Долгоруковы, князья
КНЯЗЬЯ ДОЛГОРУКОВЫ (ДОЛГОРУКИЕ)
|
|
Герб князей Долгоруковых (Общий Российский Гербовник, часть 1, № 7): щит разделен на четыре части.В первой части, герб княжения Черниговского: в золотом поле, черный одноглавый орел, с золотою короною на голове, крылья у орла распростерты и в левой лапе держит больший золотый крест. Во второй части, герб Великого Княжения Киевского: в красном поле Ангел в одежде сребротканной; в правой руке держит обнаженный серебряный меч, а в левой золотой щит. В третьей части, в черном поле, выходит из облака рука со стрелою, в латы облеченная. В четвертой части, в голубом поле, серебряная крепость. Щит покрыт княжескою мантиею и российской княжескою шапкой. |
Есть фамилия Князей Долгоруких и Долгоруких (не Князей).
1) Князья Долгорукие, потомство Рюрика. Сюда принадлежит Князь Василий Михайлович Долгорукий-Крымский (862 г.) (Герб. I, 7).
2) Долгорукие (не Князья), потомки Александра Петровича Долгорукого (воспитанника князя Петра Яковлевича Долгорукого), который приобрел право потомственного дворянства военною службою в царствование Императора Николая I (1825-1855) (Долгоруков, т. III, стр. 487, № 14 и 1, 102, № 105). (В Гербовник не внесены).
Настоящая статья относится до первой фамилии — Князей Долгоруких.
Выписка из Гербовника I, 7.
ИСТОРИЯ РОДА ДОЛГОРУКИХ
История рода Долгоруких — не есть история одних князей Долгоруких, а всех родов, происшедших от их рода, тех, которые в Разрядном архиве показаны под № 207.
Первый период начинается с великого князя Юрия (Георгия) Владимировича Долгорукого и продолжается до прекращения главной его ветви и до принятия боковыми подданства; следовательно, от 1100 до 1518 и 1613 г.
Второй период заключает в себе собственно историю рода князей Долгоруких — от принятия ими подданства до царствования Екатерины I, т. е. с 1518 до 1725 года.
Третий период — от 1725 г. до 1762, т. е. от начала царствования Екатерины I до Екатерины II.
Четвертый и последний период — с 1762 г. до наших времен. Излагая события последнего периода, мы невольно ограничились почти одними именами, да некоторыми извлечениями из записок князя Григория Алексеевича да князя Владимира Ивановича: потому что многие интересные события в роде Долгоруких, по личным отношениям еще живущих лиц, прямо высказаны быть не могут.
Период первый
Дед и отец великого князя Юрия (Георгия) Владимировича Долгорукого, прах которого покоится в Киеве, в Берестовской обители, княжили в Чернигове до вступления своего на великокняжеский престол, который был тогда в Киеве. Почему многих потомков Юрия Долгорукого, в том числе и Долгоруких, считали впоследствии происходящими от Черниговских князей. Великий князь Юрий Долгорукой был немалого роста, лицом бел, глаза имел карие, нос длинный и несколько с горбом, бороду имел малую, но окладистую; был сластолюбив.
(История Карамзина, часть 2-я, стр. 494). Этот великий князь первый из печати своей стал употреблять изображение Георгия Победоносца; сын его, Андрей, удержал эту печать, потом Всеволод. Наконец, печать эта перешла на герб князей Московских и стала Московским гербом.
Примечание: здесь и далее ссылки на труды Н. М. Карамзина, использованные авторами как один из источников.
Великий князь Юрий (Георгий) Долгорукой имел 12 сыновей.
Старший князь Ростислав Юрьевич Долгорукой имел двух сыновей:
а) князя Мстислава Ростиславовича и б) князя Ярополка Ростиславовича; как увидим дальше, они были высланы в Грецию родным своим дядей, великим князем Андреем; когда они впоследствии вернулись в отечество, то были ослеплены князем Дмитрием. Тогда они предались молению у гроба святых страстотерпцев князей Бориса и Глеба, где и скончались.
Сын великого князя Юрия Долгорукого, святой благоверный князь Андрей Юрьевич Долгорукой, по убиении назван Боголюбским; родился 1110 года в Суздале, женат был на дочери боярина Кучки — Улите, помещика, имевшего село, где ныне Чистые Пруды в Москве. По набожности своей этот князь удалился в основанный им город Боголюбов[1] (ныне село в 11 верстах от Владимира) и с того времени отказался от сожития с супругой своей брачной.
Примечание:
[1] Город Боголюбов потому так назван, что когда он тайно от отца увез из Киева образ Божией Матери (привезенный из Греции), то лошади, на которых он ехал, дойдя до места, где Боголюбов, вдруг остановились и далее не пошли, как их ни били; приняв это за знамение Божие, князь основал там город.
Недовольная этим, супруга его пожаловалась своим братьям; они составили заговор и в 1173 г., в субботу 29 июня, в глубокую полночь, прибыли в Боголюбов. Убийцы князя: Иаким-Кучка, какой-то вельможа Петр, ключник Анбал Ясин да чиновник Ефрем Моизович (а не Моилович) ворвались сначала в княжеский погреб и, напившись пивом и медом, перерезали всех сторожей, а потом вломились во дворец и стали в потемках кликать князя. Он откликнулся, и они, соображаясь с направлением голоса, нанесли ему несколько ударов мечами; но в замешательстве и темноте убили вместе с тем и одного из своих товарищей. Приняв его тело за тело князя, потащили его было из комнаты, но стоны княжии заставили их вернуться, и, зажегши тогда огонь, они добили его, вонзив ему в грудь разом несколько мечей, так что князь едва успел сказать: «В руце Твои, Господи, предаю дух мой с миром!» Тело его несколько дней лежало в огороде, но слугою его Кузьмою привезено во Владимир, где с честью погребено в каменном гробе. Мощи его почивают во Владимире под спудом; церковь память его совершает в день убиения.
Сей князь имел имя Китай, но, по набожности своей, сам вовсе не употреблял его.
Образ, именуемый Боголюбская Божия Матерь, есть та самая икона, о которой мы выше говорили.
Первую мысль о единодержавии имел он, почему уничтожил киевский великокняжеский престол и посадил там на княжение покорного брата своего, князя Глеба Юрьевича; а сыну его, князю Владимиру Глебовичу, отдал южный Переяславль. Святой великий князь Андрей Юрьевич Боголюбский Долгорукой выслал из России мачеху свою, вдовствующую великую княгиню Ольгу, урожденную княжну греческую, ближайшую родственницу Греческого императора, третью супругу родителя своего, великого князя Юрия Владимировича Долгорукого, а с нею всех ее детей (своих братьев по отце), князей Василька и Мстислава Юрьевичей Долгоруких; а также одноутробного брата своего, князя Всеволода Юрьевича Долгорукого, да еще малолетнего князя Михалка[2] Юрьевича Долгорукого, и кроме того, двух племянников своих, князей Ярополка и Мстислава Ростиславичей. Они удалились в Грецию, в Царьград. По чувству родства и из уважения к бедственному положению изгнанников, император Греческий дал вдовствующей великой княгине Ольге, княжне греческой, вместе с сыном ее князем Васильком, в удел четыре города с Дунайскою областью, а князю Мстиславу Долгорукому — Аскалону, зависевшую тогда частью и от королей Иерусалимских. Прочим изгнанникам тоже дано было пристанище. Князья Всеволод и Михалко Юрьевичи Долгорукие и князья Ярополк и Мстислав Ростиславичи впоследствии обратно вернулись в отечество.
Примечание:
[2] Князь Михалко в летописях не назван одноутробным Боголюбскому, а также и не сыном мачехи Боголюбского, посланной им: в летописях сказано, что вдовствующая великая княгиня, из сожаления, по материнскому чувству, взяла с собою малолетнего князя Михалку, рожденного не от одной матери с Боголюбским; следовательно, отец его женат был три раза, и высланная вдовствующая великая княгиня была 3-й, а не второй супругой великого князя Юрия Долгорукого. Тут же сказано, что великий князь Юрий Долгорукой назначил наследником князя Михалку и сделал это будто потому, что не мог простить сыну Андрею Боголюбскому самовольного удаления его из Вышгорода.
В 1171 г. великий князь Андрей Юрьевич Долгорукой посадил сына своего, князя Юрия (Георгия) Андреевича, на Новгородский престол; в 1173 году он посылал его с 50 тысячами войска на Киев; сын этого князя, князь Андрей Юрьевич Долгорукой — Переяславский, имел какую-то войну с князем Галицким. У князя Андрея Юрьевича был сын, князь Юрий (Георгий) Андреевич, погибший в сражении с татарами; сын его князь Андрей Юрьевич имел сына князя Ивана Андреевича Долгорукого, который от супруги своей, княгини Марии Всеволодовны, имел единственного сына — князя Владимира Ивановича; последние три князя показаны в Разрядном архиве под № 207, и всего вероятно, что у них уделов не было. Дети четырех сыновей князя Владимира Ивановича: князей Семена Владимировича, Федора Владимировича, Тимофея Владимировича и Михаила Владимировича в 1518 году пришли в Москву, под высокую руку царскую служить; следовательно — с 1518 года надо считать подданство князей Долгоруких.
Великий князь Всеволод Юрьевич Долгорукой, третий сын великого князя Юрия (Георгия) Долгорукого, доселе поминаемый в древнем прологе Московском и Киевском, в житии святого благоверного князя Михаила Тверского, под именем князя Всеволода Долгорукого, — был по смерти отца своего выслан братом своим, Боголюбским, в Грецию (Восточную Римскую империю), а по убиении его (Боголюбского) вступил на великокняжеский престол и умел удержать престол этот в роде своем до дома Романовых; а именно:
Дети его:
а) Святой благоверный князь Константин Всеволодович;
б) Князь Борис Всеволодович, бездетен;
в) Святой благоверный князь Юрий (Георгий) Всеволодович;
г) Великий князь Ярослав Всеволодович;
д) Святой благоверный князь Василий (Владимир) Всеволодович;
е) Князь Святослав Всеволодович, бездетен;
ж) Князь Иван Всеволодович.
а) Святой благоверный князь Константин Всеволодович почивает в соборной церкви в губернском городе Ярославле, в пределе имени его и его брата св. Василия. Церковь память его совершает 3 июля; он имел сыновей:
князя Всеволода Константиновича, у которого были:
Князь Борис Васильевич,
Князь Глеб Васильевич.
Князь Борис Васильевич имел сына князя Константина Борисовича, а у него был сын князь Василий Константинович; у этого князя — Константин Васильевич, а у него князь Владимир Константинович, у того князь Иван Владимирович, у этого князь Александр Иванович, а у него князья Михаил Александрович Косатка, от которого пошли князья Косаткины, Иван Александрович Лобан, от которого пошли князья Лобановы. Князь Глеб Васильевич имел сына князя Михаила Глебовича, а у него был сын князь Роман Михайлович, у этого князь Василий Романович, а у него князья Юрий и Иван Васильевичи, а у князя Ивана был сын князь Иван Иванович Ухтомский, от кого пошли князья Ухтомские. Князь же Юрий Васильевич имел князей Романа и Андрея Юрьевичей, а князь Роман имел князя Федора Романовича, у которого был сын князь Гаврила Федорович Белосельский, от которого пошли князья Белосельские. Князь Андрей Юрьевич имел сына князя Ивана Андреевича Водбольского, от которого пошли князья Водбольские.
б) Святой благоверный Георгий (Юрий) Всеволодович сочетался браком в 1211 г., апреля 11 дня, с дочерью Черниговского князя Всеволода Чермного, княжною Агафьею. Некоторые из князей Долгоруких считают его своим родоначальником. Когда Батый в 1238 г., февраля 7-го, явился под стенами Владимира и город был взят приступом, то супруга этого князя, вместе с семейством, погибла в пламени, а двое сыновей его, князья Всеволод и Мстислав, были убиты в сражении; марта же 4-го того же года и сам князь пал на поле брани. Церковь совершает ему память 4-го февраля. Мощи его открыто почивают в соборном храме Успения Богородицы во Владимире, в серебряной раке, устроенной святейшим патриархом Иосифом, тем самым, которого деяния и устав особенно чтут единоверцы и старообрядцы. Дочь сего князя была супругою князя Василька Романовича Галицкого (а не Голицына, как некоторые Голицыны проповедуют); кроме того, у него были еще два сына: князь Владимир и князь Андрей, которого сын, святой князь Глеб Андреевич, открыто почивает во Владимире, в соборе Успения Богородицы, в пределе сего имени и с 1818 г. — в серебряной раке.
в) Великий князь Ярослав Всеволодович первый из русских князей отправился в 1243 году к хану в Орду.
Сыновья его:
Андрей Ярославович, княжил в Суздале;
Святой благоверный великий князь Александр Ярославович — Невский;
Князь Ярослав Ярославович, княжил в Твери;
Князь Василий Ярославович, княжил в Костроме;
Князь Константин Ярославович.
Святой благоверный великий князь Александр Ярославович-Невский имел сыновей Дмитрия и Андрея, да третьего — святого благоверного великого князя Даниила Александровича, родившегося в 1261 году, а скончавшегося в 1303 году марта 4-го. Приняв схиму, он первый погребен был в московском Архангельском соборе. Мощи его обретены в 1652 году и, по высочайшему повелению царя Алексея Михайловича, перенесены в Данилов монастырь, им сооруженный, в храм семи Вселенских соборов; память его совершается 4 марта и 30 августа; он имел сыновей:
1) князя (Юрия) Георгия Даниловича.
2) Великого князя Иоанна I Даниловича.
Иоанн I Данилович Калита имел сына великого князя Дмитрия Иоанновича Донского, а тот имел сына — великого князя Василия I Дмитриевича, который первый перестал ездить в Орду. Сын его, великий князь Василий Васильевич, ослеплен был Шемякою и потому известен под именем Темного. Любопытно сказание о его смерти: он не велел хоронить себя семь дней; на третий день ожил, сел во гробе и пел псалмы, потребовал приобщения, и когда на пороге показался архипастырь московский с дарами, то он его увидел и потом, приобщившись, снова умер. Говорят еще, что он в это время всех узнавал и предсказывал. У Василия Темного был сын великий князь Иоанн III, свергнувший совершенно иго монгольское и подавивший удельную систему. Сын его был великий князь Василий III Иоаннович, отец царя Иоанна Васильевича Грозного, первою супругою которого была дочь боярина Романа Юрьева, потомка сверженного короля прусского, Анастасия Романова; от нее у него были сыновья: царевичи Иоанн, Федор и Дмитрий Углицкий.
3) Князь Константин Ярославич, пятый сын Ярослава Всеволодовича, имел сына князя Давыда Константиновича; у него был сын князь Федор Давыдович, а у этого князь Иван Федорович, а у него князь Дмитрий Иванович, а у того князь Василий Дмитриевич, у него князь Василий Васильевич, а у того князь Борис Васильевич, у которого было три сына: 1) князь Дмитрий Борисович Береза; 2) князь Семен Борисович Осина; 3) князь Иван Борисович, от которых пошли князья Галицкие, а не Голицыны.
г) Святой благоверный князь Василий Всеволодович почивает во Владимире, в соборном храме Успения. Церковь память его совершает 3 июля.
д) Князь Иван Всеволодович имел князя Михаила Ивановича, а у того был сын князь Иван Михайлович, а у него князь Федор Иванович, у того князь Андрей Федорович, а у того сыновья князья Федор Андреевич Стародубский да князь Иван Андреевич Ряполовский. У князя Федора Стародубского был сын князь Василий Ромодановский, от которого пошел род князей Ромодановских, угасший в мужском колене; в женском — род этот, под именем Ромодановских-Ладыженских, и доныне существует; второй сын князь Федор Федорович имел сына князя Ивана Федоровича Лапина-Голибесовского, а у того был сын князь Михайло Иванович, а у него сын князь Василий Михайлович, владевший вотчиною у озера, в котором водилась особенная порода диких уток — гагар, почему он и получил от стрельцов, т. е. охотников, прозвание: «князь Гагара». «Куда идешь?» «К князю на гагару». От этого князя пошли князья Гагарины.
У князя Ивана Ряполовского был сын князь Михаил Иванович, а у того сын Федор Михайлович, у него Иван Федорович Хилок, от которого пошли князья Хилковы.
Князь Иван Юрьевич был четвертый сын великого князя Юрия Долгорукого. Одни показывают, что от него пошел род князей Долгоруких, другие же говорят, что он был бездетен.
5) и 6) Князья Василий и Мстислав Юрьевичи Долгорукие, дети великого князя Юрия Долгорукого, как мы выше видели, были с матерью своею высланы в Грецию (Восточную Римскую Империю). Один из них был супругом царствующей Грузинской царицы Тамары, а по разводе с нею — женился на армянской княжне. Некоторые из потомков их приняли мухаммеданство, а другие — григориано-армянское учение. Один из них был шахом персидским, а другой — армянским патриархом; многие были армянскими архиереями, и потомки их известны ныне под именем князей Аргутинских-Долгоруких.
Князь Михалко Юрьевич, сын великого князя Юрия Долгорукого, вернувшись из Греции, был в 1176 году (в тексте ошибочно 1116*) послан старшим братом своим, князем Глебом Юрьевичем, на половцев, в сражении с которыми получил две раны копьем в ребро, а одну в руку; но, оставшись победителем, привел 1500 человек пленных в Киев.
* Примечание:
дата 1116 год явно ошибочна, так как Юрий Долгорукий родился в 1090-х годах, а его сын Михалко действовал во второй половине XII века. Вероятно, имеется в виду 1176 год.
8) и 9) Сыновья великого князя Юрия Долгорукого, князья Ярослав и Святослав Юрьевичи, были, вместе с вышеупомянутым князем Глебом Юрьевичем, родоначальниками тех родов, которые под № 207 показаны в роде князей Долгоруких в Разрядном архиве.
Сын великого князя Юрия Долгорукого, князь Дмитрий Юрьевич Долгорукой, не был женат.
Окончив первый период, считаем не лишним сказать несколько о Романовых-Юрьевых.
По прекращении дома царского, все ветви дома Рюрика имели так мало влияния и были так удалены от престола, что даже и думать не могли об избрании; почти все занимали должности второстепенные, ниже прочих бояр, а иные вовсе не имели чинов; от всего этого Россия была в таком положении, что, для счастия ее, для успокоения всех партий, надо было, чтобы избранный в цари имел такое положение, чтобы избрание его не было обидно для самолюбия потомков удельных князей, которых бояре не допустили бы царствовать, привыкши по службе считать себя старше их. Всякому из них угрожала участь Годунова или Шуйского, из которых первый погиб от козней князей, а второй был выдан боярами. Михаил Федорович один соединял в себе условия, необходимые по родству своему с царским домом; родная тетка его была за Грозным; он не обижал самолюбия князей, потомков Рюрика, и вместе с тем был сын одного из старинных бояр. Отец его тогда же был митрополитом Ростовским и притом имел большое влияние на народ. Один этот выбор и мог излечить раны народа: вот истинная причина избрания на царство Михаила Федоровича.
Период II
От принятия подданства Долгорукими до воцарения Екатерины I, т. е. от 1518 до 1725 года.
Приступая к повествованию этого периода, по разделении Долгоруких на четыре ветви, мы, по случаю принятия второю и третьею линиями фамилии Долгоруковых, вместо Долгоруких, чему, впрочем, не следовали их деды и прадеды, будем в каждом периоде отдельно говорить о каждой линии; в этой же части — о старшей и четвертой, угасшей со смертью защитника лавры.
Дети старшего сына князя Владимира Ивановича, князя Семена Владимировича, пришли в 1518 г. с прочими Долгорукими в Москву служить под высокую царскую, или великокняжескую, руку.
Князь Михайло Семенович принят был стольником, а Иоанном Васильевичем Грозным пожалован был в воеводы, и в звании этом участвовал в 1544 г. в казанском походе. Брат его, князь Андрей Семенович, принят был охотничим, потом пожалован в окольничьи, а Грозным — в воеводы, и в звании этом участвовал в походах — в 1544 г. в казанском, а в 1549 г. в шведском. Младший их брат, князь Юрий Семенович, был принят сокольничим, произведен потом в воеводы, и в звании этом был в походах — казанском 1544 г. и в шведском 1549 г., а в 1551 г. — под Полоцком.
Князь Иван Андреевич имел официальное, по бумагам прибавленное к его фамилии — Долгорукой, прозвище Шабаш; он вступил в службу стольником, в 1543 г. был назначен воеводою в Чернигове, участвовал в 1544 г. в казанском походе, а в 1551 в полоцком; в 1578 г. снова занял место воеводы в Чернигове, в 1585 г. переведен в передовой полк, стоящий на берегах Оки; за отличие в 1587 г. назначен начальником сторожевого полка, расположенного в то время в Туле, на реках Плаве и Солове. С этим полком он отразил набег крымцев. В 1589 г. он был переведен воеводою в Воронеж, где в 1590 г., во время набега казаков на этот город, 30 апреля, убит в сражении. По смерти Федора Иоанновича, царя и самодержца, в 1598 году, Годунов, обагрив руки в крови младенца Димитрия, похитил престол, разыграв, впрочем, очень искусно комедию избрания.
Хотя он и был в родстве с царским домом, но все же был из бояр, выслуживших свое благородство придворной службой у бывших князей, ибо название дворян родилось от слова двор; служители князя, следовательно потомки удельных князей, волей или неволей подчинившиеся Борису Годунову, все же в душе своей питали к нему больше или меньше ненависть, видя в нем еще сверх того убийцу. Это обстоятельство много способствовало успеху Дмитрия Самозванца.
Со смертью Годунова и убиением сына его прекратилось обладание Годуновых российским престолом. Дума бояр Московских признала Дмитрия, церковь короновала его, и Долгорукие присягнули ему, а присягнув раз, служили верно. Но присяга их была следствием приговора бояр и благословения самой церкви. — Лжедмитрий был не ими возведен, и не по их стараниям или козням, и потому, как мы увидим далее в повествовании о других линиях князей Долгоруких, князя Федора Тимофеевича поэтому неправильно обвиняют за то, что он верно служил Самозванцу. Дума, или, лучше сказать, вельможи, должны сначала хорошо обдумывать, что делают и во что вовлекают народ, а не надеяться на разработку присяги в случае ошибки. Они перед Долгорукими слишком молоды на Руси, чтобы те по их произволу играли присягой, кому бы то ни было раз данной. Князь Василий Иванович Шуйский, из потомков Рюрика, был орудием свержения и смерти Дмитрия Самозванца, и потом сам взошел на престол, провозглашенный царем, приготовленною им партиею бояр и черни Московской.
Шуйский, возведенный на престол через пронырство и интриги, не правильным избранием всей России, а только происками нескольких бояр и временным увлечением Московских граждан и черни, не имея к тому же на своей стороне даже старшинство рода и будучи притом нетвердого характера, — теми же боярами был выдан полкам, без малейшего, впрочем, участия Долгоруких, ничем не содействовавших ни избранию, ни свержению его.
Наконец, к Москве подступил королевич Владислав. Сыну Ивана — Долгорукого, князю Данилу Ивановичу, поручили защищать калужские ворота, а между тем бояре присягнули королевичу, и ему велено было положить оружие.
Примечание:
имеется в виду присяга московских бояр польскому королевичу Владиславу в 1610 г.
Долгорукие скорбели, видя в боярах беспрерывное неуважение к присяге и о том, что судьба им судила быть товарищами людей бесхарактерных и так легко играющих своею присягою. Наконец, по милости Божией, Россия избавилась от врагов, но много еще было в ней глубоких ран. Историки, в защиту бояр, говорят, что виновниками всех несчастий были: Годунов, Шуйский, Самозванец и поляки. Нет! сами бояре своею непрочностью и непостоянством были главною причиною этих несчастий; но только не Долгорукие: они смело, пред небом и землею, пред Богом и народом русским, умывают руки свои; они никогда не были участниками тех вероломств и никогда ими не будут.
