышленным от начала до конца.
13.«Греховный Вавилон» на берегах «Леванта»
Все это в итоге дает нам с уважаемым читателем чрезвычайно запутанную, противоречивую, почти хаотичную картину вдохновенно воспетой в Священных книгах трех авраамических религий — иудейской, христианской, мусульманской — Богоспасаемой земли, властно ассимилировавшей своих освободителей (или же покорителей), хотя и возглавляемых аристократической кастой, в общем и целом, по-прежнему приверженной западнохристианским ценностям, традициям, понятиям и представлениям. Древней, повидавшей множество завоевателей, земли с привычным действовать исподволь, исподтишка, способным гибко и пластично применяться к обстоятельствам и приспосабливаться ко всякой новой власти туземным населением, пятикратно превосходящим по численности тонкий слой своих новых «латинских» господ и хозяев. Земли, в которой обитали многочисленные полукровки, так и оставшиеся своего рода бесприютной в социальном отношении прослойкой. И, наконец, сомнительные в плане своей социальной благонадежности новопереселенцы, в массе своей охотно поддававшиеся восточным влияниям, думая не столько о защите Христианских святынь Земли Воплощения от «неверных», сколько о возможности обеспечить себе по возможности сытое, комфортабельное существование — «беспечальное житие» — в благодатном «Леванте».
Настоящая — единственная в своем роде — этническая «сборная солянка», не просто обжигающе-горячая, но кипящая, бурлящая и грозящая выплеснуться наружу из котла, сорвав с него «франкскую» крышку. Или, если применить иное, не гастрономическое, а вулканологическое сравнение — плавящаяся в кратере раскаленная многонациональная лава, гремучая смесь северных и южных французов, бретонцев и провансальцев, ломбардцев, лигурийцев-генуэзцев, венецианцев, тосканцев и иных итальянцев (не сознававших своего этнического единства, тогда, впрочем, еще не существовавшего), фламандцев, лотарингцев, фризов, выходцев из разных областей Германии, скандинавов, англичан, валлийцев, шотландцев и венгров, а также «греков», сирийцев и армян, турок, арабов. «Латинских» и «греческих», сирийских, коптских и армянских христиан. Мусульман разных толков, сект и направлений, тайных союзов и мистических братств-«джамаатов».
И ненависть! Взаимная ненависть! Ненависть между христианами и мусульманами. Ненависть между христианами и христианами. Ненависть между мусульманами и мусульманами. Мусульманско-«франкские» союзы против «Византии. „Франкско“-„византийские“ союзы против мусталитского Каира и суннитского Дамаска. Постоянная напряженность и постоянные конфликты между королем и знатью Иерусалима, между светской „франкской“ аристократией и духовно-рыцарскими орденами. Постоянные трения и „разборки“ между немцами и французами, французами и итальянцами, итальянцами и норманнами. Непрекращающаяся борьба между военной и финансовой аристократией, между потомками первых крестоносцев, туземцами и „пулланами“, „пулланами“ и новопереселенцами.
Многоязыкий «Вавилон» на берегах «Леванта», кишащий бесчисленными асоциальными элементами — авантюристами, искателями приключений, ловцами удачи, искателями легкой поживы, уголовниками и преступниками всех мастей. «Греховный Вавилон» — «Великая блудница» -, возглавляемый (не столько на деле, сколько на словах) сомнительным с точки зрения своих политических и военных способностей руководством, не желающим и едва ли способным к реализации высоконравственной идеи создания в Святой Земле подлинно Христианской монархии. Руководимый бездарной и близорукой верхушкой, не только не догадывавшейся о дерзновенной — и, как оказалось, совершенно утопической! — мечте Верховных понтификов римо-католической Церкви восстановить, действуя с Запада, единую Римскую империю, но и оказавшейся не в состоянии осознать уникальность выпавшего на ее долю исторического шанса придания прочной государственной формы учрежденному участниками Первого «вооруженного паломничества» на Ближнем Востоке не просто филиала, не просто анклаву (или, точнее, эксклаву), но, воистину, передовому оплоту Христианского Запада. И тем более — использовать этот уникальный исторический шанс. И, в довершение ко всему — духовенство, с праведным гневом и пылом присяжного моралиста комментировавшее творящиеся у него на глазах беззакония и безобразия, однако не способное воспрепятствовать столь удручавшему его упадку нравов уже в силу своей вовлеченности в этот упадок.
Ну, и, конечно, сам Восток, с его убийственным для всякого пришельца климатом, с его коварством, его ненавистью, его обманчивой податливостью и покорностью, и своей неисчерпаемой способностью соблазнять своими прелестями и, в конечном итоге, ассимилировать или отторгать все чужеродное, пришедшее извне.
Может быть, «латинские» хронисты представляли все в излишне негативном свете, рисовали все в излишне черных красках? Или же они сгущали краски именно потому, что «нутром чуяли» надвигающуюся катастрофу? Были ли они неправы или все-таки (хотя бы отчасти) правы, изображая катастрофу, постигшую «франков» в «Заморье» в 1187 году, как выражение праведного гнева Божия, как закономерный и вполне заслуженный конец предприятия и государственного образования, чьи идеальные, идеалистические импульсы оказались слабее вызванного им чувства непомерной гордыни, вседозволенности и самоуспокоенности?
РАЗДЕЛ V
ФИНАЛ В КРОВАВЫХ ТОНАХ
На заметку уважаемым читателям.
Последние страницы настоящего правдивого повествования посвящены смене власти в «франкском» Иерусалиме. Всего через три месяца после разгрома крестоносцев в битве (а точнее — бойне) у «рогов Хиттина» стольный град «латинского» королевства снова оказался во власти мусульман. Если вдуматься, то это был не трагический величественный финал, а жалкий заключительный акт, в очередной раз продемонстрировавший, насколько мало осталось в государствах, основанных в Земле Воплощения участниками Первого «вооруженного паломничества», их былой морально-нравственной энергии. Клермонский собор, при всех своих «побочных явлениях» и «издержках», вошел в историю прозвучавшим на нем пламенным призывом к освобождению Святой Земли от «агарянского ига», пробудившим в западных христианах невиданные и неслыханные силы, на пробуждение которых в подобных масштабах не рассчитывал и сам папа римский Урбан II, из чьих уст прозвучал этот призыв. А вот падению Иерусалима присущи все признаки отнюдь не священной, а глубоко профанической драмы, бесконечно далекой от настроений «крестоносцев первого призыва», убежденных в истинности воодушевлявшего их лозунга «Так хочет Бог!». Сдача «франкскими недобитками» Святого Града «сарацинам» стала подлинным «водоразделом» в истории «вооруженных паломничеств» в Землю Обетования. С этого момента крестоносцы лишь внешне выступали в поход на «неверных» ради возвращения Христианству его величайших святынь. В действительности участники дальнейших Крестовых походов были отныне движимы совсем иными побуждениями. Нам с уважаемым читателям известно, что «вооруженные паломники» не были чужды этим побуждениям и прежде. Но если раньше они их скрывали под ширмой стремления к освобождению и обороне Святой Земли и ее святынь, то теперь эти побуждения открыто вышли на передний план. Крестовые походы стали откровенно геополитическими предприятиями, направленными на служение тем или иным национально-государственным интересам, личной жажде власти и страсти к приключениям, а также, не в последнюю очередь — орудием внешнеэкономической экспансии.
Глава тринадцатая.
БЕССЛАВНАЯ КОНЧИНА
Последние дни «франкского» Иерусалима.
Холодные ванны в Краниевом месте — «…и Лик Державы улыбался их плачу…» — Исход патриарха
1.Холодные ванны в Краниевом месте
В бойне «у рогов Хиттина» была одним ударом сломлена вся военная мощь «заморского» королевства «франков». После хиттинского разгрома в Иерусалимском королевстве больше не осталось ни армии, ни оружия, ни резервов. За один единственный день оно стало совершенно беззащитным и неспособным к сопротивлению. Султану Салах ад-Дину оставалось лишь пожинать плоды своей победы над «многобожниками».