Дума боярская разделилась на партии. Сильная партия желала видеть на престоле князя Мстиславского, но ограниченного в своей власти думою бояр. Мстиславский, которому хорошо известно было непостоянство бояр, их вероломство, торжественно отказался от престола; еще до провозглашения Владислава царем, Голицыны всячески интриговали, чтобы возвести на престол князя Василия Голицына, для чего обманывали народ, называли себя потомками Св. Равноапостольного Владимира, тогда как Ольгерд и его дети Скиргайло, Ягайло, от которых они происходят, были язычники и, следовательно, они не могли быть потомками Св. Равноапостольного Владимира.
Молодые боярские роды и средний класс народа желали возвести на престол сына Филарета, Михаила Федоровича. Долгорукие, удалением от всех партий, более сочувствовали последней. Родство Михаила с последним царем давало ему более прав; притом он происходил от одного из старинных боярских родов, а не от такого, члены которого служили удельным князьям. Он был потомок боярина, выехавшего из Пруссии в Россию и производившего свой род от короля прусского. Не от недоверия или каких-либо видов, но единственно из осторожности, Долгорукие держали себя поодаль. Когда воспоследовал общий приговор об избрании Михаила Федоровича на всероссийский престол, то, вместе с прочими, пригласили Долгоруких явиться для подписи избирательной грамоты; но из Долгоруких никто не являлся; тогда, по приказанию бояр, схватили дьяка Долгоруких (писца) со двора боярина князя Григория Долгорукого и заставили его подписаться за род Долгоруких, а за стольника князя Андрея Долгорукого — велено было подписаться дьяку Осипу Грязному, тоже насильно схваченному по приказанию Думы.
Возмущенный этим поступком, князь Данил Иванович первый явился в думу боярскую и сказал там следующую речь, до нас дошедшую в рукописи:
«Думные бояре! долго ли вы будете играть присягою? Вы потребовали присяги Годунову, боярину среди вас, вами выбранному; мы присягнули ему, и были верны ему до самой смерти; вы же первые не только покинули его, но и обагрили руки в крови невинного сына его. Среди вас нашлись люди, поднявшие руки и на младенца царевича; вы нас уверили, что он убит, но не вы ли потом присягнули человеку, которого назвали именем этого младенца? Мы, веря вам и церкви, присягнули и ему. И не вы ли опять стали уверять народ, что он самозванец, и, предводимые Шуйским, вломились в Кремль, убили самозванца, провозгласили царем Шуйского, присягнули ему и величали его? Мы покорялись, но потом вы же предали его в руки врагов отечества... Так знайте же, мы присягаем теперь последний раз, худ ли он будет или хорош, но ему, его детям, внукам и правнукам будем верно служить, а не картавить. Мы верны вам, если осмелитесь идти против него, или дети ваши, внуки и правнуки пойдут против детей его, внуков и правнуков; мы будем тогда не с вами, а с православным народом всегда за него против вас. Вы заставили дьяков подписаться за нас, да будет же это свято!»
Примечание:
речь князя Данилы Ивановича подчеркивает верность Долгоруких новой династии и осуждает политические интриги боярства.
Статья, более или менее от переписок изменившая, сохранилась в роде Долгоруких; они ей доныне и держатся.
Этот князь Данило Иванович был в 1615 г. пожалован царем Михаилом Федоровичем в воеводы и послан в Калугу, а в 1616 г. переведен в Брянск; в 1627 г. он был послан в город Валуйки (ныне Воронежской губернии) для переговора с крымскими гонцами, и по приезде туда скончался. От супруги своей, княгини Марии Алексеевны, имел одного сына — князя Григория Даниловича, который поступил на службу стольником, а в 1640 году поставлен воеводою в Мценск, в 1642 г. переведен в Брянск и в 1645 г. в Елец; потом в 1648 переведен в Калугу, откуда в 1649 был вызван в Москву. В 1652 г. он получил новое назначение в Брянск, а в 1654 г. был сменен. В начале 1657 г. снова поставлен воеводою в Путивль, с приказанием участвовать в ливонском походе. В 1660 году, в январе, он уволен от службы. Сын его, князь Прокофий Григорьевич, имел чин стольника; у него было два сына: князь Иван Прокофьевич и князь Григорий Прокофьевич, которые не оставили по себе потомства и скончались в чине стольников. Младший сын Шабаша, князь Федор Иванович, тоже только дослужился до стольника; сыновья его: стольник князь Алексей Федорович, скончался в 1636 году, а князь Федор Федорович вступил в 1627 г. в службу постельничим, в 1630 г. он пожалован в стряпчие, а в 1640 г. — в стольники. Он был посылаем в разные города воеводою, а в апреле 1655 г. пожалован в окольничие. В декабре 1663 г. он, после 36-летней службы, скончался, оставив по себе четырех сыновей. Старший, князь Яков Федорович, родился в 1639 году. Получив отличное, по тому времени, образование и зная латинский язык, он в 1658 году вступил в службу. В 1659 г. он пожалован в стряпчие, чин вроде камер-пажей, а в 1660 году — в стольники. Его рассудительность обратила на него внимание царя Алексея Михайловича, и в 1661 году он был пожалован комнатным стольником. Государь, найдя его достойным управлять Казанским разрядом, пожаловал его в 1664 году в воеводы и поручил ему управлять этим разрядом, с титулом наместника. Ему было в это время 25 лет и, несмотря на это, ему поручено было начальствовать над войском, собравшимся в Симбирске и Путивле.
Тут скончался царь Алексей Михайлович; осталось два царевича и царевны. Стрельцы, привыкшие в мутной воде рыбу ловить, взбунтовались и требовали венчания на престол Петра Алексеевича, за малолетством которого хотели вручить правление царевне Софье. В Москве тогда были две главные партии: князья Милославские и Хованские, и все люди властолюбивые, желавшие видеть на престоле Петра Алексеевича; Нарышкины же и Долгорукие, Матвеевы и народ — Петра Алексеевича. Стрельцы, подкупаемые Голицыными, сильными по связям с царевною Софьею Алексеевною, желали, чтобы правление было в руках царевны. Двое Долгоруких, причем не первой линии, защищали право юного Петра I и шли под мечами стрельцов. Наконец, 26 мая 1682 года, бунт утих; воцарились оба царевича, и благодаря успехам пронырства Голицыных правление приняла царевна Софья.
Примечание:
описываются события Стрелецкого бунта 1682 г. и воцарение Ивана и Петра при регентстве Софьи.
Князь Яков Федорович в это время почти безотлучно был при царевиче Петре Алексеевиче, что и спасало его от погибели. Не взирая на то, что Долгорукой был отъявленным врагом любимца царевны Голицына, а особливо государственного казначея Петра Шегловитова-Самбулова, он не раз обращал на себя внимание ее высочества, и на вопрос князя Голицына однажды сказал: «Напрасно ее высочество имеет такую полную доверенность к Шегловитому и оказывает ему такие милости; он совсем того не стоит, имеет злое сердце и разоряет государственную казну для своего корыстия». Голицын, отдавая справедливость Долгорукому, все же желал избавиться от него, а потому князь Яков Федорович и был послан во Францию и Испанию. Целью этого посольства было пригласить эти державы присоединиться к союзу, заключенному уже между Россиею, Австриею, Польшею и Венецианскою республикой против Турецкой империи. Февраля 27 1687 г. князь Яков Федорович выехал с этою целью из Москвы, а апреля 30 сел в Риге на корабль. Июня 17 русские послы прибыли в Сен-Дени. Князь Яков Долгорукой, товарищ его князь Мышецкий и прочие члены посольства, по старинному обычаю, долго спорили о церемониях, вследствие чего они не раньше 30 июня имели въезд в Париж, а 2 августа аудиенцию у короля в Версале. Посольство это, не имея желаемого успеха, принесло более всего пользы самому князю Якову Федоровичу, обогатив его познаниями и познакомив практически с Европою. Гордый король французский Людовик XIV употребил все свои силы, чтобы унизить австрийский дом, почему и вступил в союз с султаном. Несмотря на это, король на прощание подарил князю Якову Федоровичу табакерку с своим портретом, осыпанную бриллиантами, с надписью: «Людовик XIV, король французский, русскому послу, князю Якову Долгорукому, в знак уважения, 1687 г. Августа 7-го, Париж». 31 августа посольство отправилось из Франции в Мадрид, куда и прибыло 26 ноября.
Испания в это время волновалась внутренними раздорами, и, угрожаемая, сверх того, соседственною державою, она помышляла лишь о собственных интересах; но замечательно то, что король Карл II, в ответной грамоте своей к российским государям, изъявляет свое удовольствие за поступки князя Якова Долгорукого, который возвратился в Москву 16 мая 1688 г.; между тем, в Москве, в отсутствие его, был страшный заговор на князя Петра, в котором Щегловитый был один из главных участников. Августа 12 дня 1687 г. разыгралось последнее действие коварной политики знаменитого любимца царевны Софьи, боярина князя Голицына, имевшей целью поддержать права ее высочества. Лефорт и Головин и Шеин преимущественно способствовали падению правления царевны и удалению ее в Новодевичий монастырь. Когда пришли брать князя Голицына, который спрятался, то вытащили его из-под кровати; ноги его изломали, выгнулись...
Но мы с историками не согласны, чтобы после падения царевны началось единодержавие Петра. Историографы ошиблись: до смерти Иоанна Алексеевича Петр во всех указах всегда писался после Иоанна; есть не только отдельные указы, но даже один указ Иоанна, отменяющий указ Петра I. Вообще царя Иоанна Алексеевича нельзя ставить ниже других царей; добровольно связаться болезнью и уступить первенство младшему брату — это тоже доказывает немалую силу духа и много истинной любви к своему отечеству. Посмотрите на Бурбонов: несмотря на то, что народ был отверг, они вообще все еще делятся и спорят, кому считаться королем. Но воротимся к князю Якову Федоровичу. Встретив однажды во дворце боярина князя Бориса Алексеевича Голицына, он вступил с ним в разговор, и тот сказал ему, что почитал его прежде умным и преданным отечеству человеком, а теперь не видит этому; а притом прибавил: «Удивляюсь, князь, как это вы, будучи из такого знатного рода, дружитесь с нехристями, Лефортом, и вступаетесь в дела неверных иностранцев?» От этого произошла брань; слово за слово, наконец Долгорукой сказал Голицыну: «Да чего государю ожидать от тебя, изменившегося на словах, когда прадед твой при Расстриге II в Серпуховских воротах был проводником, против воли законной, и уговорил народ покуситься на жизнь государя их, Василия Шуйского!» В тогдашнее время такая укоризна была самым крайним оскорблением. Голицын сейчас отправился к царю Петру I-му с жалобою и рассказал по-своему разговор. Государь, выслушав его, велел не медля за бесчестие взыскать с Долгорукого, в пользу Голицына, существовавший в то время штраф, и сверх того отправить Долгорукого в темницу. Услышав об этом, Лефорт догнал князя Якова Федоровича и, узнав от него всю истину, кинулся к Петру и слово в слово все передал его величеству. Тогда царь приказал немедленно освободить Долгорукого.
В 1691 году князь Яков Федорович назначен был судьею Московского Судного Приказа, а когда Петр I в 1695 г. предпринял поход против Азова, то назначил князя Якова волонтером при корпусе боярина Шеина; во втором же походе туда, в 1696 г., князю уже поручено было командовать 700 гвардейцами. 11 июля того же года он перешел с ними вброд Дон (по плечи в воде) и первый приступил к городской башне, на которой находилось около двух тысяч человек неприятелей; несмотря на превосходство сил неприятеля, Долгорукой взял ее приступом и положил на месте всех, за исключением 15 человек, взятых им в плен. 18-го числа того же месяца, когда султан Нурадин, переправляясь через реку с 30 тысячами войска, приближался к русскому лагерю, то князь Яков был послан ему навстречу с 10 тысячами войск и 3 тысячами запорожских казаков. Долгорукой первый открыл сражение, продолжавшееся семь часов сразу с равным ожесточением с обеих сторон. Наконец, турки должны были отступить, оставив до 13 000 убитых. С нашей стороны потеря показана до 5 тысяч человек. Но турки на другой день получили значительное подкрепление, так что у них опять было до 60 000 человек, с которыми они окольными дорогами через несколько дней обошли русский стан и неожиданно явились в тылу у самого обоза. Тогда Петр I приказал боярину Шеину и генералу Львову двинуться против них, послав для выручки обоза князя Якова с авангардом, состоящим из 3 000 человек кавалерии, с целью — быстрым движением остановить неприятеля. Долгорукой тотчас же раздвинул свое войско так, чтобы турки могли принять этот его авангард за всю русскую армию. Турки действительно обманулись и вместо того, чтоб кинуться на обоз и на отряд князя, они остановились и стали приготовляться к бою. Этой хитростью Долгорукой спас обоз, потому что в то время Шеин успел обойти с восточной стороны и неожиданно ударить на турок, от чего те пришли в смятение и обратились в бегство. Получив во время этого дела тяжелую рану в шею, Шеин передал команду князю Якову, который, преследуя бегущих до 10 верст, взял в плен 12 000 человек; с убитыми неприятель потерял 13 900 человек; с нашей же стороны потеря простиралась до 1000 человек. Последствием этого дела была сдача 19 июля Азова на капитуляцию. Предприняв путешествие в чужие края, Петр I-й, указом от 22-го 1697 г., поручил князю Якову Долгорукову начальство над корпусом, расположенным близ Белгорода. Тут верный еще в то время России гетман Мазепа присоединился к нему. Когда турки осадили небольшую пограничную Таванскую крепость, Долгорукой с Мазепою с общего согласия двинулись к Крыму, чтобы отвлечь турок от крепости. — Узнав об этом, сердар-паша пошел им на перехват, но мая 25-го Долгорукой с помощью Мазепы разбил его под Очаковым наголову. Жестокою бурею, бывшею на Днепре, разбило все суда, шедшие к русским войскам с припасами; несмотря на это, наша армия осадила Перекоп; тогда турки, стянув войска, оставленные у Таванской крепости, дали русским сражение. С их стороны легло до 20 000, а с нашей до 10 000; несмотря на это, часть их войска, под командою сына крымского хана, пробилась в осажденную нами крепость. Армия наша терпела недостаток в продовольствии и, сверх того, была обременена ранеными; почему князем Долгоруким вместе с Мазепою решено было прекратить осаду и удалиться. В 1698 г. 20 июля Петр I пожаловал князю Якову боярское звание; в указе сказано: «За воинские достоинства, правду и бескорыстие». Уничтожив, 1700 г. 18 февраля, именным указом Иноземный и Рейтарский приказы, Петр I назвал его генерал-комиссаром. Затем князь Яков был послан набирать рекрут в Белгород; тут он получил чин тайного советника с назначением послом в Швецию; но это не состоялось, по случаю смерти короля Шведского Карла XI. Вместо князя Якова послан был стольник князь Хилков, известный своим девятнадцатилетним там заключением и сочинением «Ядра Российской Истории».
При осаде Нарвы Петром I-м, в сентябре, в числе генералов был и князь Яков. Когда царь, 17 ноября, уехал и увез с собой генерал-фельдмаршала Головина, главнокомандующим остался генерал-фельдмаршал герцог де Кроа, который, по трусости своей вместе с прочими иностранными генералами, сдался без боя шведам. Будучи ободрены этою изменою, шведы окружили весь стан русский. Тогда все прочие начальники русские обратились к князю Якову Долгорукому, который, видя невозможность к сопротивлению, послал генерала Бутурлина к королю, чтобы заключить капитуляцию, на которую король словесно согласился; она состояла из следующих пунктов:
- Чтобы шведы дозволили своей доле отступить всем генералам, штаб- и обер-офицерам с войском с распущенными знаменами, барабанным боем, с оружием и полевыми орудиями.
- Чтобы с обеих сторон избавиться, освободить и тела мертвых погрести.
- Всю остальную артиллерию оставить шведам; багаж же, как принадлежащий офицерам, так и войску, пропустить свободно.
Так как договор с Бутурлиным был изустный, а на письменный шведы не согласились, то Долгорукой изъявил желание предварительно видеть самого короля, который, при свидании с ним, в знак своего согласия, подал руку Долгорукому.
Перешли шведы через Нарвский мост, и когда гвардии с распущенными знаменами и барабанным боем перешла уже на другой берег, шведы кинулись на остальных и, обобрав их, отпустили, удержав всех генералов, штаб- и обер-офицеров, в числе которых были: Долгорукой, Бутурлин и царевич Имеретинский. Шведы, мало того, что нарушили слово, данное королем, но еще трех вышеупомянутых генералов целые сутки содержали без пищи, запертыми в холодном строении; потом всех их отправили в Ревель, а оттуда в Стокгольм, где с пристани до самой темницы их, в виде триумфа, влекли с непокрытою головою сквозь толпу черни; в темнице этой они содержались до ноября 1710 г. В ноябре того же года их перевели в Якобштадт, а в начале 1711 года 40 человек русских пленных, в том числе Долгорукой, отправлены были на шкуне в Готтенбург. Долгорукой скоро заметил, что на шкуне число русских пленных превышает число шведов, и это дало ему мысль завладеть шкуною; он сообщил свой план всем русским и назначил для исполнения день субботний и в час песнопения, когда русские вместе будут молиться и запоют: «дерзайте, убо дерзайте, люди Божии...» Это было в точности исполнено. При последнем слове: «Дерзайте, люди Божии», русские неожиданно кинулись на шведов, некоторых сбросили в море, других убили, а остальных, связав, заключили в трюм. После того Долгорукой бросился к шкиперу с отнятою им у шведского офицера шпагою, приставил ее к груди шкипера и сказал: «Или смерть, или вези нас в Кронштадт, но бойся изменить!» Судно сначала прибыло к острову Даго, занятому уже русскими; спустили тут пленных шведов, а 19 июня 1711 г. прибыли в Ревель, и оттуда в С. Петербург. Петр I-й был тогда в Прутском походе и лишь в сентябре мог узнать о их освобождении. Тотчас же он назначил Долгорукого генерал-пленником-кригс-комиссаром, а в 1712 году, 27 февраля, пожаловал ему дворцовые волости в Юрьев-Польском уезде и назначил его президентом Ревизион-Коллегии (должность, равная ныне государственному контролеру). В 1713 г. Долгорукой пожалован сенатором. В 1714 г. Петр I на одном знатном пиру завел речь о делах царя, своего родителя; придворные, желая воспользоваться случаем польстить самолюбию Петра I, начали сравнивать дела его с делами царя Алексея Михайловича, выставляя дела последнего ничтожными в сравнении с делами Петра Великого, да и те приписывали Морозову. Тогда Петр I сказал: «Унижая отца моего лицемерною мне похвалою, вы меня более браните, чем я стерпеть могу», и, встав из-за стола, подошел к Долгорукому и, встав за его стулом, начал говорить: «Дядя, я знаю, что ты больше всех меня бранишь и так тяжко споришь своими доказательствами, что я часто едва могу стерпеть; но как рассужу, что ты меня и государство верно любишь и правду говоришь; для того я тебя прошу и верю, что о делах отца моего и моих не лицемерную правду скажешь». «Хорошо, государь, сядь, а я подумаю» — отвечал Долгорукой; потом, помолчав, начал так: «Главные дела государей, по которым они отличаются друг от друга, суть три:
1) Внутренняя расправа, и главное дело ваше есть правосудие; в сем отец твой больше сделал, нежели ты: он дал нам Уложение, которое не совсем-то ныне исполняется; но когда и ты о сем прилежать будешь, то, может быть, и превзойдешь его, и пора уже тебе о том подумать.
2) Военные дела. Отец твой много через оных хвалы удостоился, и пользу великую государству принес, и тебе учреждением нескольких регулярных войск путь показал, хотя это по нем несмысленные разорили; и ты, почитай, все вновь делал; однако ж, много думая о том, еще не знаю, кого более хвалить.
3) По устроению флота, в союзах с иностранными государями ты далеко большую пользу государству и себе честь приобрел, нежели отец; и все сие сам, надеюсь, за правду примешь; что ж касается Морозова, то я противно разумею. Мудрый государь умеет мудрых советников выбирать и переносить их нравы; и так, у мудрого не могут быть глупые министры».
Государь с большим вниманием выслушал Долгорукого и, расцеловав его, сказал: «Благий рабе и верный! в малом был ми верен, над многими тя поставлю».
По неустройству еще правильных сообщений с недавно построенным Петербургом, случился в нем недостаток хлеба в казенных магазинах, которого оставалось не более, как на месяц, а тот, который шел снизу водою, не мог поспеть во время. Петр I предложил Сенату сделать нужные по этому распоряжения и Сенат положил собрать в Новгородской губернии, как самой близкой к Петербургу, по четвертику с души; государь утвердил это определение. Долгорукой не присутствовал при этом; но когда после того пригласили его в Сенат, ему представили определение, утвержденное уже государем, то он, прочитав его, спросил сургучу и огни и, собрав все заготовленные указы, сложил их вместе с определением и запечатал, потом молча вышел, сел в одноколку и уехал к себе. Товарищи его, сенаторы, немало удивились такому поступку и тотчас написали рапорт, послали его к государю, который в то время был в Адмиралтействе; в рапорте было сказано, что Долгорукой всегда делает подобные остановки беспрестанными своими сопротивлениями, и что из этого источника видно, как он дерзок, когда не боится остановить даже высочайшее повеление. Враги его, называя его умником, торжествовали, считая падение его неизбежным. Прочитав рапорт Сената, Петр I немедленно поехал туда, и, не найдя там Долгорукого, послал за ним. Посланный нашел князя Якова в церкви и объявил ему высочайшее повеление, на что Долгорукой отвечал: «слышу», и спокойно остался в церкви. Петр I вторично посылает за ним, и посланный получает прежний ответ. Гнев монарха усилился тем более, что сенаторы всячески старались еще более раздражать царя против Долгорукого, выставляя его ослушником воли царя. Раздраженный монарх посылает в третий раз, с приказанием сказать Долгорукому, что с ним будет поступлено как с ослушником верховной власти, если он сейчас же не явится. Но Долгорукой продолжает молиться, и несколько раз вслух повторять: «Воздадите Кесарево Кесареви и Божие Богови». Тогда посланный спрашивает его, что он прикажет донести государю. «Донеси», сказал князь, «то, что видишь и слышишь». Обедня была на исходе, и посланный едва успел передать государю слова Долгорукого, как тот, достояв обедню, сам приехал. В пылу гнева, Петр I выхватывает кортик и кидается на Долгорукого, говоря: «Ты должен умереть, как ослушник царской воли и остановивший мои повеления!» Долгорукой, раскрыв грудь свою, без страха отвечает: «Я готов принять смерть за правду, и ты будешь Александр, а я Клит». Слова эти совершенно обезоружили государя; он, как будто испугавшись, отскочил на несколько шагов от Долгорукого и, поглядев ему прямо в глаза с полминуты, сказал: «Как ты осмелился остановить определение, утвержденное мною?» «Ты сам велел мне, государь», отвечал князь: «представлять тебе истину и стараться о пользе твоей и народа!» «Но где же взять хлеба? Разве ты хочешь допустить до голода?» «Боже сохрани, государь! и отвращение сей опасности не стоит такого бесчестья твоего и сих господ (указывает на сенаторов). Средство это в наших руках, с тою еще выгодою, что Новгородская губерния, которая более других испытала тягость войны, не будет обременена сильным побором. Сядь, государь, и выслушай. У меня, у Меншикова и прочих сколько кулей муки, что для собственного продовольствия довольно и половины; провиант твой будет, по крайней мере, через два месяца; так пока возьми этот лишний хлеб от нас, слишком довольно для твоего выхода и граждан бедных, и не на два месяца. Ты же как получишь свежий. Да и не думаешь ли ты, государь, — продолжал Долгорукой, — чтоб крестьянин в подобном случае мог бы разделаться одним четвершком? Нет: ему мало будет на разделку и двух; воры-комиссары сыщут к тому средство: под предлогом муки дурной не станут ее принимать, и крестьянин принужден будет с поклонами просить, чтоб хоть вдвое, да взяли, только бы не мучили».