Пока в Дамаск еще поступали — партия за партией — отрубленные головы «латинян», столь же многочисленные и дешевые, как дыни или же арбузы (значит, на этот товар находились покупатели!), Акра уже снова оказалась в руках мусульман. 10 июля, через шесть дней после гибели «латинской» рати королевства Иерусалимского от жары, жажды и острой стали, этот сильно укрепленный, но почти не оказавший победоносным «сарацинам» сопротивления портовый город в очередной раз обрел новых хозяев, вместе со всеми хранившимися в нем богатствами, с которыми выселенные из Акры под «агарянским» конвоем горожане-христиане были вынуждены расстаться навсегда, оставив торжествующим врагам Христова имени «все, что было нажито непосильным трудом».
Следующими остановками на пути победного шествия «аскара» Саладина были «франкские» твердыни Назарет и Кесария, Бейрут и Сидон, также сдавшиеся «нехристям» практически без сопротивления. Лишь Тир, расположенный частью на «Большой земле», частью — на прибрежном острове, отказался открыть свои ворота и впустить «неверных» победителей. В начале сентября султан Египта и Сирии подступил к крепкостенному Аскалону. С собой он привел плененных им при Хиттине короля Иерусалимского Гвидо (на) Лузиньяна и Великого магистра ордена бедных рыцарей Христа и Храма Жерара де Ридфора, дополнительно опозоривших себя попытками уговорить своих единоверцев, защищавших Аскалон, сдать город «нехристям» без боя. Защитники города ответили на эти уговоры целой канонадой отборных ругательств, но…через несколько дней гарнизон Аскалона также сложил оружие (хотя и на почетных условиях). Путь на Аль-Кудс-Иерусалим был свободен…
Положение столицы «Заморского королевства» представлялось совершенно безнадежным и безвыходным. За ее стенами укрылось неисчислимое множество беженцев, но почти не было мужчин, способных держать (и имевших) оружие — все полегли под Хиттином. Говорят, на пятьдесят женщин и детей приходился всего один мужчина, да и многие из имевшихся в наличии мужчин, не разбирались в военном деле. Не было никакой надежды и на получение помощи с Христианского Запада. Уже хотя бы потому, что важнейшие порты Земли Воплощения снова принадлежали мусульманам.
Тем не менее, иерусалимские «франки» нашли в себе решимость и мужество сыграть ва-банк и рискнули сесть в осаду. Ведь в Святом Граде еще пребывали королева и патриарх Иерусалимские. А также граф Байян, Бальян или Балиян Ибелинский, ухитрившийся, на пару с графом Раймундом III Триполитанским, вырваться из хиттинской «мясорубки» — опытный военачальник, предпринявший все ради того, чтобы, с помощью Господа Бога и Его Пречистой Матери, сделать возможным невозможное.
Граф Ибелинский пополнил провиантские склады, привел в порядок городские стены, раздал оружие некомбатантам, посвятил (ввиду наличия в Иерусалиме то ли всего четырнадцати, то ли только двух рыцарей) в рыцари шестьдесят молодых горожан (а отнюдь не всех граждан Иерусалима поголовно, как в художественном кинофильме «Царствие небесное»), назначив из их числа комендантов крепостных башен. Кроме того, энергичный граф Балиан распорядился, расплавив серебряную кровлю Храма Святого Живоносного Гроба Господня, перечеканить ее на монету для выплаты воинского жалованья. Эта мера возымела немаловажный пропагандистский эффект, превзойденный лишь эффектом, произведенным на иерусалимлян и беженцев последующим массовым покаянным шествием. В знак глубокого покаяния знатные иерусалимские дамы привели своих дочерей-отроковиц, с обритыми головами, на Краниево место — Голгофу -, где подвергли их, нагих, воздействию холодных ванн.
2. «…и Лик Державы улыбался их плачу…»
Султан Египта и Сирии Салах ад-Дин, подступивший 18 сентября к стенам Аль-Кудса, нашел Святой Град трех религий готовым (во всяком случае, судя по производимому Иерусалимом внешнему впечатлению) сопротивляться «неверным» до последней возможности. Вопреки своим ожиданиям, грозному курду пришлось применить военную силу, приступив к осаде города по всем правилам полиоркетики. Саладин начал обстреливать стены осажденного Святого Града и подводить подкоп под ворота, неподалеку от которых герцог Нижней Лотарингии Готфрид Бульонский за восемьдесят восемь лет перед тем овладел первой иерусалимской башней.
Вопреки всем усилиям «язычников», прошло десять дней, прежде чем успех минных работ «агарянских» саперов и меткость «сарацинских» камнеметов убедили осажденных «франков» в безнадежности дальнейшего сопротивления.
30 сентября граф Бальян Ибелинский явился в стан султана, чтобы обсудить условия сдачи Святого Города. Поначалу Саладин, считавший волю осажденных к сопротивлению окончательно сломленной, потребовал безоговорочной капитуляции. Однако очень скоро ему пришлось убедиться в своей недооценке сил противника. Граф Бальян потребовал предоставления гарнизону Иерусалима права свободного выхода на почетных условиях, пригрозив, что в противном случае христиане Иерусалима подожгут город, разрушат мечети Купол Скалы и Аль-Акса, умертвят своих пять тысяч мусульманских пленников, после чего совершат коллективное самоубийство вместе со всеми женщинами и детьми.
Такого «фанатизЬма» Саладин не ожидал. Почувствовав скрывающуюся за словами Балияна отчаянную решимость, он оказался достаточно умным для того, чтобы вообразить себе даже невообразимое. Поскольку же султан был больше заинтересован в публичном коллективном унижении своих недругов-христиан, чем в их коллективном саможертвоприношении (поневоле окружившем бы «презренных троебожников» героическим ореолом даже в глазах «правоверных»), он продолжил переговоры.
В конце концов была заключена взаимоприемлемая сделка. Высокие договаривающиеся стороны заключили соглашение, суть которого сводилась к следующему. Остававшиеся в стенах Иерусалима христиане считались пленниками мусульман, но им предоставлялась возможность («милость султана») самим выкупить себя. В качестве «цены свободы» жителей Иерусалима султан потребовал уплаты десяти динаров за мужчину, пяти динаров за женщину и одного динара за ребенка (независимо от пола). За освобождение двадцати тысяч христианских беженцев, лишившихся всего своего добра и укрывшихся в Иерусалиме на время осады, но не являвшихся его постоянными жителями, султан потребовал уплаты «оптовой цены» в размере ста тысяч динаров. Следует заметить, что назначенные Саладином цены были, по тем временам, достаточно умеренными.
Однако — увы! — вскоре выяснилась невозможность набрать требуемую сумму. «Латинский» патриарх Иерусалима наотрез отказался «потрясти» своей туго набитой «мошной» и «позвенеть деньгой», дабы спасти своих обездоленных единоверцев-христиан от рабства. Да и духовно-рыцарские ордены, тоже поначалу резко воспротивившиеся столь «нецелевому» расходованию орденских средств, лишь нехотя согласились уделить малую толику своих богатств на спасение своих неимущих «братьев во Христе» от «агарянской» неволи. В итоге общими усилиями удалось собрать в этот «фонд помощи бедным» лишь тридцать тысяч динаров, которых едва хватило на выкуп лишь шести тысяч христианских беженцев.
Многократно воспетый хронистами за свои великодушие и благородство Саладин пополнил эту сумму из собственных средств, увеличив число выкупленных до семи тысяч. А затем, исходя из принципа «казнить — так казнить, миловать — так миловать», отпустил на волю, уже без всякого выкупа, еще пять тысяч христиан. «Многобожников», которым меньше повезло, ждал горестный путь на невольничьи рынки.
Согласно сообщению хорошо осведомленного, как всегда (и приводящего несколько иные цифры), Имад эд-Дина, около пятнадцати тысяч христиан были, в соответствии с договоренностью, достигнутой между Бальяном и Саладином, обращены в рабство. Их было около семи тысяч, вынужденных перенести непривычное для них унижение и разбросанных по всем концам света. Около восьми тысяч женщин и детей были распределены между победоносными «сарацинами», и «Лик Державы улыбался их плачу».
3.Исход патриарха
Однако наибольшее впечатление на мусульманских описателей событий (конец власти христиан над Аль-Кудсом-Иерусалимом подробно, с явно ощутимой гордостью, описали, в частности, Беха эд-Дин и Ибн аль-Асир), похоже, произвел исход из Святого Града его «латинского» патриарха. Престарелый, стремившийся всю свою жизнь к приумножению богатств земных, патриарх Ираклий выкупил себя на выходе из городских ворот, по выторгованной графом Бальяном таксе, за десять динаров, после чего, согбенный под тяжким бременем золота, в сопровождении повозок, нагруженных восточными коврами и серебряной столовой посудой, безучастный к жалобам и стенаниям своих, угоняемых у него на глазах «язычниками» в неволю, «братьев и сестер во Христе», продолжил свой путь, вдыхая воздух свободы. Сребролюбивый «франкский» первоиерарх Иерусалима увозил с собой сокровища Купола Скалы, мечети Аль-Акса и Храма Святого Живоносного Гроба Господня, не помышляя ни о чем, кроме спасения своих богатств.