Петр, выслушав это, сказал: «Гг. сенаторы, что ж вы теперь молчите и не противоречите? Правду ль он говорит, или нет?» Тогда все признали, что Долгорукой прав, и изъявили готовность отдать все свои избытки, а государь благодарил Долгорукого.
Однажды Петр I, желая раньше вывести флот в море и нуждаясь для сего в немалом количестве хлеба, прислал в Сенат указ, коим повелевалось доставить к весне с низовых мест нужное для сего количество. По прочтении в Сенате этого указа, Долгорукой покачал головой и сказал: «Спустя лето, да в лес по малину; время ушло мало, достать станет вдвое дороже, а государь имеет нужду в деньгах» и, сказав это, положил указ под сукно.
Государь, которому тотчас донесли об этом, немедленно прибыл в Сенат и спросил с досадою: «Исполнимо ли по последнему моему указу?» «Не исполнено», отвечал Долгорукой: «Потому что исполнить нельзя». Государь с гневом перебил его речь. «От тебя я слышу только противоречие, но с чем же мне мой флот вывести в море?» «Не гневайся, государь, но выслушай сперва. Время уже упущено; к весне не иначе можно доставить хлеб, как за двойную цену, а ты и в деньгах имеешь нужду; а если еще хлеб, что и полагать должно, не поспеет к назначенному времени, то ты на нас еще более будешь гневаться. А можно и без того исправиться, и флоту твоему своевременно выйти в море. Но мне скоро сюда будет больше хлеба, чем для дома моего нужно; у Меншикова тоже, да чай и у всей нашей братьи тоже. Так ты, государь, можешь у всех нас избытки отобрать, а в свое время, когда хлеб придет, ты нам всем вернешь; тогда и мы без убытка будем. А хлопот уже никаких; вот почему указа твоего исполнить было нельзя». Государь поцеловал Долгорукого в голову и сказал: «Спасибо, дядя, ты, право, умнее меня, и не напрасно называю тебя умником». — «Нет, государь», отвечал Долгорукой: «не умнее, а у меня дела меньше, и потому есть время обдумать, да и тут иногда ошибаюсь; у тебя же дел без числа, так и не диво, что ты иногда не обдумаешь». После этого государь, взяв свой указ, при всех разодрал его.
В другой раз Петр I прислал указ о наборе рекрут; Долгорукой его опять положил под сукно; обер-прокурор и сенаторы стали представлять ему, как он осмеливается останавливать именной указ; Долгорукой отвечал: «Знаю, что делаю». Доложили государю, и тот потребовал Долгорукого к себе. «Государь», сказал Долгорукой: «ты отец своих подданных, а сколько рук каждый раз отнимаешь от семейств, тогда как по спискам видно, что у тебя в бегах более того числа, чем тебе нужно; объяви прощение, и все явятся».— Выслушав это, государь сказал: «Добро, дядя! отведаю поступить по твоему, и увидим, будет ли так, как ты сказал». Прощение было обнародовано, и действительно явилось столько, что набор был отложен.
Раз Петр I, присутствуя в Сенате, приказал написать указ для наряда из губерний рабочих. Всегда верный своим правилам, Долгорукой останавливает его, говоря: «Пора бы тебе губернии от сего освободить». «Так по твоему», возразил государь: «надо и работы остановить?» — «Время уже обедать», отвечал Долгорукой, «а хлеб-соль не бранится; пожалуй ко мне, государь, откушать, так я тебе докажу, что и наряду работников из губерний не надобно, и работы твои не остановятся». «Хорошо», сказал монарх: «поедем; что-то я от тебя услышу?» По приезде в дом Долгорукого, на Васильевский остров, и после рюмки водки, Долгорукой так сказал: «Теперь, государь, война приходит к окончанию; почти половина твоей армии будет без дела; отправь-ка их на работы и сверх жалованья давай заработные деньги, как работникам платятся; губернии будут благословлять тебя, а солдаты, занятые делом, не избалуются». Государь согласился и дал новый указ.
Гвардия при Петре I имела цвет зеленый, по гербу Романовых, а армия — синий, национального цвета. Однажды Долгорукой, по недостатку синего сукна, отпустил на полк князя Меншикова зеленое; тот, приняв это за волю государя и отличие, крайне удивился, когда на следующий год снова отпустили синее; почему послал к Долгорукому полковника спросить, для чего Долгорукой отпустил не такого колера. Полковник, посланный к Долгорукому, был из выслужившихся и обязан своим повышением ходатайству Меншикова. Не поняв слова колер, он сказал: «Отчего ваше превосходительство отпустили на полк его светлости сукна не такого калибра?» — «Что ты говоришь?» — спросил Долгорукой. «Не такого калибра», повторил полковник. «Глуп, брат, ты!» сказал князь Яков: «да и тот таков же, кто тебя и в полковники произвел», и с тем его отпустил.
Узнав этот ответ, князь Меншиков не преминул излить свою желчь при первом удобном случае, который вскоре представился при спуске корабля, построенного Меншиковым. Государь был очень весел и обедал у него. Меншиков подвел к государю полковника, который, упав на колени, приносил Петру жалобу на Долгорукого, говоря, что он не его одного обругал, а сказал, что «дурак тот, кто тебя произвел в полковники». Долгорукой сидел за особым столом, но адъютант его, Наумов, бывший свидетелем этого, успел все передать князю. Выслушав жалобу, Петр подошел прямо к Долгорукому и с гневом спросил: «Давно ли и я у тебя в дураки попал?» Долгорукой встал и отвечал, что этот вопрос удивляет его. «Да разве ты не сказал присланному от Меншикова полковнику, что он дурак, а также и тот, кто произвел его? А кто ж жалует в полковники? Ведь это я; следовательно, и я у тебя дурак?» — «Нет, государь, этого ты на свой счет принять не можешь. Ты знаешь, как я тебя разумею; а сие сказано мною о Меншикове, который дурака этого, из подлости взяв, довел, по дарованной ему от тебя власти, до подполковников, а там убедил тебя произвести его и в полковники. Спроси, где он служил и чем отличался?» Затем Долгорукой пересказал государю требование Меншикова и разговор свой с полковником. Тогда государь сказал: «Хорошо, дядя; я все сказанное тобою исследую», и тут же приказал полковника посадить в крепость.
На другой день утром к Долгорукому приехал князь Меншиков, чтобы просить за полковника. «То-то и есть, князь», отвечал Долгорукой: «надо бы вам сначала со мной переговорить, а потом уже идти к государю; а теперь я не буду иметь случая ходатайствовать раньше спуска моего корабля. Работников у меня маловато, да и достать их нельзя». Тогда Меншиков предложил своих работников, еще не распущенных, и через несколько дней корабль был готов. Петр I присутствовал при спуске каждого корабля; ему обыкновенно сопутствовали государыня и знатные особы, которые потом вместе с их величествами обедали у строителя корабля; так было и теперь. После стола государь был очень весел; взяв под руку государыню, он подошел к Долгорукому и сел с ней подле князя. «Дядя наш больше нам друг, нежели подданный; правда, мне говоренная им, это доказывает; и ты должна его любить столько же, как и я», и, обратясь к Долгорукому, сказал: «Проси, дядя, у меня что только угодно». — «Так прости же арестованного полковника, я больше ни о чем тебя не тружу».
Петр I, похвалив его великодушие, тотчас же велел исполнить его просьбу.
По неизвестному доносу, вскоре после вышеупомянутого 1716 года, учреждена была комиссия для исследования поступков Долгорукого, которая, невзирая на все старания Меншикова, совершенно его оправдала. Тогда Петр I-й в присутствии всей комиссии со слезами обнял его и сказал: «Дядя! прости, но доносчика с тобой будет судить Бог, а выдать его не могу».
Полковник Блеклый имел в Сенате тяжебное дело с богачом Зотовым; Долгорукой лично уверял Блеклого, что он в Сенате должен его выиграть, потому что он прав; но Сенат отказал Блеклому, и Долгорукой это решение подписал. Узнав это, Блеклый пришел к Долгорукому, и тот сказал ему: «Ты, братец, прав, а Зотов виноват; проси государя», и сам продиктовал Блеклому на Сенат прошение.
В то время комиссии прошений не было, и всякий мог прямо государю подавать на Сенат прошение.
Блеклый застал государя в Адмиралтействе, с топором в руках. Заметя, что у Блеклого бумага, государь сел на обрубок и, спросив, в чем жалоба и на кого, прибавил: «А! Долгорукой подписал, так возьми обратно жалобу». «Государь», сказал Блеклый: «сам князь Яков Федорович Долгорукой мне сам ее правил, и, несмотря на то, что и он против меня решил, а все находит мое дело правым». Это заставило государя взять жалобу. Прочитав ее, он сказал: «хорошо, рассмотрю», и сейчас же послал за Долгоруким. Лишь только вошел князь Яков, Петр I-й спросил: «Кто виноват, Блеклый или Зотов?» — «Зотов, ваше величество». «Да как же ты подписал определение, в котором Блеклый обвиняется?» — «Сильная рука Зотова превозмогла», сказал Долгорукой. «Ныне наступили святки, а он и то брата моего, по злобе на него, уже опоил; то если бы и я его обвинил, было бы и мне то же; а как ты, государь, обвинишь, не на кого сердиться». Но государь не был доволен этим и, перерешив дело, наложил на всех виновных штраф, а на Долгорукого двойной.
В деле князя Гагарина князь Меншиков был на его стороне, и государыня через него принимала в Гагарине участие; но боялись Долгорукого. Тогда через деньги подкупили его управляющего, который склонил князя Якова купить у Гагарина палатку за 1000 р., которая стоила 5000 руб.
Когда казнили Гагарина, то донесли на Долгорукого, что он взял взятку. Долгорукой отвечал: «Это неправда». «Отчего у тебя палатка Гагарина?», сказал ему Петр. «Она куплена за 1000 р., я сам и деньги платил». «Знаю», отвечал царь: «но она стоит 5000, а деньги, тобою заплаченные, твой управитель взял себе». Князь сознался, что он дурно поступил. Уличенный в лихоимстве, управитель был сослан.
Задумав рыть Ладожский канал, Петр I в Сенате подписал указ посылать для рытья оного помещичьих крестьян Новгородской и С.-Петербургской губерний. На другой день приехал в Сенат Долгорукой и, узнав об этом, стал спорить и в пылу спора разорвал указ; в самое это время входит Петр I и видит смятение. Генерал-прокурор с трепетом подает ему подписанное им и разодранное Долгоруким определение. Долгорукой опомнился, просил за дерзость свою прощения и предложил вместо крестьян посылать на работы пленных шведов, на что Петр и согласился.
Узнав, что Петру крайне нужен миллион рублей, голландцы, бывшие в Петербурге, предложили царю эту сумму с тем, чтобы дать им на откуп, на 16 лет, внутреннюю торговлю, уверяя, что от этого России не будет никакого вреда.
Долгорукой восстал против этого предложения и доказал, что голландцы разорят государство и подорвут всю торговлю. Чтобы более убедиться в справедливости мнения Долгорукого, государь пригласил на совещание московского гостя Евреинова и прочих знаменитых купцов, и все они поддержали слова Долгорукого, почему голландцам и было отказано.
Вслед за этим Долгорукой, прибыв однажды в Сенат и прочитав указ, подписанный Петром, разодрал его на мелкие части. Сенаторы ужаснулись, встали и спрашивали его: знает ли он, что сделал? «Знаю», отвечал Долгорукой с жаром: «что я сделал, и буду ответствовать за сие пред Богом, государем и отечеством». Когда государь прибыл и узнал случившееся, то с гневом спросил Долгорукого: «Что побудило тебя к столь дерзкому поступку противу моей особы?» «Ни что иное», отвечал Долгорукой: «как ревность к твоей славе и к благосостоянию твоих подданных. Не поставь мне во зло, государь, ежели смею уповать на мудрость твою, и что ты собственною свою землю не хочешь так разорить, как король шведский».
Петр I обнял и расцеловал Долгорукого. «Хорошо, дядя, но впредь говори, а драть не должно». «Горяч, батюшка-государь!» «И за мною, дядя, тот же грех, а потому впредь остерегайся».
Было время, когда старшая линия Долгоруких была в славе; все Долгорукие тогда в ней заискивали; и не удивительно: она всегда сочувствовала и радостям, и горю прочих линий, чем те ей никогда не платили и не платят. Князь Яков был старшей линии, о которой мы теперь повествуем. Узнав, что князья Михайло и Василий Владимировичи Долгорукие (совсем другой, чем он, линии) впали в подозрение и взяты под стражу[1], он, сочувствуя их несчастью, написал нижеследующее письмо к государю, называя их в нем даже родственниками:
«Премилосердный государь! скорее бы я чаял отверзти земле челюсти своя и поглотити мя, нежели, пришедши на запад живота моего, впасти во имя злодейского рода, якобы был с стороны злодействия, понеже в том утверждаюся Богом и чистою совестию, ибо непоколебимо весь мой род пребывал от начала и доныне, в чем свидетельствуют и дела.
Примечание:
[1] Имеется в виду арест князей Василия и Михаила Владимировичей Долгоруких по делу царевича Алексея.
«Первое с начала Богом данным тебе державы зложелающим оное дело опровергнуто богомерзким бунтом, в котором родственники мои алую смерть прияли, и тела мертвые, духи их, ругательски на части иссечены были и с навозом смешены, ни за что иное, токмо за благожелание и истинную верность к высокой вашего величества державе; и мы, я и все три брата мои, еще в незастылой крови сродников наших, не устрашаясь смерти, как было в Троицком монастыре, так и всегда, — противны злу были; не боясь, явно показали себя в верной службе вашего величества; не взирая на объявления нам за то казни и смерти, готовы всегда были умереть, и в том намерении прежде были и ныне пребываем и должны пребывать до смерти нашей, и все токмо за дело, но и за слово души своя полагать всегда готовы, о чем свидетельствуюсь явно[2], ибо недавно, в прошедшее время, в поучении некоем явились непристойные слова, которые, услышав, не устрашася и не рассуждая лица сильного[3], мнящим мне за благо, утверждаемым токмо единою правою совестию моею, приняв дерзновение, обличил и оные запретил, о чем вашему величеству известно, за что мне в воздаяние обещана лютая на коле смерть; и в иных во великих делах как Богу, так и вашему величеству желаю явиться в правде и в верности. Но все оное вышеупомянутое не есть пред вашим величеством яко бы излишняя служба, но наша рабская должность и милость вашего величества, изливаемая на нас токмо по единому милосердию. Ныне принужден я недостойным моим воплем отягчить вашего величества дражайшие уши. Преклони, Господи, ухо Твое и услыши глас раба Твоего, в день зла моего воззвавшего к Тебе!
Примечание:
[2] Это относится к следующему случаю: когда, во время правления царевны Софьи, один священник стал говорить возмутительную проповедь народу против Петра I, то Долгорукой, схватив его, произнес сильную речь — в защиту Петра.
[3] То есть царевны Софьи; она угрожала посадить Долгорукого на кол.
«Вижу ныне сродников моих впадших в некое прегрешение, и аще дел их подлинно не ведаю, однако то ведаю: никогда они ни в каких злохитрых умыслах не были, чему и причина есть, понеже весь мой род ни через кого не имеет себе происхождения к добру, токмо через единую вашего величества высокую милость, о ней же до ныне живи есмы. Разве явилась вина их в каких дерзновенных словах, может быть, нерассудительных, без умыслу злого, и таковыми пред Богом и вашим величеством винны. Известно вашему величеству оное дерзновенное состояние и слабость необузданного языка, который иногда с разумом не согласуется; ибо не только то мог удержать, что имел в уме своем, но иногда и то, может быть, необузданный язык произносил, чего никогда и в уме не имел; но, яко премилосердный государь, благоволи милостивому рассуждению предложить: ино есть дело злое, ино есть слово с умыслом и намерением злым, а ино есть слово дерзновенное без умыслу, и хотя не безвинно; аще бы и в меньшем из того погрешили и достойные мести явились, обаче не такой, какой достойны злодеи умыслом винные, дабы оное за вину их было им одним тяжко, а нас бы, безвинных, время престарения нашего, тех их вины не губили; зане нам собою всенародного обычая переменить невозможно, понеже порок одного злодея винного прижимается и к невинным угодникам. Того ради падая, яко неключимые раби, молим: помилуй, премилосердный государь, да не снидем из старости нашей во гроб во имя злодеев, которое может не только отнять доброе имя, но и безвременно прервать жизнь нашу. И паки волию со слезами: помилуй, премилосердный государь!
Вашего Величества
верный раб
князь Яков Долгорукой».
Письмо это, однако, не спасло их: они были сосланы, но через несколько лет возвращены из ссылки. Первый умер действительным тайным советником в 1750 году, а второй — генерал-фельдмаршалом в 1746 году.
Смерть царевича Петра Петровича, сына Петра I от второй его супруги, так огорчила императора, что он заперся в кабинете и трое суток оставался без пищи, никого к себе не допускал, даже и супругу свою, сколько она ни стучалась в дверь и ни просила его. И без того уже убитая горем, государыня от этого еще более приходила в отчаяние. Опасение лишиться супруга заставило ее ночью послать за Долгоруким, зная его решительный характер и любовь к нему государя. Когда князь Долгорукой приехал, государыня сообщила ему свой страх и отчаяние и просила его совета.
«Ложись, матушка, и успокойся, а завтра, Бог милостив, все переменится», — сказал князь и уехал.
Приехав домой, Долгорукой от имени государыни разослал всем сенаторам записки, что, дескать, она желает чрезвычайного собрания в Сенате.
Когда утром все сенаторы съехались, Долгорукой объявил им, в каком опасном положении государь и государыня, и просил их явиться во дворец и вывести из уединения государя.
Тогда все сенаторы отправились во дворец. Дойдя до двери той комнаты, в которой заперся государь, Долгорукой постучался; но государь молчал; Долгорукой стал сильнее стучаться и просил отпереть, крича, что весь Сенат пришел к его величеству с докладом о чрезвычайно важном деле.
Петр I подошел к дверям, но все еще ни слова не говорил; Долгорукой стал стучаться еще сильнее, крича, что дело не терпит отлагательства, и если государь не отопрет, — то они выломают дверь, и он, продолжая упорствовать, может лишиться престола.
Тогда государь отпер дверь и, выйдя из кабинета, весьма удивился, увидев весь Сенат. «Чего вам надо?» — спросил он. «Странное твое от нас удаление и бесполезная печаль твоя государство привели в замешательство, и если ты не выйдешь из своего уединения и еще далее от правления будешь уклоняться, то государственные чины вынуждены будут избрать правителя вместо тебя».
Государь, обещая сенаторам развеять свою печаль, тотчас с ними пошел к государыне и, обняв ее с нежностью, сказал: «Так и быть, Катенька, не станем больше роптать на то, что Бог сделал». Государь оставил всех сенаторов у себя обедать и с того времени опять принялся за дела.
В 1720 году у Долгорукого открылась водяная, обнаружившаяся опухолью груди. 24 июня князь скончался, несмотря на все старания врачей и самого императора. По уверению г. Постникова, внука Ивана Ивановича Постникова, который служил у князя Якова Федоровича, государь сам прописывал рецепты. Где князь Яков Федорович погребен — никто наверное не знает; одни говорят: у Андрея Первозванного, но это опровергается крепостным журналом, где сказано, что тело везено мимо крепости; другие: — у Троицы, на Петербургской стороне. Князь Петр Долгоруков думает, что князь Яков Федорович погребен в лавре. Бурное время Бирона и гонения его на род Долгоруких поглотили много дорогого для потомства. Князь Яков был женат два раза: первая супруга была Ульяна Наумова, от которой у князя Якова одна дочь, княжна Анна, супруга поручика Алексея Петровича Шереметева; она скончалась в 1746 г.; вторая супруга его была княжна Ирина Михайловна Черкасская, от которой он имел дочь, княжну Екатерину, которая была крестницей императрицы Екатерины I и скончалась в малолетстве. Следовательно, ясно видно, что после князя Якова не осталось мужского потомства; итак, князь Сергей Васильевич, недавно воспетый каким-то биографом, не есть последний потомок князя Якова; он даже не принадлежит к этой линии[1].
Примечание:
[1] здесь авторы полемизируют с утверждениями о происхождении некоторых лиц от князя Якова Федоровича.
Князь Яков был высокого роста, лицо имел полное, глаза черные, нос несколько сгорбленный, волосы темно-русые, стан стройный; до смерти не имел большого живота. Дом князя Якова в С.-Петербурге был на Васильевском острове, в 13 линии, а в Москве — на Покровке; уцелев от пожара 1812 г., он до 1835 г. оставался без больших переделок; ныне принадлежит какому-то купцу. Одно из имений князя Якова, село Яковлевка, перекупками перешло к деду Твороговой, которая посему вздумала выводить свой род от старшей линии князей Долгоруких. Еще замечательнее ее проделка при императоре Николае Павловиче. При учреждении государственных имуществ, при описях казенных имений открылось, что лес под Тулою принадлежал сенатору князю Якову Федоровичу Долгорукому. Какими-то судьбами, на него никто не предъявлял еще прав; пошло дело в Государственный Совет, и он нашел, что лес и населенная земля могли наследниками быть оставлены без управления. Но так как не отыскано, были ли сделаны вызовы наследников, то Совет присудил лес этот отдать тому, кто из потомков князя Якова окажется ближайшим наследником. Из ближайших наследников никто об этом не узнал. Творогова, проведав об этом и боясь публикации, явилась в Министерство, представила наследственный раздел от отца о селе Яковлевке, что оно перекуплено, представляя и то, что село это было князя Якова, и предложила уступить казне за 100 тысяч рублей ассигнациями этот миллионный лес; дело так и кончилось. Министерство, видя дешевизну, не стало много разъяснивать; а той нужно было, чтобы Долгорукие, Шереметевы и Черкасские не узнали. Прошло целых 10 лет прежде, чем эта проделка Твороговой стала известна прямым наследникам князя Якова.
Кресло Якова Долгорукого подарено Твороговою князю Василию Васильевичу Долгорукову, т. е. Долгорукому 3 линии. Подлинный портрет в миниатюре, в медальоне, находится у князя Алексея Владимировича[2], а также печатный портрет того времени, грубо гравированный. Портрет масляными красками (большой овальный) был у Голенищевой-Кутузовой, Елены Ивановны, урожденной княжны Долгорукой, но куда он после смерти ее вместе с прочими фамильными портретами делся — неизвестно.
Примечание:
[2] Имеется в виду князь Алексей Владимирович Долгорукой, один из авторов книги.
Князь Лука Федорович вступил на службу стольником, пожалован был воеводою с назначением в Казанский разряд; в 1691 году переведен в Киев, оттуда в 1693 году в Астрахань, в 1697 г. в город Севск, а в 1703 г. назначен был судьею Казанского приказа. О бытности его в Казанском приказе свидетельствует именной указ от 12 декабря 1706 г. (Тома II стр. 358 общ. Соб. Законов). Из этого приказа князь Лука Федорович уволен в 1708 г.; где после был и когда именно скончался — не известно; можно только сказать, что он умер в Москве до 1725 г., оставив двух сыновей: князя Василия Лукича и князя Александра Лукича.