Султан «Мисра» и «Шама» Салах ад-Дин не только не чинил Ираклию никаких помех, но даже дал ему и его «патриархине» вкупе со всем золотом и прочим добром эскорт на дорогу, в полной целости и сохранности доставивший «латинского» первоиерарха до самых врат Тира (современного Сура в Ливане), обороной которого руководил прибывший туда 14 июля кровавого 1187 года по морю энергичный ломбардский маркиз Конрад Монферратский (в будущем — недолговечный титулярный, так и не удостоившийся коронации, король Иерусалимский, убитый «хашишинами» неизвестно, по чьему заказу).
Исход из Иерусалима его «латинского» патриарха имел глубоко символический характер в глазах современников, причем не только мусульманских, но и христианских авторов. Тем более, что султан Салах ад-Дин в день своего торжественного вступления в Святой Град — 2 октября 1187 года — повелел снять золотой Крест с Купола Скалы. Когда Крест был, под горестные стенания и плач оставшихся в городе христиан, сброшен на землю в уличный прах, весь Аль-Кудс с окрестностями был оглашен единогласным криком. Мусульмане кричали: «Аллах акбар!» — «Аллах велик!». Христиане же кричали от горя и потрясения, и их общий крик был столь громким, что от него содрогнулась земля .
Отныне «франкское», «латинское» королевство Иерусалимское, Королевство Христово, Королевство Самого Бога Сына, навсегда ушло в прошлое. И все очевидцы его последнего часа были едины во мнении, что кончина этого созданного участниками Первого «вооруженного паломничества» западных христиан в Святую Землю государства была достаточно бесславной.
«Вот злонравия достойные плоды!» — сказал в свое время наш незабываемый классик Денис Иванович Фонвизин. Сказал, правда, по иному поводу, но и в нашем случае его слова, думается, пришлись бы как нельзя к месту и кстати.
Падение «латинского» Иерусалима совершилось через восемьдесят восемь лет и три месяца после освобождения Святого Града от «агарянского ига» Готфридом Бульонским. И через девяносто один год плюс десять месяцев после Клермонского Собора Христианской Церкви Запада, на котором папа римский, «князь апостолов», Верховный понтифик, «наместник Иисуса Христа» Урбан II призвал своих духовных чад к «священной» войне с «неверными».
Однако узкая полоска побережья Святой Земли с Тиром как центром антимусульманского сопротивления еще оставалась в руках «франков», сохранив по инерции название «Иерусалимского королевства».
Эпоха Крестовых походов еще не завершилась.
А вот автору настоящего правдивого повествования пришло время его завершить. «Турольд утомился» (как гласит заключительная фраза «Песни о Роланде»).
Здесь конец и Господу Богу нашему слава!
ХРОНОЛОГИЧЕСКАЯ ТАБЛИЦА
1095 год
27 ноября — папа римский Урбан II в Клермоне призывает своих духовных чад к «вооруженному паломничеству» в Святую Землю
Ноябрь–декабрь — проповедь Петра Пустынника в Центральной и Восточной Франции
1096 год
12 апреля — прибытие «паломнической рати» Петра Пустынника в Кельн
20 апреля — начало похода «воинства» Петра Пустынника в Землю Воплощения
Май — гонения на иудеев в Рейнской области
1 августа — прибытие Петра Пустынника в «Новый Рим» — Константинополь
6 августа — переправа «народного войска» Петра Пустынника через Босфор
15 августа — выступление в поход первого рыцарского войска под командованием Гуго де Вермандуа
21 октября — истребление «армии» Петра Пустынника турками-сельджуками под Цивитотом
23-24 декабря — прибытие лотарингского войска под началом Готфрида Бульонского в Константинополь. Начало переговоров о присяге василевсу ромеев
1097 год
Апрель — Переправа войска Готфрида через Босфор. Прибытие Боэмунда Тарентского и Раймунда Тулузского в Константинополь.