Князь Василий Лукич в 1673 г. вступил в службу стольником, в 1687 г. назначен в свиту посольства в Париж и Испанию, состоящим при князе Якове Федоровиче. Но при выезде князя Якова из Парижа ему велено было остаться там для изучения языков и наук. Здесь его связь с одною придворною дамою и потом внимание самой королевы дали ему случай сблизиться с Людовиком XIV, королем французским, который сам невольно увлекся благородною наружностью, блистательным умом и редкими способностями этого молодого князя, которому при прощании пожаловал на память портрет свой. Современники говорят, что во Франции ни одна особа не могла устоять против него, если он обращал на нее внимание. Мужья и все вообще мужчины невольно после первых свиданий привязывались к нему. По возвращении в Россию участвовал в обоих Азовских походах, а в 1697 г. назначен товарищем отцу своему, воеводе города Севска, где и находился до 1700 г. В 1700 г. он назначен состоять при посольстве другого дяди своего, Григория Федоровича, отправленного в Варшаву. В 1701 г. князь Василий Лукич был свидетелем свидания короля Польского с царем в Бирзенах, потом возвратился в Варшаву и был на этом посту до возвращения дяди своего князя Григория Федоровича. После мира Альтранштадтского он был пожалован комнатным стольником, наместником Белозерским и потом — чрезвычайным посланником в Данию.
В 1715 г. князь Василий Лукич за успешное посольство был награжден от Петра I чином тайного советника. В грамоте короля датского к Петру I Долгорукой осыпан лестными похвалами. В 1720 году он назначен послом во Францию, с целью склонить эту державу быть посредницей в мире между Россиею и Швециею, и присутствовал при короновании Людовика XV.
По указу Петра I, Василию Лукичу Долгорукому, возвратившемуся в Россию, велено вместе с вызванным из Берлина посланником графом Головиным приехать в один и тот же день в С. Петербург, где Петр I с Сенатом, генералитетом и со всем двором встретил за заставою Долгорукого и Головина, и, посадив их в золотую карету, цугом запряженную, велел их везти по главной улице к дворцу в сопровождении гвардии; по приезде куда, пожаловал обоих в сенаторы.
1724 г. 7-го июня он был послан в Варшаву; того ж года 10 сентября вернулся в С. Петербург, в день свадьбы царевны Анны Петровны с герцогом Голштинским. 1725 г., мая 21 дня, пожалован в действительные тайные советники и послан снова в Варшаву. Единственный сын его, князь Федор Васильевич, известный своими несчастиями и постоянством в любви, своим высоким благородством и дружбою с Сапегой, все время находился за границей и уже в царствование Екатерины I-й, вызванный (как увидим в III периоде) отцом, прибыл в Россию.
Князь Александр Лукич вступил в службу стольником; пожалован в 1710 году капитаном, в 1715 году майором; в 1724 году полковником, с назначением командиром Тверского драгунского полка; он имел сына князя Якова Александровича и дочерей: княжну Аграфену, супругу Алексея Федоровича Шереметева, и княжну Марию, погребенную в Москве, в Донском монастыре, где день рождения показан 1713, а кончина 1786 — годов.
Князь Борис Федорович, герой и министр при царе Михаиле Федоровиче, прославил себя победами над татарами, а при Алексее Михайловиче в Думе составил, по высочайшей воле, Уложение о управлении государством, действовавшее во все время царствования Петра I. Он был так любим и уважаем иностранцами, жившими тогда в Москве, что еще при жизни его, с высочайшего соизволения, ими воздвигнут был ему монумент в Китай-городе на любном месте; он, по преданию, стоял левее монумента Минина и Пожарского и правее знака Пугачевского.
Из всех Долгоруких царевна Софья Алексеевна уважала только его да князя Якова Федоровича. Она даже дозволяла ему прямо выражать свое мнение о Голицыне, и он советовал ей выйти замуж и оставить правление. «Не лучше ли, — говорил он, — быть супругою принца крови, чем в чужие дела мешаться?» «Ну, хорошо! поставлю тебя вместо Голицына», — сказала Софья. — «Не прочь бы от чести, — отвечал Долгорукой, — и любить, ваше величество, можно, но вы мешаетесь в правление; рано или поздно и мне и вам придется поклониться, и потому не могу согласиться, ваше величество. Оставьте правление; я головой вам ручаюсь, что Петр Алексеевич вас оставит в покое и дозволит вам распоряжаться как вам угодно».
Долгорукой умер от яда, поднесенного ему в вине на обеде у царевны, по приказанию князя Голицына. Единственная дочь его, княжна Анна, была за Васильем Федоровичем Салтыковым, братом царицы Прасковьи Федоровны и родным дядею императрицы Анны.
Князь Григорий Федорович родился в 1656 г.; в 1670 г. вступил в службу стольником, без особого значения и отличия; участвовал в обоих Азовских походах, после которых пожалован в комнатные стольники. В 1698 г. он назначен наместником Ростовским, а в 1700 г. генерал-адъютантом его величества; того же года был послан в Варшаву. В 1701 г., после свидания короля с царем в Бирзенах, при чем он находился, князь Григорий оставлен был чрезвычайным посланником и полномочным министром при польском дворе. Король Август, при всем желании своем соединиться с Россиею, не мог этого сделать, не имея достаточных сил даже два месяца противостоять шведским войскам; нанятые же войска короля Саксонского не только не принесли ему никакой пользы, но еще раздражили умы поляков и самих их восстановили против короля. Тут послу делать было нечего. Король шведский Карл XII, заняв Варшаву, объявил Августа отрешенным от престола, а на место его возвел Станислава Лещинского в Варшаве и короновал его. На стороне Лещинского были две сильные партии: гетмана князя Любомирского и примаса Радзиевского. Долгорукой, удалясь в Сандомир, составил партию в пользу законного короля, и, несмотря на силы шведов и мятежный дух поляков, успел бы поддержать Августа, если бы мог преодолеть его малодушие. Август ни на что не решался; к тому же договор Альтранштадтский, по коему поляки выдали представителя русского государя, генерал-лейтенанта Паткуля, заставил Долгорукого возвратиться в Россию. Вследствие измены Мазепы, Долгорукой был послан в Малороссию с следующею грамотою:
1708 г. Ноября 1 дня.
«Божиею поспешествующею милостию, мы, пресветлейший великий государь, царь и великий князь Петр Алексеевич всея Великия, Малыя и Белыя России самодержец и прочая. Наше царское величество объявляет верным нашим подданным войска Запорожского:
полковникам, есаулам, сотникам, атаманам и всей полковой старшине и всему войску и народу, к избранию нового Гетмана по указам нашего царского величества съехавшимся, что понеже бывший гетман Мазепа, забыв страх Божий и свою к нам, великому государю, при крестном целовании присягу, изменил нам, великому государю, без всякой данной ему к тому причины, и переехал к королю шведскому, в таком намерении проклятом, дабы Малороссийский край отдать в порабощение еретикам, шведам, и под иго полякам; о чем, как мы, великий государь, известились, учинен у него с королем шведским и от него выбранным на королевство польское Лещинским договор. Того ради мы, великий государь, наше царское величество, яко государь и оборонитель всея Малыя России и народа сего, милосердуя о вас, верных подданных наших, намерены высокою особою своею всеми силами вас и весь народ малороссийский оборонить войсками своими великороссийскими. И дабы опередить сие злое намерение того богоотступного изменника Мазепы и ко исполнению оного и Малороссийского краю до разорения, церкви же святыя до осквернения и превращения в римскую веру и унию не допустить: того ради посланы от нас, великого государя, нашего царского величества, во все полки наши указы за подписанием собственные руки и печати нашея, дабы съезжались на избрание нового гетмана, вольными голосами, по правам и вольностям вашим, и уповаем, что вы, верные наши подданные, рассуждая целость отчизны своей и показуя нам, великому государю, верность, по тем указам немедленно ко избранию нового гетмана приступите и единого из верных, знатных и искусных особ, вольными голосами, по правам своим, на гетманство немедленно изберите, понеже нынешний случай ускорение того дела требует, дабы единодушно против общего неприятеля, короля шведского, стать и оного войска, которые уже от наших великороссийских и малороссийских войск большею частию побито и гладом и хладом померло, до конечного разорения привести, и того изменника Мазепы прелести и замыслы пресечь и упредить, и тако свою отчизну от всяких опасностей и разорения избавить и освободить. А мы, великий государь, наше царское величество, обещаем вам, верным нашим подданным, тому вольными голосами новоизбранному гетману, також и генеральной старшине, полковникам и есаулам, сотникам и всей полковой старшине и всему войску запорожскому, нашим царского величества словом, все вольности, права и привилегии, которые вы от времени принятия блаженныя и достохвальныя памяти отца нашего великого государя царя и великого князя Алексея Михайловича, всея Великия, Малыя и Белыя России самодержца, под свою высокодержавную руку, гетмана Богдана Хмельницкого с войском запорожским и со всем малороссийским народом приняли и потом при нашем царского величества государствовании гетманы и все войско имели, свято ненарушимо и цело содержать; а вас, верных своих подданных, от нападения всех неприятелей оборонять, и весь малороссийский народ в непременной своей милости содержать, в чем бы вам, верным нашим подданным, на нашу царского величества милость быти благонадежным. А на сие избрание нового гетмана послан к вам, верным нашим подданным, от нас, великого государя, министр наш, князь Григорий Федорович Долгорукий».
Не взирая на то, что большинство желало вручить булаву полковнику Черниговского полка Павлу Леонтьевичу Полуботку, Долгорукой, боясь его ума и твердости духа, опасных в то время для России в человеке, занимающем сан гетмана, склонил малороссийских казаков выбрать гетманом полковника Стародубского полка Ивана Ильича Скоропадского, который при всей храбрости был человек слабый и недальновидный. Он был утвержден Петром I, который, выразив в письме к Долгорукому свое благоволение, назначил его начальником части войска, с которым князь за две недели до Полтавской битвы, 1709 г. 14 июня, напал на обоз шведский и, разбив генерала Крузе, гнал его до местечка Жуки, где была главная квартира Карла; того же года 27 июня Долгорукой участвовал в Полтавском сражении, а 7-го июля получил чин действительного тайного советника и несколько деревень. В том же году, сопровождая Петра I, князь был свидетелем его свидания в Торуне с королем Августом и в Мариенвердере — с королем прусским Фридрихом I, а 7 октября получил андреевскую ленту и снова послан посланником в Варшаву. Здесь он неоднократно настоял у польского сейма на роспуске войск и подтверждении прежних договоров 1686 и 1704 годов. В 1711 году он убедил польско-саксонского министра действовать союзными войсками против шведско-германского союза. В 1712 г. князь был отозван в Петербург, и вместо него делами посольства правил — сначала князь Александр Лукич Долгорукой, а потом Дашков. Впоследствии опять князь Григорий Федорович возвратился к своему посту, и в 1717 г. истребовал для Белорусской православной епархии привилегии в ограждение от притеснений католиков и униатов; но через то приобрел много врагов, что вынудило его просить об отозвании из Варшавы. Внимая его просьбе, Петр I сделал его сенатором, а сына его, князя Сергея Григорьевича, назначил вместо него.
Князь Григорий Федорович скончался скоропостижно, 15 августа 1723 г., 66 лет от роду. Предание говорит, что будто бы он был отравлен в Петербурге католиками. Он погребен в Невской лавре. Государь сам провожал гроб его и плакал, когда опускали в землю. От супруги своей, княгини Марии Ивановны Голицыной, он имел детей: князей Алексея, Ивана, Сергея и Александра, и княжну Александру Григорьевну, супругу Салтыкова.
Князь Алексей Григорьевич вступил во флот в 1709 г. и получил чин капитана от Петра I. В 1713 году он был послан губернатором в Смоленск, а в 1723 году Петр I назначил его президентом главного магистрата. От супруги своей, княжны Прасковьи Юрьевны Хилковой, он имел детей: князей Ивана, Николая и Александра Александровичей, и княжен — Екатерину и Анну Алексеевн.
Князь Иван Алексеевич родился в 1708 г.; записан в службу в 1716 году, при посольстве деда своего; считаясь в гвардии, в Преображенском полку поручиком, он воспитывался в Варшаве при отце до 1720 г., а с 1723 г. был назначен к нему по особым поручениям.
Князь Николай Алексеевич родился в 1713 г., а в 1724 г. записан в службу при дворе.
Князь Алексей Алексеевич родился в 1716 г., а в 1720 г. был записан во флот и в 1724 г. получил от Петра I чин мичмана. Князь Александр Алексеевич родился в 1718 году.
Князь Иван Григорьевич вступил в службу в гвардию, участвовал при родственниках во втором Азовском походе; в 1717 г. пожалован стольником, в 1720 г. поручиком, в 1722 г. подполковником и в 1724 г. — полковником.
Князь Сергей Григорьевич службу свою начал при посольстве во Франции, откуда переведен был в посольство в Австрию, а потом — в Англию. В 1721 г. он назначен послом в Варшаву, вместо отца своего. От супруги своей, княгини Марфы Петровны, урожденной баронессы Шафировой, имел сыновей: князей Николая, Василия, Петра и Григория, и дочь княжну Анну, супругу князя Алексея Сергеевича Голицына.
Князь Александр Григорьевич службу начал во флоте; в 1724 г. был флота капитаном.
Второй период нашей родословной книги, по настоящему, должно бы окончить смертию детей князя Федора Федоровича, умерших незадолго до смерти Петра I; но, желая обнаружить ложь и клевету, взводимую сочинителями различных статеек о роде Долгоруких, мы окончили II-й период смертью Петра I, или, вернее сказать, 1725 г., чтобы ясно можно было видеть, в каких отличиях и чинах Долгорукие остались после его смерти.
Период третий
От 1725 г., или от смерти Петра I, до 1762 г., или до воцарения Екатерины II.
При вступлении на престол Екатерины I, издан был, 28 января 1725 г., в С. Петербурге, следующий манифест:
«1725 года 28 января. С. Петербург.
Ведомо да будет всем, что по воле Всемогущего Господа Бога, всепресветлейший, державнейший Петр Великий император и самодержец Всероссийский, отец отечества, государь всемилостивейший, чрез двенадцатидневную жестокую болезнь от сего временного жития в вечное блаженство отыде и о наследии престола Российского не только единым его императорского величества блаженной и вечной достойной памяти манифестом, февраля 5 дня прошлого 1722 года, в народе объявлено, но и присягою подтвердили все чины государства Российского, дабы быть наследником тому, кто по воле императорской будет избран. А понеже в 1724 году удостоил короною и помазанием любезнейшую свою супругу, великую государыню нашу императрицу Екатерину Алексеевну, за ея к Российскому государству мужественные труды, как о том довольно объявлено в народе печатным указом 1723 года, ноября 15 числа; того для:
Святейший Правительствующий Синод,
Высокоправительствующий Сенат и Генералитет,
согласно приказали: во всенародное известие объявить печатными листами, дабы все, как духовного, так воинского и гражданского всякого чина и достоинства люди о том ведали и ей всепресветлейшей державнейшей великой государыне императрице Екатерине Алексеевне самодержице Всероссийской верно служили».
На подлинном подписано Сенатом, Синодом и Генералитетом в три столбца. Из подписавшихся в числе генералитета, князь Василий Лукич Долгорукой подписался генерал-лейтенантом и майором гвардии.
Из сего манифеста видно, что Екатерина I взошла на престол не по духовному завещанию Петра I, а — по избранию ея, но не народом, а чинами государственными, вопреки праву: ибо коронование ея, в звании супруги Петра I, еще не давало ей права на Российский престол, тем более, что были наследники Петра Великого — великий князь и царевны. В день брака царевны Анны Петровны с герцогом Голштинским, 1725 г. 21 мая, Екатерина I пожаловала князя Василия Лукича Долгорукого в действительные тайные советники и затем отправила его на короткое время в Варшаву, по домогательству Меншикова на курляндский престол; но курляндское дворянство, под предлогом, что князь Меншиков православного вероисповедания, а по их закону — глава их правления должен быть лютеранин, — отказало князю Меншикову в его домогательстве.
«Премилосердная Государыня!
Обрати око Твое на заслуги родственника моего князя Василия Владимировича, который доселе служит полковником, возврати ему все лишенное, аще оклеветан был пред лицем супруга твоего; не имевшего даже для кормления, ибо все отнято бысть.
Вашего Величества, Милосердая Государыня, верный раб
Князь Василий княж Лукич Долгорукой».
Вследствие этого ходатайства, 4 октября того же года, возвратили ему из отписанных родовых деревень его те, которые еще не были розданы; а 10 октября был пожалован чином генерал-майора. В то же время императрица Екатерина I пожаловала князя Ивана Алексеевича Долгорукого, поручика гвардии, в камер-юнкеры и назначила ко двору великого князя Петра Алексеевича; а посла князя Сергея Григорьевича отозвала из Варшавы.
Князь Василий Лукич привез сына своего, князя Федора Васильевича, вернувшегося из-за границы, к князю Василию Владимировичу, человеку уже испытавшему превратности судьбы; и тот сказал ему: «Зачем ты вернулся, любезный друг? Неужели и это сердце, — продолжал он с кроткою улыбкою, — должно перестать биться для радости, любви и счастья? Неужели тебя соблазнило поприще славы? Имя, которое ты носишь, еще заранее вызывает тебя на бурное море и приведет тебя к скалам и подводным камням».
По вторникам у князя Василия Лукича обыкновенно бывали гости, и князь Василий Владимирович всегда бывал у него в эти дни. При первом посещении, князь Василий Владимирович взял за руку князя Федора Васильевича и, отведя его в сторону, сказал: «Ты видишь здесь всех вельмож твоего отечества; а там (указывая на Меншикова) — самого сильного между всеми; но поверь, что звезда, блестящая на груди его, покрывает заботами отягченное сердце, а легкая лента стоила ему несколько лет тревожных ночей; не смотря на то, что он кажется счастливым и веселым, он не имеет спокойного сна; он раб — честолюбия и корысти».
Вечером, когда остались одни Долгорукие, князь Василий Лукич обратил внимание своего сына, князя Федора, на фамильные портреты: «Вот твои предки; начиная с великого князя Юрия Долгорукого, все они честно выполнили свои обязанности; сначала как владетели, а потом как подданные, они были верны своему назначению, полезны ближним, царю и церкви».
При этих словах, князь Василий Владимирович, нахмурив брови, сказал: «Лукич! укажи своему сыну того, который между всеми Долгорукими только один был счастлив, только один жил и умер спокойно, не испытав превратностей счастья; посмотри на него: он жил уединенно в своих поместьях».
— Полно тебе, Владимирыч, — сердито сказал Лукич, — напевать всем несчастие; посмотри на свой портрет: чай, к нему и жезл фельдмаршальский не лишний бы был; отчего этого не желать и другим?
— Тому несколько лет, Лукич, — отвечал князь Василий Владимирович, — как я с братом оставил Москву; нас привезли однажды к хижине бедного крестьянина для ночлега. Крестьянин сидел подле своей жены и любовался детьми, которые около него играли. Тут пришел его брат, только что приехавший из столицы, и стал рассказывать о страшном происшествии — о смерти великого князя Алексея Петровича. Наш хозяин побледнел; он и жена его с трепетом прижали к груди детей своих. Тогда я сказал брату на ухо: «Вот человек может быть супругом, отцом и братом, но великие и сильные на земле — никогда!» А когда они узнали, что и мы были по сему делу в числе изгнанников, то с видом сожаления сказали нам: «Конечно, если бы вы получили свободу, то никогда уже не пристали бы ко двору». Мой ответ был: «Никогда нога моя не ступит опять на это опасное место». Но ты меня, Лукич, с государыней вынудили нарушить клятву, так позволь хоть сыну исполнить ее за меня.
Тут, обняв князя Федора, он встал и, прощаясь, сказал: «Пал я в пропасть несчастий и, избавившись из нея, хотел в уединении умереть спокойно, но судьба невольно опять вызвала ко двору и, Бог весть, на добро ли!»
Не взирая на желание Лукича сделать из сына придворного человека, не взирая на угрозы, на все лестные предложения, князь Федор добивался одного — уехать из Петербурга.
Раз на обеде у князя Ивана Григорьевича, когда были и прочие Долгорукие, князь Федор Васильевич сказал: «Я не могу смотреть на то, что здесь представляется глазам моим: я не рожден изгибаться горбом перед вельможей из мужиков и, в ту же самую пору, питать к нему скрытую ненависть; я желал бы лучше рубиться. Нельзя уже нам возвыситься над Меншиковым, и я спрашиваю вас, не так же ли и мы бы поступили, если бы были на его месте?»
— Не думаю, мой друг, — отвечал князь Василий Владимирович, — но так как ты хочешь рубиться, то я за тебя берусь хлопотать.
На следующий же день князь Федор получил повеление ехать на Кавказ и состоять волонтером при генерале Матюшкине. Меншиков рад был просьбе: он всегда искал случая выжить Долгоруких из столицы; вот почему желание князя Федора так скоро исполнилось.
Генерал Матюшкин был человек добрый; он с радостью принял к себе молодого, хорошо воспитанного князя.
На девятый день его прибытия в главную квартиру, на наш передовой отряд напало до 8 тысяч горцев. Собрав, по приказанию генерала, боковые и задние пикеты наши, состоящие из драгун, Долгорукой кинулся с этою горстью на тех неприятелей, которые, не взирая на значительное большинство сил, от этого нечаянного нападения обратились в бегство. Тут подоспели другие наши войска, и на другой день заняли город Тарки, столицу шамхала Тарковского. Генерал Матюшкин послал Долгорукого к императрице с донесением, согласно его желанию и намерению не возвращаться в Петербург. Проехав Москву и приближаясь к Петербургу, он обогнал два экипажа, ехавшие почти так же скоро, как и он; в полдень подъехал он к Чёрному мосту, который был залит водою, разлившейся от прорвавшейся выше плотины; издали стояла хижина. Долгорукой приказал остановиться и потребовал показать, который бы указал, где можно проехать залитый мост. Но крестьянин и жена его объявили, что надо или ждать, или вернуться: другой дороги нет, но что вода к утру уйдет; тут подъехали упомянутые экипажи; в одном, заграничной работы, сидели дамы, в другом их люди, которым, по-видимому, была эта сторона знакома; и они тоже советовали дожидаться утра, когда вода сбудет.
Три дамы вышли из экипажа; лица их были закрыты покрывалами; впрочем, по дорожным шубкам, Долгорукой заключил, что они знатные особы. Они намеревались с Долгоруким войти в хижину, но, отворив дверь, почувствовали тяжелый запах. Тогда один из людей, бывших с дамами, закричал на крестьянина: «Сейчас вычисти другую избу, или я тебя убью!» и поднял плеть на него; дамы испугались, вскрикнули; но Долгорукой удержал дерзкого; он был благоразумен.
Устрашенный крестьянин стоял, между тем, с униженным и покорным видом. Чтобы ободрить крестьянина, дамы подарили жене его платок, а мальчику дали по золотому рублю. Тут крестьянин оживился и сказал, что в лесу есть две не занятых избы с мебелью, построенные для охотников, господ его, и что у него от них ключ.
Долгорукой предложил дамам сесть в экипаж, доехать туда, а сам поехал вперед, выбрал ту избу, в которой были камины и мебель, и велел своему слуге разложить огонь в камине и приготовить чай, а когда чай был готов, одна из них, которую звали Мария, подошла к камину и сняла с себя капот. Красота ее произвела на Долгорукого сильное впечатление. Вот подлинное его письмо к его другу, молодому графу Сапеге:
«Я стоял, как будто окаменелый, перед сим ангелом... видел я прекрасные лица, но никогда еще такого, никогда еще таких глаз, в которых бы горел кроткий огонь всех добродетелей.
«Я пил с нею из одного стакана попеременно, а из другого ея мать с сестрой. Не ребенок ли я, что упоминаю о такой малости! Однако ж, с тех пор я у себя дома из другого — чаю не пью...
«Мы начали говорить с большой откровенностью, и она в каждом слове столько обнаруживала ума и образованности, что невольно спросил я: «Кто был вашим воспитателем?» — «Мать наша», — отвечала она и обняла ее нежно. Тогда я бросился на колени перед матерью и целовал у нее руки. «Вы шутите», — с усмешкою сказала сия почтенная дама, стараясь тем скрыть свои слезы.
Пожелав им покойно отдохнуть, Долгорукой ушел в другую избу. Всячески старался он узнать их фамилию, но напрасно: прислуга ни за какие деньги не соглашалась исполнить его желание, говоря, что барыни строго заказали.
В это время человек Долгорукого с крестьянином доложили, что по лесу идет свист вроде сигналов и что крестьянин, идя к себе домой, издали заметил подозрительных людей, и потому вернулся предостеречь их.
Тогда Долгорукой велел без шума свести все экипажи в одно место и снова запречь лошадей и поодаль в четырех местах разложить огни. Осмотрев потом свое ружье и свои два пистолета, а также оба ружья прислуги путешественниц, он роздал их людям, которых всего было шестеро, считая в том числе ямщика, оставленного им при экипажах, и крестьянина, которому он дал водки и поставил с топором у дверей дома, где помещались дамы; четырем же слугам приказано было стоять дозором, по одному с каждой стороны, и дано им — двум по ружью, и двоим по пистолету. Как ни тихо все это делалось, но дамы все же заметили тревогу и велели своей служанке, Авдотье, попросить к ним Долгорукого. Долгорукой думал увидеть сцену, исполненную смятения и страха, но — ошибся. Девицы были только несколько бледны, а мать почти с равнодушием спросила, что замечено в лесу и какие им приняты меры. Долгорукой рассказал все, что им сделано; девицы успокоились и мать, поблагодарив его, просила его не оставлять их одних, и потом высылала его почти каждые полчаса осматривать людей, чтоб не заснули. Между тем, Долгорукой рассказал им куда, откуда и зачем едет, и потом, по просьбе их, о деле, в коем участвовал. Так протекло время до утра. Жена крестьянина дала знать, что вода сбыла и что две тройки уже по мосту из Питера проехали; те хотели еще часа два отдохнуть, только мать и Мария проводили его до повозки; потом Мария выбежала на дорогу и, в знак прощанья, махала своим зеленым вуалем до тех пор, пока Долгорукой скрылся из вида. У заставы Долгорукой переоделся и, узнав, что государыня у Меншикова празднует день рождения, поехал прямо туда.
Долгорукого тотчас же, по докладу, допустили к государыне; он вручил ей депеши от своего генерала, и когда она прочла несколько строк, в глазах ея заблистала радость. «Ты был, — сказала она, — в числе героев, как пишет генерал, так поздравляю тебя поручиком гвардии. Расскажи же мне, как все было».
Долгорукой исполнил ее желание; она повела его в залу, остановила танцы и сама велела бить литаврам, положила руку на плечо Долгорукого, подозвала к себе князя Алексея Григорьевича Долгорукого и сказала: «Вот герой вашей фамилии; благодари за меня его отца, Лукича», и, обратясь к Меншикову, продолжала: «Какой счастливый нынешний день! Ты должен благодарить Долгорукого; он приехал кстати: по милости его, день празднуемого у тебя рождения обратился в торжественный день побед».
Подали вино; государыня чокнулась с князем Федором и, отхлебнув, подала свой бокал князю Василию Владимировичу Долгорукому, сказавши: «Пей за славу русского оружия!» Принужденную веселость при этом случае и очевидную грусть Меншикова приписали зависти; но они происходили, вероятно, оттого, что он давно не имел писем от своего семейства и что оно не приехало ко дню его рождения; он думал, что кто-нибудь из членов его или захворал, или умер.
Меншиков казался каким-то неловким, взор его беспрестанно обращался к дверям и он то и дело начинал говорить и не договаривал. Федору Долгорукому стало его жаль, и когда он от князя Василия Владимировича узнал причину грусти, то сказал: «Вы все и отец мой называете его самым честолюбивым человеком, но теперь сами видите, что он более отец, нежели вельможа». Владимирович усмехнулся презрительно и отвечал: «Он царевича Алексея Петровича для своих будущих видов погубил и готов погубить весь мир, если он противиться будет его замыслам и планам». — «Чего ж вы от него хотите?» — «Мы хотим, — отвечал Владимирович, — чтоб он был справедлив, не грабил казны и не примерял на себя мономаховой шапки».
Тут в ближайшей комнате сделался шум. Меншиков побледнел; начали суетиться, растворились двери, и, вместе с императрицей, вошла Мария с матерью. Вот что Федор Долгорукой на другой день писал Сапеге:
«Я должен был держаться за камин, чтобы не упасть; тут я только узнал, что Мария, милая Мария, была дочь врага нашей фамилии; мне казалось, что все на меня обрушилось; я лишился памяти; общее смятение спасло меня и дало время опомниться».
«Видите, князь, — сказала государыня, обратясь к Меншикову, — каков нынешний день: один вестник радости следует за другим! Где же мой Долгорукой? и, подозвав князя Федора Васильевича Долгорукого, сказала: «Как герольд моей храброй армии, справедливость требует, чтобы ты вместе с Мариею открыли прерванный бал».
Мария бросила на Долгорукого веселый взгляд, улыбнулась и покраснела.
Государыня продолжала: «Мой поручик приехал вестником от моей победоносной армии»; на что княгиня Меншикова отвечала: «Мы, ваше величество, уже с ним знакомы; прекрасный, благороднейший молодой человек». Музыка прервала дальнейшее объяснение; государыня сама подала руку Марии — Долгорукому, их руки задрожали и тем крепче сжали друг друга.
Мария была еще в дорожном платье и держала в руке прежнюю зеленую вуаль, ту самую, которой махала, прощаясь с Долгоруким. Она только что скинула шубку, потому что в ту самую минуту, когда она с матерью вышла из дорожного экипажа, государыня встретила их в передних комнатах и, не смотря на все извинения, ввела их, как мы видели, к гостям.
Долгорукой, обняв рукою стан княжны Марии, летал с нею по зале; нежная, легкая рука ее лежала в его руке и огненный взор ее был устремлен на него. Долгорукой позабыл все; ему казалось, что он носится с богинею в пространстве другого мира. В пылу страсти и разгоряченного воображения, он сказал: «Мария, я твой, ты моя!» Она бросила на него пламенный взор, побледнела и упала на руки Долгорукого, крепко держа его руку. Их сейчас окружили: княгиня, мать ее, государыня и другие. Первая, кинув пристальный взгляд на Долгорукого, сказала: «Тебе дурно, Мария?» Мария, сделав усилие, произнесла томным голосом: «Ничего, мама», и, пожав руку Долгорукого, лишилась чувств и, как мертвая, охладела; прибежали два доктора; но Мария уже успела прийти в себя и просила у государыни извинения. «Ваше величество, позвольте ей с дороги отдохнуть, — сказала княгиня Меншикова, — и удалиться», на что императрица отвечала: «Да, да вы устали: и ей, и вам надобен покой; я вас более не удерживаю». «Я сейчас вернусь, ваше величество», — отвечала княгиня. Мария, поцеловав руку у государыни, обратилась к Долгорукому с томным пламенным взглядом, и с улыбкою тихо сказала: «Доброй ночи вам, князь». Потом она удалилась. Зеленую вуаль Долгорукой спрятал; на другой день написал письмо княгине Меншиковой; она прочла его с видом замешательства, прочла другой раз, в третий и прослезилась, потом дрожащею рукою подала его дочери и сказала: «Пусть простит мне отец твой; я хоть на этот раз хочу быть матерью, а не княгиней Меншиковой». Княгиня прочла его и, скрыв внутреннее волнение, спокойно сложила письмо, подала его обратно матери и, встав, хотела идти. «Я сейчас буду отвечать Долгорукому», — сказала княгиня. «Для того-то, мама, я и хотела вас оставить». «Но ты ничего мне не сказала», — возразила ей мать. «Долгорукие и Меншиковы непримиримые враги, а Федор и Мария друг друга любят, что ж я вам буду говорить?» «Но останешься ли ты довольна моим решением?» — «Решение это зависит только от Бога; вы знаете батюшку; решение же ваше будет для меня свято».
«Но если я только велю молчать?» «Тогда мы замолчим — и умрем с Федором!» — прибавила она унылым голосом.
В день святой Екатерины, 24 ноября, императрица произвела князя Василия Владимировича Долгорукого в генерал-лейтенанты, князя Ивана Григорьевича в генерал-майоры, капитана гвардии князя Николая Алексеевича в камер-юнкеры, а князя Алексея Алексеевича, за компанию за границу, в лейтенанты.
Князь Федор удалился от двора и от службы, вопреки советам родственников и настояния отца его, и жил одной мечтою о своей любви. Свет не понимал, как человек, будучи так обласкан государыней и имея столь сильные связи, — не пользуется ими. При дворе были Меншиковы, Долгорукие, Федора не было; напрасно взор Марии постоянно искал его, она сделалась скучна и задумчива.
Однажды княгиня до окончания придворного бала уехала с дочерьми, извиняясь государыне слабостию здоровья дочери своей Марии. Когда она села в карету, княгиня сказала: «Я охотно бы пожертвовала всеми милостями и всем имением, которое императрица пожаловала нам, если бы, вместо этого, Мария, она сделала тебя счастливой; но как мне ей доложить? Отец ваш тогда пожертвует мною; меня, пожалуй, постригут и я лишусь вас».
Приехав домой, княгиня сказала: «Ты, мой друг Саша, иди к себе, а мне с Мариею есть кой о чем поговорить». И, войдя в кабинет, она отворила дверь в боковую комнату, из которой вышел Федор Долгорукой и пал к ее ногам.
«Встаньте, князь; я давно в душе назвала вас сыном; доказательство тому то, что вы здесь, чего я не должна бы была делать, потому что, Бог знает, приведет ли судьба, при всем моем расположении к вам и любви моей дочери, назвать вас сыном». Чрез полчаса княгиня сказала Долгорукому: «Не требуйте более того, чего ни я, ни дочь моя не в силах исполнить, будьте довольны малым; может быть, судьба сжалится над обоими вами и даст вам с Мариею больше. Прощайте; скоро отец вернется; вы должны нас оставить». Долгорукой опять кинулся к ее коленам; она благословила его; Мария кинулась целовать мать свою; Долгорукой удалился.
1726 года, февраля 8 дня, императрица обратила внимание на долговременную службу князя Алексея Григорьевича Долгорукого и пожаловала его сенатором; того же дня, она учредила Верховный тайный совет.
13 февраля того же года, по проекту Меншикова, именным указом велено Синоду именоваться просто Святейшим без слова Правительствующий, а Сенату — Высоким, вместо Правительствующего.
Меншиков, заметя в государыне такое расположение к князю Василию Владимировичу, уговорил ее послать его главнокомандующим на Кавказ.
На прощальном обеде князя Василия Владимировича, Лукич стал жаловаться на сына, что он ничего не хочет делать и ищет значения в свете. «Батюшка, я не люблю двора», — отвечал князь Федор. «Тем лучше, молодой человек, — перебил Владимирович, — я назначаюсь на Кавказ; ты поедешь со мной». «Я не пойду, — отвечал князь Федор с твердостию, — что я не трус — это я доказал».
«Императрица велит тебе ехать». «Императрица может послать меня в Сибирь, а на Кавказ не пойду».
«Да что же у тебя за план, Федор?» «Мой план — помирить горностаев с бобром и взять себе куницу».
«Ого!...» Тогда Владимирович сказал: «Оставь его, Лукич; видишь, он затевает мир, он мечтает, он… не разуверить его».
Сенатор князь Алексей Григорьевич, 1727 г. 29 июля, получил орден Александра Невского. Федор Долгорукой, по воле княгини Меншиковой, более двух месяцев не видал Марии; он жил в деревне под Петербургом. Княжна Мария скучала и с нетерпением желала видеть друга князя Федора, графа Сапегу, чтоб узнать от него что-либо о князе Федоре.
В Петергофе был дан праздник при дворе; на нем были все знатные особы и посланники; весь сад был иллюминован.
Граф Сапега, ангажировав Марию, умел ловким образом после танца отделить ее от прочих и именем Федора уговорил ее скрыться в аллеях; когда они удалились от дворца, то он свистком подал сигнал, и вдруг 10 гайдуков, как будто из-под земли, явились перед ним. Сапега приказал им занять все ходы и выходы из этого места; один из молодых гайдуков кинулся в объятия Марии: это был — Федор Долгорукой. Вскоре к ним подошел Сапега и взял княжну за руку, потому что кто-то был недалеко от них; гайдуки, по его приказанию, следовали за ним поодаль; княжна с спутниками своими углубилась в чащу; гайдуки снова заняли свои места. И Мария опять была в объятиях Долгорукого.
Наконец, Сапега сказал: «Яхта стоит здесь близко, и в таком месте, что никто не знает; она от меня снабжена нужным числом матросов и припасами; чрез 20 минут ты и Мария будете за Кронштадтом, в открытом море, а до рассвета вы скроетесь из виду. Вас доставят в Данию, а оттуда вы проберетесь в Швейцарию. Ты в уединении и незаметен, но вы будете счастливы и далеки от здешних бурь. В этой карманной книжке векселя и паспорты для вас; не бойтесь: за вас все обдумано, все меры приняты. То, что я вам советую, есть единственное средство». Тут Сапега взял обоих за руки и привел к морю, где ожидала у берега лодка для перевоза их на яхту. Вдруг княжна остановилась. «Не медлите, княжна, — сказал Сапега, — будьте мужественны в решительную минуту, вас ожидает полнейшее счастье».
Княжна прижалась к Федору и сказала: «Я готова с тобой броситься в пропасть; но как могу я оставить маменьку?» — «Мария, — сказал Федор, — мне твое спокойствие дороже моего счастья».
«Благородное сердце, — сказал Сапега, — но вы, женщины, всегда будете женщинами!» И, с сими словами, выхватив из рук Федора трепещущую княжну, молча возвратился с нею во дворец. На другой день княжна писала к Долгорукому, между прочим, следующее:
«Когда я рассказала маменьке о вчерашнем случае, то она сказала нечто весьма похожее на ее согласие и прибавила: «Мария, он тебя любит более, чем ты».
В 1726 году, 5 сентября, государыня, согласно представлению Меншикова, послала отца князя Федора, князя Василия Лукича, послом в Стокгольм.
Удалив двух самых влиятельных Долгоруких из Петербурга, Меншиков стал еще сильнее и начал еще самовластнее распоряжаться казною, делая грубости герцогине Голштинской, которая от этого должна была удалиться.
В это время к Меншикову приехал друг его, Брукенталь; он принадлежал к редким людям. Еще в молодости подружился он с князем Меншиковым; тесная дружба их не прерывалась и тогда, когда Меншиков быстро возвысился на самую высокую степень знатности. Брукенталь всегда выхвалял счастье покойной частной жизни, над которой Меншиков смеялся. Меншиков с ним говаривал: «Брукенталь один меня любит, потому что сам не хочет возвыситься».
Не видя успеха в своих советах, Брукенталь удалился из России и постригся в монахи в Дании. Теперь, после долговременной разлуки, он приехал повидаться с своим другом.
Княгиня Меншикова и Мария прибегли к помощи Брукенталя и, рассказав ему все подробно, просили его содействия. Выслушав все, он сказал: «Я вижу, что я никого да никого так не любил, как люблю вас, княжна, и Федора Долгорукого; а потому берусь быть вашим ходатаем; хотя князь никогда не последует моему совету, если он противоречит его плану; но я вижу в этом случае его пользу». Брукенталь нашел князя одного, в положении самом задумчивом. «Ты считаешь себя счастливым, а между тем всегда в тревожном состоянии; так не лучше ли помириться тебе с врагами своими; например, начать с Долгоруких?» — «Не думаю, чтобы можно было помириться с Долгорукими. И я и они ищем славы». «Пусть так, ты и они ищете славы, так пользуйтесь вместе».
«Дочь твоя Мария любит одного Долгорукого, вы все были бы счастливы, если бы ты...» — «Дочь моя, Мария, любит Долгорукого! — прервал Меншиков, — которая именно?» «Сына князя Василия Лукича». «Да! от него Долгорукие очень много ожидают; да и поступок его был хорош: побед на Кавказе, сам молодец видный, лепечет на многих языках! Теперь понимаю, для чего он вдруг пропал, оставил Долгоруких и живет в уединении: он хочет явиться опять на сцену не иначе, как мужем Меншиковой! Это не дурно. Прекрасно: влюбленная дочка, мать, которая помогает ей, и усердный друг, который превращается из страшного; думают Бог знает куда завести отца.
«Вот, читай сокровенные тайны мои, цель моей жизни, родившаяся еще тогда, когда я отца восстановил против сына!» Он подал Брукенталю пачку бумаг. [1]
Примечание:
[1] Вероятно, речь идет о планах Меншикова, связанных с герцогством Курляндским и возможной поддержкой иностранных держав.
Брукенталь прочитал одну за другою бумаги, потом сказал: «Ты никогда не был великим и не будешь; тот, кто жертвует всем и всеми, тот, для которого ничего нет священного, для достижения своего мнимого величия, тот низкий человек».
«Ты безумен, Брукенталь! Государь умирает, кто же не будет делать, если можно сделать?»
«Послушай, Меншиков, ты все строишь да строишь, а не думаешь, крепки ли корни того дуба, на котором ты устраиваешь гнездо. Одна буря, один сильный порыв ветра — и все пропало.
Тебя ненавидят вельможи, ненавидит вся царская фамилия; ты делишься доходами с государством, пользуясь общественностью государства; брось свои неуместные планы; дочь твоя любит Долгорукого, отдай ее за него. Лучше, если ты так могуч, жени сына на царевне. Тогда Долгорукие будут тебя поддерживать». — «Нельзя, Брукенталь, я здесь уже начал у герцогов курляндских; ты читал все: Австрия и Польша обещались уступить земли, если они меня поддержат. Императрица тоже дала свое согласие».
Брукенталь всё передал княгине и Марии; вслед за ним вошел сам Меншиков, к которому, бросив взгляд на них, сказал: «Мария, я все знаю, и не хочу знать, только прошу оставить твои шалости, и, в противном случае, Долгорукой пропал, а с тобою, матушка, справлюсь. (Обращаясь к жене.) Ты, дочь Меншикова, готовься быть женою великого князя, а не князька из врагов».
«Батюшка, я буду повиноваться, только бы матушка и Долгорукой были вне всякой опасности; но берегитесь, батюшка, в противном случае я на все решусь!» — «Что мне до твоих замуров? была бы на тебе корона; но помни, что от твоего благоразумия зависит жизнь и счастье Долгорукого».
После этого княгиня Меншикова сама вошла в сношение с Сапегою, и с общего согласия сделан был план побега; убедили Марию, что это единственное средство.
Чтобы отклонить себя от подозрений, молодой граф Сапега уехал в Тверь, предварительно устроив все для побега.
План был следующий:
На берегу Невы, в саду у Меншикова стояла мраморная статуя «Умирающий боец», к которой вели расчищенные дорожки. Мария должна была прийти туда к калитке в назначенный час; позади калитки должны были ожидать крестьянские сани, с переодетым в крестьянина Федором Долгоруким и с крестьянским верхним платьем для Марии. Оттуда Федор поехал бы с нею за заставу, там они пересели бы в экипаж, и с билетами на имя поляков Грабовских проехали до Варшавы, а оттуда в Швейцарию.
Так как со стороны княгини и Марии нельзя было вперед назначить для побега удобного дня, то положено было с утра у известного окна вывесить черный платок в случае задержки, красный — в случае исполнения. Крестьянином оклик был: «Ну, моя!» Отзыв княжны: «великий». Мать сделалась нарочно больна и все время проводила с Брукенталем, который ничего не знал. Но напрасно три дня среди красный платок висел и княжна выходила осведомляться: ни крестьянина, никого не было видно. Напрасно кричала она: «великий!» Она только простудилась и занемогла. Тогда княгиня выздоровела. В это время приехал Сапега и сказал, что он ждал их в Новгороде и, не дождавшись, вернулся узнать, что случилось. Долгорукой вышел со двора в тот день, который назначен был к побегу, и пропал. Княгиня залилась слезами, а княжна упала в обморок. Когда первый момент испуга прошел, княжна спросила, где Долгорукой.
Сапега с матерью полагали, что, верно, Меншиков узнал про Долгорукого и посадил его в крепость, или «спустил»... Так тогда выражались, когда кто, по приказу Меншикова, пропадал без ведома и возврата.
На другой день княжна решилась прямо идти к отцу. Как только он вернулся из дворца, она вошла к нему с покойным видом и сказала: «Долгорукой арестован?» Меншиков пристально поглядел ей в глаза, но княжна не смутилась и продолжала: «Вы знаете, батюшка, на что я отважусь, если он за меня пострадает!»
«За тебя, Мария? Однако, видно, не должно шутить твоею страстью. Кажется, недели с две арестован какой-то молодой офицер. Не знаю, твой ли это рыцарь, но когда он выбрал тебя защитницей, то, конечно, должно быть твой. Но я все же, право, не знаю, в чем он провинился?» — «Ни в чем более, батюшка, как только в любви ко мне». «Но государыня за это не велела бы посадить его в крепость!» Меншиков позвонил.
Вошел адъютант.
«Чего вашей светлости угодно?»
«Ныне узнал я, — сказал Меншиков с видом суровым, — что сын посла Лукича, князь Федор Долгорукой, арестован на твоем дежурстве; для чего ты не рапортовал мне об этом?» «Рапорт лежит здесь на столе с того же дня», — отвечал адъютант, — «вероятно, ваша светлость его просмотрели».
«Быть может; но расскажи, что он напроказил?»
«Императрица, из рапорта Преображенского полка, считала князя Федора Долгорукого на Кавказе, состоящим при генерал-аншефе князе Долгоруком, а между прочим, на вопрос его сиятельству о нем, узнала, что князя Федора Васильевича там нет. Тогда императрица пригласила сенатора князя Алексея Григорьевича Долгорукого и от него узнала, что этот молодой князь не хочет ни служить, ни на Кавказ ехать, а живет праздно в деревне под Петербургом. Императрица сказала тогда: «Хочу у молодого упрямца заступить место отца», и послала привести Долгорукого из деревни, но там его не нашли; он сказывался больным, и человек его разыгрывал роль больного князя. Наконец князя нашли здесь, у Невы, живущего у дровосека с крестьянским билетом и в платье крестьянина». — «Так вот за что», — сказал Меншиков и, взглянув на дочь, прибавил: «Так это и в самом деле любовные шалости!» Княжна покраснела и вышла.
Государыня Екатерина I-я скончалась в 1727 г., 6 мая в 9 часов по полудни; по ее завещанию, великий князь Петр Алексеевич провозглашен императором Петром II, под опекою Меншикова, а княжна Мария — его невестою. 13-летнего императора Меншиков перевез на Васильевский остров в свой дом, себя ввел в родство с царскими особами, произвел себя в генералиссимусы. Закрыв присутствие верховного совета, он стал именем малолетнего императора почти самодержавно управлять государством.
Вслед за тем, в 1727 года, издан был манифест от имени Петра II, которым объявлялось о заговоре, коим умышляли нарушить волю покойной императрицы и воспрепятствовать браку императора с дочерью светлейшего князя Меншикова, за что сим манифестом Толстых и проч. велено сослать в Сибирь. Меншиков не пощадил даже дочери своей, которая ползала у ног его, прося себе и мужу помилования; в том же манифесте камер-юнкер гвардии поручик князь Иван Алексеевич Долгорукой объявлен в числе этих злоумышленников, за что ему манифестом назначена отставка от двора и перевод в армию ниже чином.
Но князь Иван, бывший неотлучно при императоре, показал его величеству печатный манифест. Тогда юный государь, не взирая на свои лета, попросил к себе Меншикова и твердо объявил: «Чтобы князя Ивана оставили; а если его тронут, или из полка выключат, то я уйду от тебя к сестре и твоей дочери не хочу», — прибавил император.
Вот истинная причина, по которой манифест этот относительно Долгорукого остался неисполненным.