Май — Прибытие Роберта Нормандского в столицу Ромейской василии
Начало июня — соединение пяти рыцарских армий под Никеей. Осада и сдача Никеи.
1 июля — победа «франкских» рыцарей над сельджуками при Дорилее
Июль–август-сентябрь — крестоносцы проходят Малоазиатский полуостров
Октябрь — Балдуин Булонский отделяется от войска крестоносцев и отправляется в Эдессу
20 октября — начало осады крестоносцами Антиохии
1098 год
3 июня — взятие крестоносцами Антиохии
10 июня — Кербога окружает крестоносцев в Антиохии
15 июня — чудесное обретение Святого Копья
26 июня — крестоносцы обращают в бегство осадную армию Кербоги
1 августа — смерть в Антиохии папского легата Адемара из Пюи
1099 год
13 января — Крестоносцы выступают в поход на Иерусалим. Боэмунд Тарентский остается в Антиохии.
7 июня — начало осады крестоносцами Иерусалима
14 июля — освобождение крестоносцами Иерусалима от власти «агарян». Большая резня.
22 июля — Готфрид Бульонский становится Заступником Святого Гроба Господня
29 июля — смерть папы Урбана II в «Ветхом» Риме
10 августа — победа крестоносцев над египтянами при Аскалоне
Рождество Христово — Боэмунд Тарентский и Балдуин Булонский и Эдесский прибывают в Иерусалим
1100 год
1 июля — смерть Готфрида Бульонского в Святом Граде Иерусалиме
Август — Боэмунд Антиохийский попадает в плен к туркам
2 октября — отбытие Балдуина Эдесского в Иерусалим
9 ноября — вступление Балдуина Эдесского в Иерусалим
11 ноября — Балдуин принимает титул короля Иерусалимского
25 декабря — коронация Балдуина I в Храме Святого Живоносного Гроба Господня
1101 год
Июль/август–сентябрь — гибель ратей ломбардских, французских и баварских «вооруженных паломников» в Анатолии
1102 год
Май — поражение Балдуина I в битве при Рамле
Конец мая — победа короля Иерусалимского над египтянами в сражении под Яффой
1103 год
Балдуин I овладевает Акрой — Раймунд Тулузский начинает осаду Триполи — Боэмунд Антиохийский выходит на свободу
1104 год
Балдуин де Бур и Жослен де Куртенэ попадают в плен к туркам
1105 год
Возвращение Боэмунда Антиохийского на Христианский Запад — Смерть Раймунда Тулузского под стенами Триполи
1108 год
Поражение Боэмунда под Диррахием — Девольский мирный договор Боэмунда с Ромейской василией
1109 год
Балдуин де Бур выходит на свободу — Захват тулузцами Триполи и основание Триполитанского графства
1110 год
Захват рыцарями Креста Сидона и Бейрута
1112 год
Избрание Арнульфа Малекорна де Роэ «латинским» патриархом Иерусалима
1113 год
Король Иерусалимский Балдуин I женится на Аделаиде-Адельгейде Сицилийской
1113–1115 годы
Успешные походы Балдуина де Бура в восточную Киликию
1117 год
Расторжение брака Балдуина I с Аделаидой Сицилийской
1118 год
2 апреля — смерть Балдуина I под Эль-Аришем
14 апреля — Балдуин ле Бур становится вторым по счету королем Иерусалимским — Жослен де Куртенэ становится графом Эдесским
1119 год
Поражение и гибель князя Ро (д)же (ра) Антиохийского в битве с «сарацинами» на Кровавом поле под Халебом — Король Балдуин II Иерусалимский становится регентом княжества Антиохийского — Победа короля Иерусалимского над Ильгази и Тогтекином в сражении при Тель-Даните
1123 год
Король Балдуин II попадает в плен к «сарацинам» — Коннетабль Евстахий I Гарнье становится регентом Иерусалимского королевства