Между тем князь Федор, за день до смерти императрицы, был с курьером отправлен на Кавказ прямо из крепости. Но, узнав о смерти государыни, он ушел с дороги в Петербург, и когда после обручения стали поздравлять невесту императора, княжну Марию Меншикову, то он в числе прочих подошел по установленной форме и, прикладываясь к руке, тихо сказал: «Вероломная!» Княжна упала в обморок.
Разумеется, никто не знал истинной причины того, исключая матери и отца ее, да Сапеги.
Когда княжна опомнилась, то Долгорукого уже не было. Но адъютант неосторожно доложил Меншикову, сидевшему рядом с дочерью, что Долгорукой арестован. Хотя разговор был шепотом, княжна все же расслышала следующие слова из ответа своего отца: «Хорошо, молчи! бойся смерти», и тотчас же поняла, в чем дело; а потому, когда император занялся лакомствами, а Меншиков сел подале играть в карты, княжна Мария, ускользнув из комнаты, пошла искать адъютанта и, найдя его одного в боковой комнате, сказала: «Вы арестовали Долгорукого?».
«Так вашему высочеству уже известно?» — сказал испуганный адъютант.
«Куда вы его отправили, в Кронштадт или на Кавказ?»
Еще более пораженный адъютант сказал, запинаясь: «Нет... ваше высочество... его светлость не приказал...»
«Молчать! — перебила его княжна, топнув ногою, — я вам приказываю говорить!»
«В Шлиссельбург, ваше высочество! Через 10 минут будьте готовы, я вас буду ждать у зеленого павильона в саду; смотрите, я на вас полагаюсь; бойтесь изменить вашей будущей императрице», и с сими словами Мария исчезла. Вбежав в кабинет отца, княжна написала следующую записку к Долгорукому: (подлинная записка находится в руках автора этой книги)[2].
«Успокойся, Федор! рука императора! а сердце, бедное сердце, вечно останется твоим!
Мария»
Через 10 минут она была у павильона; тройка и адъютант ждали ее.
«Вы исполняли приказание своего начальника, отца моего, теперь исполните приказание невесты вашего государя: догоните арестанта Долгорукого, передайте ему эту записку, и без письменного его руки ответа не смейте явиться обратно ко мне».
«Боюсь вашего родителя, ваше высочество».
«Меня ли не слушаете? — перебила его княжна строгим голосом, — а если б я приказала арестовать отца моего, то вы бы арестовали меня вместо него?»
«Могу ли приказание ваше объявить его светлости?»
«Коль скоро я получу через вас ответ на эту записку, то можете доложить самому императору». Тут адъютант поклонился и сказал:
«Приказание вашего высочества будет исполнено».
На другой день княжна получила ответ:
«Я спокоен и не сомневаюсь более; спокоен, если бы хотя теперь повели меня на эшафот.
Федор»
P. S. «Офицер спешит; прости!»
Меншиков узнал обо всем, но взыскать с кого бы ни было боялся и только адъютанта перевел в полк, впрочем с производством в следующий чин. Что же касается Долгорукого, то, чтобы дать вид законной меры его ареста, отдал по гвардии приказ, что князь Федор Долгорукой посажен в крепость за то, что он, вопреки высочайшей воле, самовольно вернулся с дороги. — 1727 года 21 июня отец его, князь Василий Лукич, возвратился в Петербург.
Считая себя достигшим своей цели — высшей власти, Меншиков перестал быть осторожным. Дом свой назвал он императорским дворцом и себя окружил ингерманландским полком. Между тем невеста императора, страдая страстию к Долгорукому, не только не гармонировала с императором, но и мало с ним занималась. — Сын Меншикова, нравившийся сначала царевне Елизавете Петровне, на брак с которою было уже тайное согласие первенствующего члена Синода, Феофана Прокоповича, но не имевший к ней ни малейшей склонности, вместо того чтобы заниматься ею, являлся только разыгрывать заученные роли. Все это был зародыш расшатывания сооруженного Меншиковым здания; чуть связи его ослабли, и оно само по себе должно было рушиться и подавить своего соорудителя. — Князь Иван Алексеевич спал всегда в одной спальне с императором; но, несмотря на это, если княжна Мария, или кто-либо из домашних Меншикова, спрашивали его, что государь делает, он всегда отвечал, низко поклонившись, что он бывает у его величества тогда только, когда его государь сам позовет, или по обязанности службы.
Меншиков откладывал коронование государя до брака, а Петр II, напротив, желал короноваться. Между тем переменила свой тон с невесткою императора, а Петр II охладел к ней с того дня, как Меншиков взял себе деньги, подаренные императором Елизавете Петровне. Наконец, запрещение допускать к императору народ окончательно вооружило всех против временщика.
В это время, в конце августа, сделался пожар на Неве. Магазины и несколько кораблей ночью загорелись. Долгорукие разбудили императора, и он первый раз явился среди народа, как бы молодой орел, пробовавший свои крылья. Государь был встречен с восторгом и громким ура! сам лично, с князем Иваном, кидался во все опасности, делал распоряжения и беспрестанно кричал: «Спасайте народ, а товар я не жалею, я за все заплачу».
Только к концу пожара прибыл удивленный Меншиков и стал было говорить: «Вашему величеству лучше бы отправиться». — «Ваша светлость, — перебил император, — будете мне отвечать, если мои повеления не будут в точности исполняться». С этого дня государь стал действовать самостоятельно и часто, не говоря ни слова Меншикову, ездил на охоту.
В начале сентября Меншиков, пробыв два дня в Ораниенбауме, возвратился 4 сентября в Петербург.
Император, бывший в это время на охоте, прислал следующий указ:
«1727 года сентября 6-го дня. Нашему верховному тайному совету.
Понеже мы намерены немедленно в С. Петербург возвратиться и по возвращении нашем стоять на летнем нашем дворе, того ради о том нашему верховному тайному совету через сие объявляем, чтобы оный наш летний дом немедленно к приезду нашему был изготовлен и от гвардии нашей к оному приставить караул пристойный, как мы о том изустно приказали нашему генерал-лейтенанту и майору от гвардии Семену Салтыкову. И понеже мы такожде всемилостивейше намерены, для лучшего отправления всех государственных дел и лучшей пользы верноподданных наших, сами в верховном нашем тайном совете присутствовать, и для того потребно дабы оный совет всегда отправлялся при боку нашем, того ради извольте в том же нашем летнем дворе занять одну палату, в которой бы по приезде нашем оный совет отправляем быть мог».
Не взирая на этот указ, ослаблявший власть его, князь Меншиков осмелился сам отдавать повеления и, вопреки совета Брукенталя, не перевез вещей императора в летний дворец. Вместо того чтобы покориться, он, надеясь на свой ингерманландский полк, удвоил у себя караул и послал по городу патрули от этого полка.
7-го сентября, очень рано утром, к Меншикову вбегает его адъютант и дрожащим голосом говорит: «Государь в летнем дворце, гвардия вся под ружьем; ей приказано ни от кого не принимать приказаний, кроме от государя и генерал-лейтенанта Салтыкова». Меншиков вскочил с кровати и, бегая по комнате, кричал: «Как! где? что такое?»
Затем все его семейство поднялось на ноги.
В 9 часов, без доклада вошел к нему с гордою миною гвардейский офицер и, поклонившись почтительно княжне Марии, обратился к Меншикову, сказал: «Ваша светлость, его величество приказали мне перевезти их вещи в летний дворец». — «От кого повеление?» — спросил с негодованием Меншиков. «От самого государя», — отвечал офицер гордо и сухо.
— «Государь малолетен и управлять сам еще не может; я вам в своем дворце распоряжаться не дам; я сам вышлю, что следует; прощайте, офицер». Потом Меншиков приказал вещи государя, его невесты и даже сына своего перевозить в летний дворец.
Друзья его (около 20 человек), не взявшие еще хорошенько в чем дело, но видя, что его штат перевозится тоже в летний дворец, собравшись к нему, уселись молча; адъютанты стояли рабочими, а Меншиков ходил взад и вперед.
Тут входит прежний офицер и объявляет, что государь не только его и его семейства вещи запрещает перевозить в летний дворец, но даже запрещает самому ему являться туда. Тогда только Меншиков понял опасность; он закрыл лицо руками, и когда открыл его, то уже ни гостей, ни адъютантов не было, остался только дежурный да Брукенталь, и вбежали жена и дочери. Меншиков в исступлении закричал: «Офицеров моего полка». Гвардейский офицер поклонился и поспешил удалиться.
Офицер этот каждый раз передавал виденное и слышанное прямо государю; тут не надо было никаких перетолкований и явно, что поступки князя Меншикова клонились к желанию прибегнуть к силе для удержания за собой власти. Едва к вечеру Брукенталь с Мариею и княгиней уговорили Меншикова снять караулы и распустить свой полк, отослав его с адъютантом к генерал-лейтенанту Салтыкову. — Сам же Брукенталь, боясь пострадать за Меншикова, поспешил скорее уехать из России.
Настало 8 сентября; дворец Меншикова обратился в пустой замок, все караулы сняты, ни одного экипажа у подъезда. В этот день издан следующий указ:
Нашему верховному Тайному совету.
«Понеже мы всемилостивейшее намерение взяли от сего времени сами в верховном тайном совете присутствовать, всем указам отправленным быть за подписанием собственные наши руки и верховного тайного совета, того ради повелели дабы никаких указов или писем о каких бы делах оные были, которые от князя Меншикова, или от кого б иного партикулярно писаны или отправлены будут, не слушать и по оным отнюдь не исполнять под опасением нашего гнева; и о сем публиковать всенародно во всем государстве и в войске.
Из Сената 1728 г. сентября 8 дня».
В этот же день, в 12 часов, во время семейного завтрака, вошел к князю Меншикову генерал-лейтенант Салтыков; семейство приняло его почтительно, но князь Меншиков даже не привстал. Салтыков объявил князю Меншикову, что ему запрещается вмешиваться в государственные дела и что пока не представит отчетов в следующих пунктах, изложенных в поданных бумагах, до тех пор считается под домашним арестом. «И вам советую, князь, — прибавил Салтыков, — перестать своевольствовать и дать отчет, и именем государя обещаю, что вам ничего худого не будет. А вам, княгиня, советую найти случай видеть государя, и уговорить вашего мужа быть покорным; да не худо бы было помириться с Долгорукими; князь Иван Алексеевич этому готов содействовать». «С Долгорукими! никогда!» — гневно закричал князь Меншиков.
Салтыков удалился.
В пунктах, переданных ему при бумаге, главное требовалось:
1) представить объяснение о доходах соляного сбора, которые Меншиков брал себе;
2) о манифесте, которым объявлялось о вымышленном заговоре и мнимом участии в нем князя Ивана Алексеевича Долгорукого; и
3) об аресте князя Федора Васильевича.
Княгиня, следуя совету Салтыкова, поехала во дворец, но ее не допустили. Она просила позвать князя Ивана Алексеевича, но он с императором был у обедни; тогда она подъехала к сенатору князю Алексею Григорьевичу; он очень ласково ее принял, сказал ей, что ему уже известна любовь Долгорукого к ее дочери, что Долгорукие готовы все сделать, что могут; что государь главное требует возвращения доходов с соляного сбора и покорности от ее мужа; советовал ей показаться к царевнам, а относительно арестованного князя Федора советовал написать извинительное письмо отцу его Лукичу, говоря, что этот один из всех Долгоруких идет против всякого мира.
Княгиня поехала к царевнам, но они ее приняли холодно и сказали, что как муж ее силой хотел действовать против брата их, то они не могут взяться ходатайствовать за него.
За тем вышел указ:
«Нашему тайному Совету.
Указали мы конторы соляного сбора ведать по прежнему Камер-коллегии, а денег того сбора ни на какие расходы без указа нашего верховного тайного совета не держать.
1727 года сентября 11 дня.
Петр II».
Так как Меншиков ни отчетов, ни ответа не давал, то снова прислан был генерал-лейтенант Салтыков объявить частное решение государя следующего содержания:
Князю Меншикову добровольно постричься в монахи, избрав монастырь вне С.-Петербурга и Москвы; возвратить все доходы, неправильно себе им присвоенные, и все те имения, которые он приобрел со дня смерти Петра I. Сыну и семейству его пользоваться остальным имением, и семь лет жить, до указа, безвыездно в Раненбурге, или им избранном имении.
Меншиков, прочитав это решение, взял перо и написал на нем: «Государь обязан мне короною, без моего старания она не была бы на главе его; уничтожая действия Екатерины I, уничтожают и себя».
После этого ему форменным указом велено выехать в дальние деревни и жить там до указа.
Лукич, видя в сыне сильного ходатая за Меншиковых, с радостию согласился на его просьбу отправить его путешественником в Швейцарию, думая, вероятно, тем излечить его любовь. Но Федор, с помощью Сапеги, с своим паспортом отправил за границу одного поляка, а сам достал билет, на имя купца Попова, и кинулся по следам Меншиковых.
Меншикову следовало немедленно и скромно выехать; но он собирался несколько дней. Это беспокоило государя и каждое утро и вечер он спрашивал: уехал ли Меншиков. Некоторые считали это со стороны Меншикова новым упрямством и явным ослушанием против воли царской. Салтыков же и Лукич этого боялись; они думали, что Меншиков затевает какие-нибудь замыслы, почему, по представлению Салтыкова, все это время у дворца были удвоены караулы; гвардия стояла ночью под ружьем; а все штаб-офицеры, и некоторые преданные Меншикову обер-офицеры бывшего его полка были арестованы.
Наконец Меншиков, в золотых каретах и имея около 100 подвод и экипажей, выехал при большом стечении народа; более часу пробирались сквозь толпу до заставы, среди возгласов негодования, громко изъявляемого многими. Было, однако, много и таких, которые, видя золотые кареты и думая, что Меншиков в силе, кричали: ура! Все это было донесено государю, а может быть, и перетолковано в дурную сторону, так что Петр II вскоре послал офицера с конвоем, чтобы догнать Меншиковых и, пересадив в повозки, отправить все семейство в Березов, оставя ему только самое необходимое; но как враги Меншикова были не из курляндских, то офицеру дана была самая снисходительная инструкция, так что в числе необходимых вещей у Меншикова остались все деньги и он, по приезде в Березов, живя на свободе, мог на свой счет выстроить там церковь. Следуя за Меншиковыми под именем купца Попова, Федор Долгорукой всячески облегчал им трудности путешествия. Несмотря на это, княгиня была неутешна, и дорогою от слез ослабела.
Кончив первую эпоху III периода падением князя Меншикова, — приступим к эпохе могущества Долгоруких, за тем — временам Бироновским и последующим.
Приступая ко второй эпохе III периода, мы считаем за нужное обратить предварительно внимание на то, в каких должностях и чинах застала эта эпоха Долгоруких. Князь Алексей Григорьевич, осужденный и названный бездарным покойным г. Фурманом, и который, по словам его, будто бы вовсе не за заслуги получал чины от Петра II, был, как мы видели выше, еще Петром I пожалован званием губернатора и президента главного магистрата, должностью почти соответствующею должности министра финансов, и в коей он состоял довольно долго, до смерти императора. От императрицы Екатерины I он получил звание сенатора, от временщика Меншикова — орден Александра Невского. Князь Василий Лукич, как видно из подписи его на приведенном выше манифесте, дослужился при Петре I до чина генерал-лейтенанта, а от Екатерины получил чин действительного тайного советника.
Князь Иван Григорьевич Петром же I произведен в генерал-майоры.
Князь Иван Алексеевич при Петре I получил чин поручика, а от Екатерины I — звание камер-юнкера.
Князь Николай Алексеевич тоже был камер-юнкером.
Князь Алексей Алексеевич был лейтенантом.
Князь Александр Григорьевич — флота капитаном.
Князь Сергей Григорьевич был послом в Варшаве.
Князь Василий Владимирович — генерал-аншефом.
Князь Михаил Владимирович — губернатором Сибири.
Все действия к свержению Меншикова приписывают Долгоруким, тогда как в свержении его принимали не меньшее участие и другие фамилии. Мы нарочно приведем здесь почти все уцелевшие указы Петра II, пусть обратят на них внимание и скажут нам: приносят ли они бесславие царствованию Петра II и что в них против Бога и пользы народа русского?
Верховный тайный совет состоял, по свержении Меншикова, из канцлера графа Головина, человека умного, но фальшивого, не любившего обнаруживать своего мнения и исподтишка старавшегося уничтожить то, на что публично, из какой-то уступчивости, изъявлял свое согласие.
Барона Остермана, человека ума государственного, но неукротимого, который из видов своей пользы на все решался, не имея ничего святого, когда надо было для достижения своей цели[1].
[1] Последнее качество - обнаруживает в Остермане высокий ум и замечательную энергию в характере. Чтоб достичь какой-бы ни было цели хорошей-ли, дурной - не следует останавливаться ни перед какими средстами: иначе не достижимо ничто.
Примечание: К.В,Д.
князя Дмитрия Михайловича Голицына, человека государственного, с новыми европейскими понятиями.
И, наконец, князя Василия Лукича Долгорукого, которого мы уже знаем.
Царский императорский дом состоял из:
Императора Петра II, бабки его величества, по падении Меншикова освобожденной из сурового заточения, вдовствующей царицы Евдокии Федоровны Лопухиной, которая выбрала себе в жительство Москву.
Царевны Натальи Алексеевны, главной покровительницы Остермана, имевшей более всех влияния на императора и сохранившей его до смерти своей, последовавшей в 1728 году.
Царевны Елизаветы Петровны, преданной тогда еще одной набожности, чем она очень наскучила императору, который поэтому с нею редко виделся.
Так как Меншиков самовольно присвоил себе право Адмиралтейств-коллегии (имевшей совет адмиралтейства) производить во флоте в чины до капитана и, сверх того, посылал за границу военные корабли для своих торговых оборотов, которыми, среди величия своего, еще при Петре I занимался, то 1727 г. 16 сентября [в тексте: сентября восьмидесятый указ] издан указ верховного тайного совета, коим возвращались права Адмиралтейств-коллегии производить до капитанского чина; а о высших чинах велено докладывать верховному тайному совету. Этим же указом запрещалось военные корабли посылать куда-либо без указа.
18 сентября 1727 г. дан был именной указ, состоявшийся в верховном тайном совете, о перемене старых денег, о запрещении чеканить гривенники и об отобрании у Меншикова 40 000 р. серебряными гривенниками, буде уже выданы ему по прежним указам; монетною конторою по прежнему управлять велено Московскому губернатору, действительному статскому советнику Алексею Плещееву, да статскому советнику Платону Мусину-Пушкину, да берг-коллегии советнику Василию Татищеву, а Алексея Волкова, исполнителя воли Меншикова, от этой конторы уволить.
Сентября того же числа дан другой именной указ, состоявшийся в верховном тайном совете, о скорейшем решении судебных дел и об учреждении в Ингерманландском уезде воеводского суда. Так как оказалось по исследованию, что все дворцовые доходы существовавших тогда в Лифляндии мыз и таможен Меншиков брал себе, то 19 сентября выдан указ верховного тайного совета, прямо от него, чтобы ведение таможенного сбора, пошлин с Лифляндской таможни и дохода с дворцовых мыз, по прежнему, подчинить камер-коллегии.
20 сентября в верховном тайном совете состоялся именной указ о непринятии боярских людей и крестьян по их желанию в солдаты, матросы и ни в какие другие службы, без воли их господ. В тот же день выданы были следующие указы верховного тайного совета:
О пошлинах с товаров, идущих из Астрахани в Хиву и Бухару.
О свободном дозволении отыскивать и обрабатывать руды.
О вольной продаже табаку.
О подаче прошений русскому купечеству в камер-коллегию, а иностранному на русских — в Магистрат.
27 сентября — о предосторожностях против повальной болезни в Астрахани.
28 сентября император, не присутствовавший в этот день в верховном тайном совете, велел, если будут бумаги для подписи, привести их после обеда к нему. Разбирая принесенные бумаги, он, взяв перо и не прочитав дела, а только заголовок: «Решение о приговоре к смертной казни убийцы Семена Иванова Стремешного», стал подписывать. Князь Иван Алексеевич, бывший при этом, схватил императора за руку; тот вскочил и закричал: «Больно, Ваня, ты дурачишься!» — «Я чаю тому, что ты, государь, стал подписывать, не читая дела: больше будет, когда головы снимать будут, а ты, государь, хочешь подписать, не читая!» — «Да этот доклад все подписали согласно». — «Да хотя бы родной твой отец подписал, а ты теперь — государь, и за каждый волос, напрасно и неправильно снятый с подданного, Богу ответ будешь!» Петр II расцеловал князя Ивана и, зачеркнув начатое, подписал: «В ссылку вместо смерти. Петр II».
«Ну так что ли?» — «Ну, это еще можно, — сказал князь Иван, прочитав, — но если ты, государь, всегда возьмешь за правило не читать, а смягчать не читая, то поднесут тебе меморию нарочно, кого не следует наказывать вовсе, а ты только смягчишь». — «Устал, Ваня!» — сказал государь: «в другой раз тебя послушаюсь».
Вот еще два указа:
29 сентября, верховного тайного совета, об отдаче казенной скатертной фабрики в аренду.
2 октября дан именной из верховного тайного совета:
«Указали мы должность полицмейстерской канцелярии и принадлежащие к тому указы рассмотреть Сенату немедленно, и ежели в чем происходят народные тягости и напрасные убытки, о том со мнением доносить в наш верховный тайный совет, не упуская времени, дабы тем не допустить до большего отягчения, а Московской полиции быть в дирекции Московского генерал-губернатора князя Ромодановского с товарищами, которым такожде должность полиции и указы немедленно рассмотреть против вышеописанного ж и со мнением доносить в наш же верховный тайный совет.
Петр II».
Вообще, недолгое царствование Петра II ознаменовалось многими благими реформами... Оно представляет из себя резкий контраст временам бироновским, когда народ русский страдал под игом корыстолюбивого временщика!..
12 октября, в день окончательного разграничения наших владений с Азией, причем границею с Китаем назначена река Амур, князя Алексея Григорьевича император пожаловал кавалером Андрея Первозванного.
3 февраля 1728 г. князя Алексея Григорьевича сделал членом верховного тайного совета, а 11 февраля князя Ивана Алексеевича — обер-камергером и андреевским кавалером.
10 февраля из верховного тайного совета обнародован указ: об освобождении отставных военных офицеров от обязанности ежегодно являться на смотр в военную коллегию.
Впоследствии Бироном были уничтожены все указы и манифесты Петра II, изданные с падения Меншикова по 26 февраля, и даже церемониал коронования, не только подлинный, но даже, где можно было, и перепечатанные. 25 февраля, в день коронования, император пожаловал князя Василия Владимировича генерал-фельдмаршалом, князя Ивана Алексеевича генерал-аншефом, князя Сергея Григорьевича назначил послом в Варшаву, князя Николая Алексеевича камергером, князя Алексея Алексеевича флота капитаном.
Все уцелевшие в полном собрании законов указы этой эпохи доказывают, что Россия не назад шла, а вперед! Например, следующие, 1728 года, указы верховного тайного совета: 28 мая, о заведении особого капитала за границею, с целью поддержать вексельный курс и увеличить чрез это сбыт российских товаров за границею.
31 мая (именной), об освобождении от пошлины и акциза с вывезенных из Франции на российском фрегате российскими купцами товаров, для поощрения (как сказано в указе) нового сего торга.
Июня третьего дня (именной), о штате инженерного корпуса и инженерной школы, которых при Петре I не было, кроме инженерной роты (основанной Петром I). В тот же день дан указ: о посылке в Курскую губернию для отыскивания руд.
Июня 9 дня (именной), о назначении пенсий (которых до тех пор не давали) вдовам умерших иностранцев в российской службе.
10 июня прибыл с Кавказа генерал-фельдмаршал князь Василий Владимирович, вызванный императором ко двору, в Москву.
14 июня заключен генеральный контракт Китая с Россиею.
Кроме того, были указы от 15 августа, 31 сентября и 12 февраля 1729 г. Относительно последнего указа, — мы считаем нелишним заметить, что отобрание вотчин от монастырей, в царствование Екатерины II и императора Николая, — большая ошибка.
Все монастырские крестьяне были богаты, а перешедшие в казну, сделались бедны. Это иначе и не могло быть: монастырь был сам хозяин своего добра, а приказные люди — иначе. Из истории видно, что монастыри в голодные годы кормили губернии, или, вернее, не они, а крестьяне их. По отобрании же от монастырей крестьяне не только не могли других кормить, но и сами не раз одолжались казне; земли же, где были за ними [в тексте: занимана] (ибо все монастырские крестьяне были налицо), опустели. Лавра Почаевская получала с крестьян 25 т. руб. сер. в год; а когда их отобрали, то министерство государственных имуществ несколько раз с этих же крестьян трети не в силах было получить, и лавра задолжала, и крестьяне обеднели.
11 марта дан указ о сбережении лесов.
Апреля 6 князь Михайло Владимирович Долгорукой пожалован действительным тайным советником и членом верховного тайного совета. Из этого видно, что он по службе был младше князя Алексея Григорьевича и только в апреле 1729 г. стал участвовать в верховном тайном совете.
Мая 5 указ (именной), воспрещающий строго допускать всякому и какую бы ни было монополию по лесной части.
Мая 12, положение верховного тайного совета об улучшении содержания колодников, объявленное действительным тайным советником Новосильцевым.
Мая 16, издан верховным тайным советом устав вексельный, на немецком и русском языках.
24 июня (именной), коим дозволено русским природным купцам строить корабли без платежа пошлины.
25 июня (именной), о невзимании подушных с крестьян.
20 сентября 1729 г. заключен очень выгодный трактат с Персиею, а в октябре высочайше утвержден доклад верховного тайного совета об учреждении комиссии для улучшения положения армии.
Любя охоту, государь посещал дачи села Горенки, и иногда заезжал и к самому князю Алексею Григорьевичу, при чем обратил внимание на красоту его дочери, княжны Екатерины Алексеевны, которая была неравнодушна к секретарю австрийского посольства, графу Милезимо. В нее же страстно был влюблен князь Юрий Юрьевич, Долгорукой же (другой линии), бывший впоследствии супругом сестры ее. Княжна же ненавидела его. С 8 сентября государь, прожив в селе у князя 9 недель, вошел к нему в одно утро и объявил ему о своей любви к его дочери. Князь сейчас же хотел представить его величеству дочь свою, но государь остановил его и сам пошел прямо к княжне (из записок князя Алексея Алексеевича, третьего брата ее) и, найдя ее в саду, признался ей в любви и объявил ей, что хочет на ней жениться. «Ваше величество, — отвечала княжна, — сколько бы не была велика честь мне, вами, государь, делаемая, но никогда не решусь для возвышения рода своего нарушить долг верноподданного. Всякая, на моем месте, пала бы к ногам вашего величества с благодарностью, но я думаю, что та, которую удостаивает государь трона своего, должна крепко подумать наперед, может ли она сделать своего государя счастливым».
Государь уверял ее, что это самое делает ее достойною трона; но она выпросила позволение подумать до 1 ноября.
Вся родня опрокинулась на княжну: мать, отец, а более всех князь Василий Лукич.
Не смотря на это, она после 1 ноября опять выпросила у императора позволение подумать, и только 9 ноября дала свое согласие.
Между тем из тех же записок князя Алексея Алексеевича приведем ее разговор 7 ноября с генералом Салтыковым. «Неужели вы откажете императору, между тем есть человек, этой жертвы ожидающий?» «Жертвы! — прервала княжна, — да кто ж ее от меня может требовать? Кажется, я себя никогда так не вела, чтобы кто-нибудь мог от меня требовать жертвы? Если кто и замечал, что я неравнодушна была к некоторым, то в этом могли и ошибиться, и почему доселе моей руки не искали?» «Не решались... думали, — отвечал Салтыков, — а теперь ожидают». «Слишком много чести, чтоб русская княжна пожертвовала для того, который не решался и думал, т. е., как немец, не любил, а рассчитывал. Этакого человека я любить не могу и это самое меня заставляет решиться на то, на что бы я не решилась».
19 ноября объявлено публично о предстоящем браке императора с княжною Екатериною Алексеевною Долгорукой; ей дан титул ее высочества, отцу ее, братьям и князю Василию Владимировичу пожалован титул светлости; князь Иван Григорьевич пожалован в тайные советники; князья Александр Григорьевич и Алексей Алексеевич — в контр-адмиралы.
Именным указом Святейшему Синоду велено на ектениях поминать: «благочестивейшего самодержавнейшего великого государя императора Петра Алексеевича, и невесту его, благоверную государыню княжну Екатерину Алексеевну, бабку его, благоверную государыню царицу Евдокию Федоровну» и проч.
Накануне обручения Петра II с Екатериною Долгорукой, на вечере (до прихода императора), князь Василий Владимирович, подойдя к княжне Екатерине Алексеевне, сказал: «Княжна! ваше высочество, и так вы скоро будете нашею повелительницею... Пусть говорят наши родственники, что хотят, но вы никогда не забывайте, как много перемен даже и один час сделать может! Наслаждайтесь скромно своим счастием и помните, что с завтрашнего дня вы не принадлежите больше нашей фамилии. Племянники государя будут ваши родственники, а не мы, которые вашу фамилию носим. И так, — прибавил он, — вспомните о той, которая невинно страдает». «Понимаю вас, дядюшка, — сказала княжна, — я с вами согласна и предала себя воле Божией и моему государю; насчет же княжны Меншиковой я уже просила, и государь дал слово, что день брака моего будет днем ее возвращения».
30 ноября совершилось обручение. Вместо описания его представляем подлинное объявление о нем в современных ведомостях, отысканное князем Петром Долгоруким.
1729 г. № 79 С. Петербургских ведомостей. «Москва, 1 декабря. Вчерашнего дня, то есть в праздник святого Андрея Первозванного, заступника Российского Государства, отправлялось публично торжествование Высочайшего обручения Его Императорского Величества, Всемилостивейшего Государя нашего с Ея Императорским Высочеством Принцессою Екатериною Алексеевною, Его Снятельства князя Алексея Григорьевича Долгорукого, Его Императорского Величества действительного тайного статского министра, такожде и гофмейстера ордена Святого Андрея Первозванного и протчая, дщерью Принцессою, в Императорском летнем доме, при присутствии Ея Величества вдовствующей царицы, принцесс Императорской фамилии, такожде и всех протчих как здешних, так и иностранных высоких знатных особ мужского и женского пола, зело преславно, и при выпалении из валов трех раз».
СУПЛЕМЕНТ
Примечание: суплемент, здесь - приложение, дополнение.
(в Воскресенье 14 Декабря 1729 г.)
РЕЛЯЦИЯ
«О высоком Его Императорского Величества обручении, которым образом оное 30 Ноября сего 1729 года в Москве счастливо совершилось».
«Как Его Императорское Величество Всемилостивейший наш Государь всемилостивейше соблаговолить соизволить к выcочайше восприятому своему намерению к настоящему Его Величества сочетанию законного брака, с Ея Высочеством Принцессою Его Светлости князя Алексея Григорьевича Долгорукого, Его Императорского Величества действительного тайного статского министра, гофмейстера и кавалера ордена Святого Апостола Андрея Первозванного, среднею дочерью Екатериною Алексеевною, через действительного тайного статского министра, государственного вице-канцлера, обер-гофмейстера и кавалера ордена Святого Апостола Андрея Первозванного его превосходительства господина барона фон Остермана во всевысочайше к тому нарочно призванном Верховном Тайном Совете, 19 дня Ноября, о чем объявить повелели, такожде 21 дня того же месяца всем здесь обретающимся иностранным министрам через обер-церемониймейстера и объявлено, и оным такожде к пожеланной ради отдания Его Величеству поздравительных комплементов аудиенции 24 день назначен был, то введены оные министры в назначенное время не токмо к Его Императорскому Величеству, но такожде по их возжеланию к Ея Высочеству Принцессе Невесте до аудиенции ради поздравления Ея Высочества такожде, как настоящим сочетанием законного брака, так и днем тезоименитства, понеже оное Ея Высочества тезоименитство в день же праздника Святыя Великомученицы Екатерины в Головинских палатах торжествовано, в которых Ея Высочество ныне жить изволит, которые потом такожде к вечеру на ассамблею и бал званы, и при том в преизрядном убранстве явились.
Но понеже 30 день Ноября, то есть день праздника Святого Апостола Андрея Первозванного, к торжествованию публичного Его Императорского Величества обручения назначен, и за день до того к сему торжествованию от Императорского гофмаршала господина Шепелева Ея Величество вдовствующая Государыня Царица, Его Императорского Величества бабка, Их Высочества: Царевна Елизавета Петровна, Герцогиня Мекленбургская Екатерина Иоанновна, и Царевна Параскева Иоанновна, Ея Высококняжеская Светлость Принцесса Мекленбургская, от некоторого из Императорских камер-юнкеров, а принцессы Долгоруковой фамилии и ближние высокие свойственники с отцовой и материей стороны, ради провождения Ея Высочества Принцессу-Невесту из Головинских палат во дворец от их собственного шталмейстера, такожде и все знатные особы, как здешние, так и иностранные мужского и женского пола, в 3 часу по полудни обыкновенным образом званы были, то того ж дня дамы в апартаменты, по правую сторону большого зала, а кавалерам показаны были передние палаты, пред апартаментом Его Императорского Величества.
Назначенная к сему торжествованию большая зала в доме Его Императорского Величества была следующим образом убрана. Посреди оной залы постлан был великий персидский шелковый ковер, на которого верхнем конце золотою парчею покрытый стол поставлен был, а на оном стояло блюдо, на котором святой крест с двумя золотыми тарелками лежали, а на оных над обручательными перстнями благословенная молитва прочтена быть имела. Пред сим столом и над оным ковром держали 6 генерал-майоров на серебряных шестиках прозрачный из серебряной парчи золотом богато вышитой балдахин, под которым Его Императорского Величества обручение отправляться имело. генерал-майоры, помянутый балдахин держащие, были следующие: князь Барятинский, фон Венденгер, Глебов, Измайлов, Кейт и обер-комендант Московский Еропкин. По правую сторону постлан был такожде долгий шелковый ковер, на котором Его Императорского Величества кресло стояло, а в прочем ни какой другой стул на оном поставлен не был, по левую сторону постлан был такой же ковер, на котором два зеленым золотым позументом украшенные кресла рядом, и еще 4 такие же стула, но однакож мало уступя, поставлены были. Первые два кресла были поставлены Ея Величеству Государыне вдовствующей Царице, Его Императорского Величества бабке, и Ея Императорскому Высочеству Принцессе, Его Императорского Величества невесте; а другие 4 стула поставлены были Их Высочествам Царевне Елизавете Петровне, Герцогине Мекленбургской, Царевне Параскеве Иоанновне, и Ея Высококняжеской Светлости Принцессе Мекленбургской. За сими стульями поставлено было несколько других стульев Ея Высочества Государыни Невесты матери, Ея Высочества сестре и прочим Ея Высочества свойственницам, их Светлостям Принцессам, такожде и прочим дамам.
И как почти все при дворе собралися, поехал Его Императорского Величества обер-камергер, Ея Высочества Государыни Невесты брат, Его Светлость, яко к сему торжествованию Его Императорского Величества высокоучрежденный главный комиссар, с Его Императорского Величества камергерами, во многих Императорских каретах, и с многими Его Императорского Величества служителями, в Головинские палаты, где их Светлости Принцессы Долгоруких фамилии собралися, ради провождения Ея Высочества Государыни Невесты к настоящему торжествованию.
По прибытии туда Его Светлости господина обер-камергера, изволил Его Светлость из кареты вытти; потом пошел Его Светлость вверх и объявил причину того, чего ради Его Светлость туда прислан, просил Ея Высочество Принцессу, чтобы Ея Высочество с ним ехать изволила, и повел Ея Высочество к карете и посадил ее в оную; после того пошел Его Светлость к своей карете, а потом отправилось шествие следующим образом:
-
Две Императорские кареты, в 6 лошадей заложенные, в которых камергеры сидели.
-
Императорская карета Его Светлости обер-камергера, в 6 лошадей заложенная, в которой Его Светлость один сидел.
-
Четыре Императорские скорохода.
-
Два придворные фурьера верхами.
-
Императорский шталмейстер Кошелев [* В тексте: «Кошенев». *] один верхом.
-
Ея Высочества гренадерская гвардия верхами.
-
Четыре Императорские почтальона.
-
Карета 6 лошадьми запряженная, в которой Ея Императорское Высочество, а напротив Ея Высочества Ея Светлость Государыня мать и сестра Ея Высочества сидеть изволили. Наперед оной кареты стояли четыре Императорские пажа, назади ехал камер-паж, а при карете шли 6 Императорских гайдуков и лакеи, все в преизрядной ливрее.
-
За оною каретою следовали другие придворные кареты с принцессами от Долгоруковой фамилии, так что ближние свойственницы первыми были.
-
Дамы Ея Высочества, до гофштата Ея Высочества принадлежащие.
-
А напоследок порожние кареты.
Сие шествие отправлялось через Салтыков мост, по большой улице Немецкой слободы ко Двору.
Как Ея Высочество с следующей при сем свитою ко Двору приблизиться изволила, пошли гофмаршал и обер-церемониймейстер, оба с своими штатами при провождении Императорских придворных кавалеров, в апартамент дамам назначенный, и просили Ея Высочество вдовствующую Государыню Царицу, Их Высочеств Принцесс Императорской фамилии и прочих дам, дабы оные в залу к обручению назначенную итти изволили, и как сие учинилось, и оные в оной зале на свои места сесть изволили, пошли оные такою же церемониею по большой лестнице вниз, ради встречения и введения Ея Высочества Невесты вверх.
Его Светлость господин обер-камергер вывел Ея Высочество из кареты и вел Ея за руку вверх, которой караул ружьем честь отдал, но без барабанного боя.
Как скоро Ея Высочество в залу вступить изволила, начали на преизрядной музыке играть, во время которого играния Ея Высочество Государыня Невеста на свое место сесть изволила, а между тем обер-камергер, камергеры и придворные кавалеры при предвождении гофмаршала и обер-церемониймейстера в ту палату, где Императорское Величество быть изволил, пошли ради приведения Его Величества также в залу, ко обручению Его Величества назначенную. Его Императорское Величество провождали их Светлости: князь Алексей Григорьевич Долгорукой, обер-камергер, генерал-фельдмаршал князь Долгорукой и другие знатные из оной фамилии, такожде и их превосходительства государственный канцлер и вице-канцлер с прочими знатными особами. Его Величество изволил в залу при игрании на трубах и битии на литаврах вступить.
Как Его Величество в оную залу вступить и к своему месту притить изволил, перестали на музыке играть, и церемония началась следующим образом отправляться:
Его Светлость господин обер-камергер вел Ея Высочество Государыню Невесту, потом изволил Его Императорское Величество по правую сторону Ея Высочества под балдахином стать, а при Его Величестве присутствовал Его Императорского Величества обер-гофмейстер, его превосходительство господин барон фон Остерман. Потом сей церемонией отправляющий архиепископ Новгородский, по прочтении молитвы, к тому пришел, на каждую златую тарелку перстни обручающихся как Его Императорского Величества, так и Ея Высочества Государыни Невесты положил, паки за стол пошел, над помянутыми перстнями по обыкновению греческой церкви благословенную молитву читал, паки пред стол вышел, переменившись перстни подал, а потом еще стихи пели и некоторые молитвы читали. После того изволили Его Императорское Величество из-под балдахина на свое Высочайшее место, а Ея Высочество Государыня Невеста на свое же место паки пойти и публичного поздравления при игрании на трубах и битии на литаврах, також при выпалении трех раз из пушек с валов ожидали.
Потом изволил Его Императорское Величество Ея Высочество Государыню Невесту за руку взять, в свою палату при провождении Ея Величества Государыни Царицы своей бабки, Их Высочеств Принцесс от Императорской фамилии и Ея Высочества высоких свойственниц вести, откуда к сожжению фейерверка сигнал дан и оный фейерверк зажжен, в замен чего оного во многих тысячах ламп разных цветов преизрядно горели.
Потом фейерверк начат был в большой зале, при котором и Ея Величество Государыня Царица ради показания своего искренне-сердечного обрадования такожде присутствовать изволила, а между тем при разных столах некоторые по соизволению кушали, некоторые же игрою забавлялися.
По окончании оного бала, который не так долго, как в протчем бывает, продолжался, отвезена Ея Высочество с большим штатом, как Ея Высочество привезена; а именно в карете 8 лошадьми заложенной с 6 вершниками, 5 пажами, 8 гайдуками, 8 кавалергардами верхами; а при Ея Высочестве никто в карете не сел. При проезде Ея Высочества мимо замкового караула били в барабан, а назад изволила Ея Высочество с прежнею свитою ехать, чем сей весьма приятный вечер счастливо препровожден».
В день святой Екатерины Петр II возложил на княжну орден святой Екатерины 1 степени большого креста, осыпанный бриллиантами.
Когда князь Василий Владимирович возвращался с обручения домой, то его догнал верховой, подал ему конверт и скрылся.
Дома князь распечатал его и нашел записку следующего содержания:
«Ваша Светлость!
Две державы, недовольные союзом с Долгорукими, ассигновали миллион рублей, жертвою могут быть и оба. Остерегите князя Ивана... насчет императора для счастья той, для которой я нарушил долг свой. Всякие принятые открыто предосторожности породят предосторожности и скрытые средства с другой стороны».
Письмо было написано женской рукой и без подписи.
Князь Василий Владимирович долго вертел письмо в руках, не зная, что предпринять.
Деньги — всегда деньги; не даром нам поет Пушкинская сказка:
«Все куплю, сказало злато!...»
На другой день он говорил: «Ты можешь помнить меня, но какие я принял меры — неизвестно; только в записках князя Алексея Алексеевича видно, что он после смерти императора припомнил конец разговора, прежде ему непонятного. Вот как всё было:
Когда на третий день после смерти императора князь Александр Алексеевич вернулся из-за рощи и узнал, что у них князь Василий Владимирович, то пошел туда, где были отец его, князь Василий Владимирович, и князь Иван.
Когда князь Александр Алексеевич входил, брат его говорил: «Напрасно вы с батюшкой вашим...» — «То-то, Ваня, — отвечал князь Василий Владимирович, — не надо бы тебе до брака сестры заводить невесть куда съезды! а орла прогневил». «Да я никогда не отлучался, — отвечал на это князь Иван, — без того, чтобы Остермана не было». — «Захотел ты на кого положиться! он и плакал и рыдал, а теперь притворился хворым, всё из-под подвох».
18 января получено было согласие шведского двора на брак княжны Елены Долгорукой, сестры невесты государя, с шведским принцем.
Свадьба императора назначена была 19 января 1730 года.
Алексею Григорьевичу пожаловано 20 тысяч дворов крестьян.
20 декабря выдан именной указ верховного тайного совета об увольнении в отпуск ежегодно 1/3 служащих дворян, имеющих крестьян, для домашнего хозяйства и исправления нужд. Этот указ произвел расстройство большей части имений, ибо с Петра I все должны были служить без отлучек почти, а между тем управляли имения приказчики и разоряли их без господского надзора.
Между тем при дворе был праздник за праздником.
25 декабря было обручение князя Ивана Алексеевича с дочерью покойного генерал-фельдмаршала Шереметева, Натальей Борисовной, в присутствии императора и всей императорской фамилии, иностранных министров; по высочайшему повелению, обручение совершал епископ с двумя архимандритами; перстень князя Ивана Алексеевича стоил 12 тысяч руб. серебром, а перстень его невесты — 6 тысяч руб. серебром.
5 января 1730 г. князя Ивана государь назначил начальником лейб-гвардии Преображенского и Семеновского полков, пожаловав его в майоры гвардии. В день Крещения, 6 января, князь Иван первый раз командовал гвардией, выстроенной на льду. В 4 часа государь прибыл с невестою в санях, стоя за нею на запятках; их сопровождали свита и кавалергарды.
В тот же день вечером император пожаловался на головную боль; на другой день открылась у него оспа, а 17 января всякая надежда на выздоровление исчезла...
Предание говорит, что Петр II подписал завещание, в коем оставлял престол невесте своей. 19 января, в день, назначенный для брака его, юный монарх, во 2 часу пополуночи, скончался, к горести всех, на руках князя Ивана и Остермана.
Потеряв друга и благодетеля своего, князь Иван, убитый горестию, отправился домой почти в беспамятстве. Дворец наполнен был сановниками, которым князь Василий Лукич с князем Василием Владимировичем и князем Головиным объявили плачевную весть, назначив съезд ко двору чинов не ранее 9 часов утра.
Между тем собрался верховный тайный совет, исключая Остермана, который не явился.
Когда заняли места по старшинству, в следующем порядке:
Канцлер граф Головин, князь Дмитрий Михайлович Голицын; князь Василий Лукич Долгорукой, князь Алексей Григорьевич Долгорукой — то, по предложению князя Василия Лукича, с общего согласия, пригласили двух генерал-фельдмаршалов для совместного присутствия: князя Василия Владимировича и князя Михаила Михайловича Голицына. Когда те вошли, Головин сказал, что хотя Голицын старше Долгорукого по службе, но Долгорукой, как подполковник Преображенского полка, старше подполковника Семеновского полка.
На это Долгорукой сказал, что теперь не время спорить о старшинстве, и уступил место Голицыну, который хотел сесть первым после Головина, чему все члены воспротивились, напомня ему, что он не член совета, а только приглашенный советом.
... Когда канцлер спросил, кого возвести на престол, то князь Алексей Григорьевич Долгорукой встал и предъявил завещание (так гласит предание), подписанное Петром II в пользу невесты государя. Тогда князь Дмитрий Михайлович Голицын стал оспаривать подлинность завещания; Долгорукой, в доказательство его подлинности, приводил свидетелей: Остермана, духовника, князя Василия Лукича и проч., до 10 человек присутствовавших при подписании, в том числе и доктора...
Князь Василий Лукич привстал и сказал: «Это уже слишком дерзко — оспаривать то, что в наших глазах случилось; можно представить всех свидетелей, да и руку императора мы знаем».
... Тогда князь Михайло Михайлович Голицын сказал: «Что рука императора, — в том спорить нечего; но завещание тогда бы действовало, когда бы княжна была коронована; а обручение не есть венчание на царство», и что он весь свой Семеновский полк в штыки подымет.
Тогда князь Василий Владимирович привстал, просил остановить спор и сказал: «Никогда Долгорукие не допустят междоусобной брани между народом русским, ради своего возвеличения».
«Из сего князь Алексей Григорьевич положил завещание в карман».
Головин повторил: «Кого возвести на престол?»
Князь Алексей Григорьевич сказал: «Так исполнить завещание Екатерины I».
На что князь Василий Владимирович сказал: «Надо нам ехать за море, когда у нас царица Евдокия Федоровна здравствует».
Князь Дмитрий Михайлович сказал: «Вот уж хотите монахиню возвести на престол».
Тогда князь Василий Лукич, позабыв, что время и лета изменяют человека, и вспомнив только минувшую благосклонность, некогда оказанную ему в Митаве, предложил избрать вдовствующую герцогиню курляндскую, говоря, что по отце, царе Иоанне, старшем брате Петра I, ей следует; если оспаривать духовную, так оспаривать и все, и выбрать по старшинству.
Тут князь Алексей Григорьевич сказал: «А Бирон нас всех и Россию разорит и погубит».
Князь Дмитрий Михайлович сказал: «Надо ограничить власть царскую». — «Да», — прибавил князь Василий Лукич, — «и Бирона в Россию не впускать».