1124 год
Крестоносцы овладевают Тиром — Король Балдуин II выходит на свободу
1125 год
Заключение военно-политического союза «латинян» с «магометанами» против Халеба
1128 год
Утверждение орденского Устава (Правил) тамплиеров — Зенги становится атабеком Мосула
1129 год
Фульк Анжуйский женится на Мелисенде Иерусалимской
1131 год
21 августа — смерть короля Балдуина II Иерусалимского
14 сентября Фульк Анжуйский коронуется третьим по счету королем Иерусалимским
1132 год
Скандал в королевском семействе из-за любовной интриги Мелисенды с Гуго (ном) де Пюизе
1136 год
Раймунд де Пуатье женится на Констанции Антиохийской — Король Фульк строит замки
1137 год
Василевс ромеев Иоанн II Комнин под стенами Антиохии — Зенги осаждает короля Фулька в Монферране — «Франко»-«византийский» союз и безуспешная осада Шейзара
1138 год
«Франко»-дамасский союз — Визит Унура Дамасского в Иерусалимское королевство
1140–1142 годы
Постройка «франками» крупнейших замков Бельвуар, Сафед, Керак, Монреаль, Крак де Шевалье
1142 год
Поход василевса ромеев Иоанна II Комнина в Киликию — Подготовка им похода на Антиохию
1143 год
Апрель — смерть василевса ромеев Иоанна II Комнина — Его преемником становится Мануил I Комнин, «самый западный из восточно-римских императоров»
Ноябрь — Смерть Фулька Анжуйского от последствий несчастного случая на охоте — Мелисенда становится правительницей при своем тринадцатилетнем сыне-престолонаследнике Балдуине III Иерусалимском
1144 год
Зенги отнимает у «франков» Эдессу
1146 год
1 марта — призыв папы римского Евгения III к новому — второму по счету — «вооруженному паломничеству» в Землю Воплощения
31 марта — Собор в Везелэ. Выступление Бернара Клервоского.
25 декабря — Аббат Бернар Клервоский склоняет германского короля Конрада III к «вооруженному паломничеству» в Святую Землю
1147 год
Конец мая — Выступление рати немецких крестоносцев из Регенсбурга
10 сентября — прибытие короля-крестоносца Конрада III Германского во «Второй Рим» — Константинополь
4 октября — прибытие короля-крестоносца Людовика VII Французского в Константинополь
25 октября — поражение рати немецких рыцарей Креста при Дорилее
Ноябрь — дальнейшее продвижение объединенного немецко-французского войска
1148 год
Март — прибытие короля Людовика VII Французского в Антиохию — Любовная интрига королевы Франции Элеоноры-Алиеноры Аквитанской с Раймундом де Пуатье
24 июня — Разработка крестоносцами плана похода на Дамаск
23-28 июля — неудачная осада Дамаска объединенной ратью крестоносцев
8 сентября — Отбытие короля Конрада III Германского в Фессалонику, а оттуда — в Константинополь, для переговоров с василевсом ромеев Мануилом Комнином
1149 год
Пасха Христова — Король Людовик VII Французский возвращается на Христианский Запад
29 июля — Смерть Раймунда де Пуатье под Инабом
1150 год
Жослен Эдесский попадает в плен к туркам — Василевс ромеев Мануил Комнин покупает остатки «франкского» графства Эдесского
1151 год
Нападение Нур эд-Дина на Турбессель — Прибытие Андроника Комнина в Киликию
1152 год
Конец регентства Мелисенды — Тайная коронация Балдуина III королем Иерусалимским — Убийство графа Раймунда II Триполитанского «сеноедами»-«хашишинами» (?)
1153 год
Констанция Антиохийская выходит замуж за Райнальда Шатийонского — Взятие королем Иерусалима Балдуином III Аскалона — Все гавани палестинского побережья оказываются в руках «воинов Креста»
1154 год
Нур эд-Дин подчиняет Дамаск своей власти
1156 год
Райнальд Шатийонский опустошает Кипр
1157 год
Пограничная война между Балдуином III и Нур эд-Дином, сопровождаемая взаимным угоном скота
1158 год
Балдуин III женится на ромейке Феодоре и возобновляет военно-политический союз с василевсом ромеев Мануилом Комнином — Подчинение Райнальда Шатийонского
1159 год
Пасха Христова — Торжественное вступление василевса ромеев МАнуила Комнина в Антиохию
1160 год
Райнальд Шатийонский попадает в плен к «сарацинам» — Балдуин III Иерусалимский берет на себя управление княжеством Антиохийским
1161 год
25 декабря — Василевс ромеев Мануил I Комнин женится на кузине Балдуина III Марии Антиохийской
1162 год
Смерть Балдуина III Иерусалимского в тридцатитрехлетнем возрасте — Его брат Амальрик-Амори становится преемником умершего — Официальный дружественный визит сельджукского султана Килич-Арслана II в Константинополь
1163 год
Первый поход Амальрика I Иерусалимского на Египет
1164 год
Второй поход Амальрика на Египет — Тяжелое поражение «франкской» рати при Арте
1165 год
Амальрик I Иерусалимский женится на ромейке Марии Комнине и укрепляет союз Иерусалимского королевства «франков» с Ромейской василией
1167 год
Нападение Ширкуха на Египет — Визирь Каирского халифа Шавар просит короля Иерусалимского о помощи — Египет становится «франкским» протекторатом («подзащитной территорией»)
1168 год
Четвертый поход Амальрика на Египет — Захват «франками» Бильбайса — «Латиняне» под Каиром
1169 год
Январь — Ширкух и Саладин в Египте — Убийство Шавара — Ширкух умирает (23 марта), передав Египет во власть своему племяннику Саладину — Безуспешная осада «франками» Дамьетты
1170 год
Заключение перемирия между «франками» и «магометанами» вследствие разрушительного землетрясения в Северной Сирии
1171 год
Нур эд-Дин завладевает Мосулом — Египет переходит из-под власти западных измаилитов-мусталитов под власть правоверных суннитов
1173 год
Конфликт Нур эд-Дина с Саладином дает передышку Амори Иерусалимскому
1174 год
15 мая — смерть Нур эд-Дина
11 июля — смерть Амальрика I — Его преемником становится тринадцатилетний прокаженный Балдуин IV — Регентом Иерусалимского королевства, после убийства Миля де Планси, становится Раймунд Триполитанский — Султан Саладин прибывает в Дамаск
1176 год
Сибилла Иерусалимская выходит замуж за Гийома Монферратского, умирающего через несколько месяцев после свадьбы — Саладин под стенами Аскалона — Выпущенный из плена, Райнальд Шатийонский путем удачного брака становится сеньором Заиорданья — Разгром сельджуками под Мириокефалом ромейской армии (включающей антиохийский контингент) василевса Мануила Комнина
1177 год
Балдуин IV Иерусалимский венчается на царство в шестнадцатилетнем возрасте — Рождение Балдуина V — Победа «франков» при Монжизаре
1180 год
Сибилла выходит замуж за Гвидо (на) Лузиньяна — Ираклий становится патриархом Иерусалимским — Заключение перемирия с Саладином — Кончина василевса ромеев Мануила I Комнина
1181 год
Райнальд Шатийонский нападением на мусульманский караван на дороге, ведущей из Дамаска в Мекку вызывает ответные действия султана Саладина
1182–1185 годы
Царствование Андроника Комнина в Константинополе
1183 год
Власть Саладина распространяется на Халеб-Алеппо и Мосул — Битва у «Колодца (Ока) Голиафа» — Осада «сарацинами» Керака
1184 год
Раймунд III Триполитанский повторно становится регентом Иерусалимского королевства
1185 год
Март — Смерть Балдуина IV Иерусалимского — Заключение между Иерусалимским королевством и державой Саладина перемирия сроком на четыре года
1186 год
Смерть Балдуина V Иерусалимского в десятилетнем возрасте — Коронация Сибиллы и Гвидо (на) Лузиньяна
1187 год
Январь/февраль — Райнальд Шатийонский снова нарушает перемирие, спровоцировав Саладина на вторжение в «Заморское королевство» крестоносцев
1 июля — Переход Саладина через Иордан
4 июля — сокрушительный разгром всей рати «рыцарей Креста» в битве у «рогов Хиттина (Хаттина)» — Пленение «сарацинами» короля Гвидо (на) Иерусалимского — Экзекуция «франкского дьявола» Раймунда Шатийонского
20 сентября — начало осады Иерусалима «агарянами»
2 октября — Вступление султана Саладина в Иерусалим-Аль-Кудс.
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.