Граф Головин сказал: «Этого у нас нельзя».
Князь Василий Владимирович: «Как это можно!»
Князь Михайло Владимирович: «Сегодня вы его попустите, а завтра он пройдет; а вы по дорожке пойдете, выбирать так выбирать без условий».
Князь Михайло Михайлович: «Мы выбираем, мы и можем при выборе делать и должны условия».
Граф Головин: «Не пригласить ли Прокоповича?»
Князь Дмитрий Михайлович: «Вот еще! к чему он нам!»
Князь Алексей Григорьевич сказал: «Ограничивать Анну Иоанновну нельзя; она все уничтожит, но она имеет право себя считать не по выбору императрицы, а по праву старшинства отца своего. В таком случае одно средство: выбрать царицу Евдокию; она подпишет условия, она набожна, не уничтожит, а после нее, согласно духовному завещанию Екатерины I, выписать принца, малолетнего герцога Голштинского, царствовавшего потом под именем Петра III, крестить и воспитать его здесь, а когда умрет царица, то правление достанется ему же, ограниченное».
Князь Дмитрий Михайлович сказал: «Скорее согласится с князем Лукичем!»
Князь Дмитрий Михайлович сказал: «Вдовствующая герцогиня, по дальнему расстоянию от столицы, скорей подпишет условия». После долгих споров и прений верховный тайный совет положил:
I. Учредить правление монархическое, ограниченное следующей хартией:
-
Управлять государством с согласия Верховного Тайного Совета, в коем царствующей особе председательствовать и все дела решать по большинству голосов.
-
Без согласия этого совета не объявлять войны, не заключать мира.
-
Без совета не налагать податей.
-
Не раздавать государственных должностей без совета.
-
Не казнить дворян без определения совета.
-
Не отписывать частных имений в казну и казенных не раздавать частным людям без совета.
-
Не вступать в брак без согласия совета.
-
Не назначать себе преемников без совета.
II. Предложить вдовствующей герцогине курляндской взойти на престол, буде она согласна подписать и принять эту хартию Верховного Тайного Совета.
Это постановление послано было, с князем Васильем Лукичем, на дом для подписания Остерману; но тот отказался читать, будто по болезни глаз, а когда Лукич прочел ему, то тот вдруг застонал, жалуясь на подагрическую ложную боль рук, и не подписал.
В 9 часов собралось духовенство, Сенат и генералитет во дворец.
Следовало бы Совету объявить свое постановление и до получения согласия Анны Иоанновны учредить временное правление.
Но Совет поступил иначе, отчего и пал. Он просто послал канцлера Головина объявить об избрании на всероссийский престол Анны Иоанновны; а между тем преосвященному приказано было до получения от нее ответа на ектениях поминать о здравии усопшего императора, тогда как вся Москва знала о его кончине. Это породило толки, волнение, преувеличенные слухи, как это обыкновенно бывает в таких случаях.
В этот же день из Москвы в Митаву отправились депутаты: от Совета — князь Василий Лукич; от Сената (надо заметить, от имени Сената, тогда как он в суждениях не участвовал) — князь Михайло Михайлович Голицын и от дворянства (которое тоже не могло посылать; посылал Совет) — генерал-майор Михайло Иванович Леонтьев.
Это ложное посольство решительно имело вид заговора. Если Совет решился выбрать сам собой, без приглашения духовенства, Сената и дворянства, то ему следовало и посылать только от себя, а это посольство явно обнаруживало то, что Совет сам сознавал: что он без Сената и дворянства не имел права сделать выбора.
Составились две партии: одна партия хотела восстановить самодержавие; ею руководил Остерман, и тайно держался канцлер Головин, для чего зять его, Ягужинский, послал к Анне Иоанновне своего адъютанта Сумарокова сказать, чтобы она непременно согласилась на все условия; что стоит только ей приехать, так всё будет готово к восстановлению самодержавия; за что он чуть-чуть не потерял головы на плахе, ибо члены Верховного тайного совета узнали об этом.
Примечание: Имеется в виду Павел Иванович Ягужинский, генерал-прокурор Сената, который тайно предупредил Анну Иоанновну о возможности отмены «кондиций».
Другая партия, предводимая князем Кантемиром, хотела, чтобы хартия была пересмотрена депутатами, с каждой фамилии по два лица; — и в то время, как получено было Советом согласие Анны Иоанновны, князь Кантемир лично явился и подал Верховному тайному совету очень дельную просьбу о допущении пересмотра хартии особому комитету, по два лица из каждой фамилии.
Князь Алексей Григорьевич боялся, что во время пересмотра хартии явится Бирон; а Головин, имея в виду восстановить самодержавие, склонил товарищей отказать Кантемиру в просьбе, объявляя, что как согласие уже получено, то без императрицы сделать этого нельзя, и с просьбой о пересмотре хартии надо обратиться к ней самой.
В это самое время князь Алексей Григорьевич получил за себя и сына, пожалованные им единовременно по 20 т. руб. сер. указом еще 1729 г. 24 ноября. Этого не следовало бы делать: хотя ему деньги эти и пожалованы были, но он, как член Совета, знал, что государь умер, а от новой императрицы не было еще согласия, и потому брать их не надо было; тем более что и князь Иван этого не хотел.
В это время Анна Иоанновна прибыла в село Всесвятское (10 февраля), где ей члены Верховного тайного совета и генералитет представились. При этом она сказала князю Ивану Алексеевичу: «Вы — любимец покойного императора, очень рада вас видеть, но извините: я вас и вашего фельдмаршала оставлю при себе, а вместо вас в Преображенский полк назначу генерала Салтыкова».
11 февраля государыня получила от княжны Екатерины Алексеевны прошение «словом и делом»[*] на Долгоруких, что они ее до сих пор именуют высочеством и на ектениях поминают, о чем княжна просила запретить.
Примечание:
[*]«Слово и дело» — формула, означавшая донос о государственном преступлении.
Алексей Григорьевич с этого дня не присутствовал в Верховном тайном совете, а уехал в свое село Горенки.
15 того же месяца императрица имела торжественный въезд в Москву. Это был последний день, в который князь Иван командовал гвардиею; на другой день, с согласия Верховного тайного совета, генерал-лейтенант Салтыков назначен подполковником Преображенского полка.
Все действия императрицы были по совету Остермана, который через жену свою с ней переписывался.
Князь Василий Лукич поместился во дворце, подле комнат императрицы, и никого не допускал говорить с нею наедине, даже августейших сестер ее величества. Такое тягостное положение вынудило бы хоть кого на решительные меры и родило в императрице неприязнь к Долгоруким.
20 февраля она виделась с княжною Екатериною Алексеевною, в присутствии Лукича.
Княжна кинулась целовать руку императрицы, та отняла ее и поцеловала княжну в плечо.
«Ваше высочество, я получила ваше письмо, но вам ближе было обратиться в Верховный тайный совет: ибо титул вам дан покойным императором и им же вас велено было поминать на ектениях». Княжна в слезах просила ее покровительства.
«Так поезжайте, княжна, в Митаву; я вам там дам жениха; всё забудется и вы будете счастливы».
«Ваше величество! Мне ли думать о женихе, когда я так недавно потеряла моего государя и благодетеля?» «Эта мера единственная, умная с вашей стороны, она доказала бы нам ваше истинное желание угодить нам и предать всё забвению».
Княжна не согласилась, императрица простилась с нею; так они и расстались.
Надо тут объяснить, что со дня смерти императора штат невесты его сам разбрелся; но она несколько времени еще жила в Головинском дворце и караул стоял. Накануне погребения она переехала к отцу в дом, но все ее называли «ее высочеством» — Верховный тайный совет, а духовенство из недоумения, не имея отмены, поминало ее после всех.
24 февраля Верховным тайным советом был назначен во дворце обеденный стол, но никто не явился.
В этот день Преображенский полк был в карауле. Салтыков, по инструкции Остермана, удвоил везде караулы и имел ружья заряженными.
Князь Черкасский, прикидываясь принадлежащим к партии, желавшей пересмотра хартии, взял сочиненное князем Кантемиром прошение, имея у себя за пазухой другое, сочиненное Остерманом, в котором заключалась просьба принять самодержавие, уничтожить Верховный тайный совет и учредить, вместо Высокого, Правительствующий Сенат.
Партия Кантемира вовсе не знала, что партия Остермана желает самодержавия; руководимая князьями Черкасским и Барятинским, она присоединилась к Остермановской, состоявшей из 300 бедных, беспоместных дворян и детей дворянских, руководимых графом Матвеевым. Соединившись, обе партии отправились в Успенский собор служить молебен.
Из собора они прямо отправились во дворец, где ожидал их Салтыков.
В этот день во дворце из Долгоруких только и были: князь Василий Лукич да князь Михайло Владимирович.
Видя явившуюся депутацию, члены Верховного тайного совета поняли угрожавшую им опасность и ужаснулись, а князь Дмитрий Голицын сказал: «Господа, пир изготовлен, закуска подана, но гости не явились; чувствую, что беда обрушится на моей голове, но я стар, и те, которые переживут меня, будут горько плакать».
Когда Салтыков ввел в залу пришедших, императрица вышла. Князь Черкасский подал ей прошение, сочиненное Кантемиром; дойдя до слов: «просят выбрать по два члена из каждой фамилии для пересмотра условий», она нахмурилась; тогда князь Черкасской, вынув из-за пазухи другое прошение, подал его императрице, которая громко прочла его; после чего граф Матвеев именем всего дворянства просил ее исполнить прошение и принять самодержавие. Обман поразил всех; государыня спросила Матвеева: «Разве условия, предложенные мне в Митаве, не были вами изъявлены?» — «Нет», — сказал он, — «Верховный тайный совет действовал вопреки желанию всех сословий».
Члены Верховного тайного совета молчали, вместо того чтобы говорить, как следовало бы. Государыня велела принести акт. Членам совета самим следовало принести его, а они допустили князя Черкасского пойти в Совет, сломать замок и принести акт.
Салтыков взял его от Черкасского — начал читать по пунктам. Государыня повелела раздать: «Согласны ли?» и толпа из 300 человек ревела: «Нет!» По прочтении Салтыков разорвал акт в мелкие куски, а государыня, объявив, что принимает самодержавие, обратилась к князю Василию Лукичу и сказала: «Так ты меня обманул, князь Василий Лукич?»
В этот же день послан Бирону камергерский ключ и Александро-Невская лента, с просьбой приехать в Россию.
Как скоро Бирон прибыл в Москву, началось гонение на Долгоруких.
Десятилетие правления Анны Иоанновны, с 1730 г. по 1740 г., представляет две противоположных картины: с одной стороны, оно ознаменовано непрерывными победами. По смерти Августа II, короля польского, русские войска вступили в сердце Польши и возвели на престол, под именем Августа III, законного наследника престола, сына умиравшего короля, из Польши изгнав Станислава Лещинского, которого поддерживала Франция. Затем мы видим победы над турками в Крыму и в Молдавии — взятие Очакова.
С другой стороны, внутри и при дворе, государство сильно страдало от злобного временщика Бирона, разорившего Россию своим корыстолюбием, угнетавшего всех своим необузданным самовластием. Пытки, казни были беспрерывны, по одним подозрениям или доносам, и большею частью без ведома государыни; только клеветы Бирона были ограждаемы от них.
За невзыскание податей он выписывал земских чиновников и, раздев их на морозе, обливал холодною водою, пока они не обращались в ледяную статую. Этому извергу рода человеческого удалось даже по смерти императрицы захватить кормило правления в свои руки.
Временщик этот, происхождением курляндский конюх, за которого до прибытия его в Россию ни одна курляндская фамилия не отдала бы своей дочери, поднял на Долгоруких гонение.
По прибытии его в Москву объявлено было, что если кто имеет жалобу на Долгоруких, то приносил бы таковую. Друзей же Долгоруких Бирон, кого ласкою, а кого пыткою, лично стал обо всем выпытывать.
Того же 1730 г. апреля 8 дня именным указом назначены:
Князь Василий Лукич губернатором в Сибирь, князь Михайло Владимирович губернатором в Астрахань, князь Иван Григорьевич воеводою в Вологду.
Но так как никто с жалобами не являлся, то, по ходатайству Бирона, наряжена была следственная комиссия, состоящая из него самого, Салтыкова и князя Черкасского. Остерман от этой комиссии отказался. Предание говорит, что он лично представлял государыне и в присутствии ее спорил с Бироном, что Долгоруких, удаля от двора, следует оставить в покое. Даже официально известно, что он не принял и формально отказался от имения, отписанного от Долгоруких, из коего часть ему была пожалована. Прошение его до сих пор сохранилось.
князя Алексея Григорьевича и сына его князя Ивана Алексеевича обвиняли в незаконном получении вышеупомянутых 20 тысяч рублей и, сверх того, требовали от них возврата всех пожалованных невесте бриллиантов и уплаты всех денег, употребленных по воле покойного императора на обручение издержанных и, со дня обручения, на бывший штат княжны, тоже утвержденный покойным императором. Все эти издержки признаны были за лихоимство.
Между тем Шереметевы не откладывали брака сестры своей с князем Иваном Алексеевичем, но, видя неизменное намерение ее, принуждены были согласиться. Это еще более озлобило Бирона и усилило зависть и опасения врагов Долгоруких. Старший брат Натальи Борисовны Шереметевой, в доме которого она жила, был болен; другой ее брат, живший в другом доме, лежал в оспе, а прочая родня и все приятели Шереметевых отступились от нее; никто даже не хотел ехать проводить невесту в церковь. Наконец, две вдовы-старушки, ее свойственницы, согласились проводить ее к венцу. Надо было ехать за 15 верст от Москвы в деревню, где жило семейство Долгоруких со дня въезда Анны Иоанновны в Москву. Какая разница была между обручением и свадьбою! там все кричали: «Ах, как она счастлива!» а тут все провожали со слезами. Наталья Борисовна приехала залитая слезами, в сопровождении двух вдов в одной карете, из Долгоруких были все, исключая фельдмаршала; приехало еще из Москвы несколько особ, подосланных Бироном; и в числе их был какой-то креатура его, Николай Федосеевич Миссюльон.
Венчание совершено было в домовой церкви, после этого был обед. Когда выпили за здоровье молодых, матери и отца жениха, фамилии Шереметевых и за благоденствие России и, быть может, заговорили бы свободно, то Миссюльон, как будто спроста, сказал: «Вы забыли, ваши светлости, здоровье главной хозяйки, и за царицу не выкушали». На что князь Иван Алексеевич сказал: «Будет ли это приятно?» а князь Алексей Григорьевич прибавил: «Что мы, Долгорукие, ей здоровья желаем, это доказывает то, что мы ее выбрали, иначе бы ей как ушей своих не видать престола».
Князь Николай Алексеевич перебил его и сказал: «Не прикажете ли пить еще здоровье его немецкого высочества?» (так Бирона тогда звали).
За что княжна Екатерина Алексеевна вместе с князем Михаилом Владимировичем крикнули на князя Николая: «Молчи, Николай!» а последний прибавил: «Тише, пирог с грибами, а держи язык за зубами».
Бирон, разумеется, все узнал, и еще, быть может, с прибавлениями, потому что на другой же день он, между прочим, писал к Салтыкову: «Угощу же я их свадебною конфетою».
На третий день, когда молодые собрались было ехать с визитами, приехал секретарь сената, объявил указ князю Алексею Григорьевичу, от 9 апреля 1730 г., чтобы с сыновьями и дочерьми, и брат его Сергей Григорьевич с семейством, ехали в дальние деревни и жили там до указа. На сборы им всего назначено было три дня. Князю Алексею Григорьевичу для жительства назначено было село Никольское, его вотчина Пензенской губернии.
Не взирая на это, князь Иван Алексеевич, по просьбе своей супруги, поехал с нею делать визиты; но они у князя Сергея Григорьевича застали уже всех Долгоруких, съехавшихся и уже собиравшихся в дорогу, и те дали молодым совет ехать домой да собираться. С этой минуты Долгорукие друг друга не видали.
Когда молодые вернулись, у них все укладывались; всякий думал о себе. Князь Иван Алексеевич отдал все на волю жены своей, а та, по неопытности, не взирая на то, что золовки ее очень много с собой брали бриллиантов, золота и серебра, по карманам, напротив, все отослала к брату своему, даже все шубы мужа, оставя ему крымский тулуп, да себе простую шубу и два черных платья, так как в это время носили траур по Петре II, да одну золотую табакерку отцу ее.
Из присланных ей на дорогу братом ее, Шереметевым, 1000 р. сер., она взяла 400, а остальные с вещами отослала брату обратно.
9 апреля 1730 г. князя Алексея Григорьевича велено послать воеводою по назначению сената.
1730 г. 14 апреля указом, а затем манифестом велено:
князя Василия Лукича, по лишении всех чинов и орденов, содержать в дальней его деревне под караулом и послать его туда с офицером и командою. И со всех лиц семейств князей Алексея и Сергея Григорьевичей снять ордена и чины.
Затем мы выпишем подлинные слова княгини Натальи Борисовны из ее записок, чтобы опровергнуть выдумки Фурмана:
«И так, мы, собравшись, поехали; с нами было собственных людей 10 человек да лошадей его любимых верховых пять. Я дорогою уже узнала, что я на своем коште еду, а не на общем; едем в незнакомое место, и путь, в самый разлив в апреле месяце, где все луга потопляет вода и маленькие разливы бывают озерами; а ехать до той деревни, где нам жить, восемьсот верст. Из моей родни никто ко мне не поехал проститься, или не смели, или не хотели — Бог то рассудит; а только со мной поехала моя мадам, которая за маленькой за мной ходила, иноземка, да девка, которая при мне жила: я и тем была рада. Мне как ни было тяжело, однако принуждена дух свой стеснять и скрывать свою горесть для милого мужа; ему и так тяжело, что сам страждет, при том же и меня видит, что его ради погибаю. Я в радости не участница была, а в горести мне товарищ, да еще всем меньшая, надобно всякому угодить. И надеясь на свой нрав, что я всякому услужу. И так, куда мы приедем на стан, пошлем закупить свое, отвесть лошадям; стала уж и не в экономию входить; вижу, что денег много идет; муж мой пойдет смотреть, как лошадям корм задают, и я с ним, от скуки что было делать? Да эти лошади, право, и стоили того, чтоб за ними смотреть; ни прежде, ни после таких красавиц не видала; когда бы была живописец, не устыдилась бы их портреты написать.
Двадцать верст от города как отъехали, первый провинциальный город; тут случилось нам обедать, вдруг явился капитан гвардии, объявляет нам указ: велено у нас кавалерию снять, в столице, знать, стыдились так безвинно ограбить, так на дорогу выслали. Боже мой! какое это их правосудие! мы отдали тотчас с радостью, чтоб их успокоить; думали, они тем будут довольны, что ограблены и сосланы: нет, у них не то на уме! Поехали мы в путь свой, отправивши его, непроходимыми степями; никто дороги не знает; лошади свои все тяжелые; кучера только знают, как по городу провести; настигла нас ночь, принуждены стать в поле, а где? — не знаем: на дороге ли, или своротили — никто не известен, потому что все воду объезжали. Стали тут и палатки поставили. Надобно знать, что наша палатка будет всех далее поставлена; потому что лучшее место изберут свекру, поблизости к золовкам, а там деверьям холостым, а мы будто иной партии, последнее место нам будет. Случалось и в болоте; как постелю снимут, мокра, а башмаки иногда полны воды. Это мне очень памятно, что весь луг был зеленый, травы не было иной, как только чеснок полевой, и такой был дух тяжелый, что у всех головы болели: и когда мы ужинали, то долго смотрели на месяц и пошли спать. И как встали и свет нас осветил, удивлялись сами, где мы стояли: в самом болоте и на дороге; как нас Бог помиловал, что мы где не своротили ночью, насилу оттудова выбились на прямую дорогу. Маленькая у нас утеха была носовая охота. Свекор перевешивал охотник быть; где случится какой перелесок, место для них покажется хорошо, верхами сядут и пойдут, пустят гончих; только провождение было время, или сказать, скука. А я останусь одна, уткну себя: дам глазам своим волю и плачу, сколько хочу.
«Но один день так случилось: мой товарищ поехал верхом, а я осталась в слезах. Очень уже поздно, стало смеркаться, и гораздо хуже, темно, вижу впереди меня скачет двое верховых: стой! Я удивилась: слышу голос мужа моего с меньшим братом, который весь мокр. Говорит мне муж: «Ну, Бог избавил меня от смерти». Как же я испугалась! «Как ты поехал от нас и все разговаривали и сбились с дороги, видим мы, за нами никого нет, вот мы по лошадям ударили, чтоб скорее кого своих нагнать; видим, что поздно; приехали к ручью, казался очень мелок, мой муж хотел наперед въехать проведать, как глубоко. Он бы, конечно, утонул, потому что тогда под ним лошадь была непроворная, а он был в тяжелой шубе; брат его удержал, говорит: «Постой! на тебе шуба теплая, а я в одном кафтане; подо мной же и лошадь добра, она меня вывезет, а после вы переедете». Выговоря это, тронул свою лошадь; она передними ногами ступила в воду, а задними уж не успела, как ключ ко дну; так круто у берега было и глубоко, что не могла лошадь задними ногами справиться, одна только шишка плыла, однако лошадь скоро справилась: лошадь была проворная, а он крепко на ней сидеть, за гриву ухватился. По счастью их, человек, который отставал от них, нагнал их и, видя их в такой беде, тотчас кафтан долой, бросился в воду; они умели излавить, ухватили за волосы и притащили к берегу. И так Бог его спас жизнь, и лошадь выплыла. Я испугалась: и плачу, и дрожу вся; побожилась, что я его верхом никогда не пущу; спешили скорее доехать до места, насилу его открыли, в деревню приставили.
«После, несколько дней спустя, приехали мы ночевать в одну маленькую деревню, которая на самом берегу реки, а речка преширокая; только что мы расположились, палатки поставили, идут к нам множество мужиков, всей деревней, валяются в ноги, плачут, просят: «спасите нас! сегодня к нам подкинули письмо; разбойники хотят к нам приехать, нас всех побить до смерти, а деревню сжечь; помогите вы нам! у вас есть ружья; избавьте нас от напрасной смерти, нам оборониться нечем; у нас кроме топоров ничего нет; здесь воровское место; на этой неделе деревню в соседстве совсем разорили; мужики разбежались, а деревню сожгли.» Ах, Боже мой! какой же на меня страх пришел; боюсь до смерти разбойников, прошу, чтоб уехать оттудова, никто не слушает меня; всю ночь не спали, пули лили, ружья заряжали и готовились на драку; однако, Бог избавил нас от той беды; может быть, они и подъезжали водою, да боялись, видя такой великий обоз, или и не были. Чего же мне эта ночь стоила! не знаю, как пережила, рада свету дождалась. Слава Богу! уехали. И так мы три недели путались, и приехали в свои деревни, которые были на половине дороги, — где нам определено было жить.
«Приехавши, мы расположились на несколько времени прожить, отдохнуть нам и лошадям: я очень рада была, что в свою деревню приехали. Казна моя уже очень истощилась; думала, что моим расходам будет перемена, не все буду покупать, по крайней мере лошадям не куплю; однако, не долго об этом думала; не больше мы трех недель тут прожили...» [1]
Примечание:
[1] Полные записки Натальи Борисовны напечатаны в «Русском архиве», 1867 года, издав. П. Бартеневым, по рукописи, доставленной сенатором Д. И. Долгоруким. Примеч. К. В. Д.
Это была деревня родовая Касимовского уезда, а не дальняя деревня, где им указом велено было жить; ошибка была очень важная; можно было остановиться там отдохнуть на день, но не на несколько недель. О их прибытии в Касимов тотчас донесли Бирону, отчего и вышли два указа.
Указом от 8 мая велено князя Михаила Владимировича, губернатора, отставить от службы и велеть ему жить в Борисовой его деревне и жить там во всякой тихости, не выезжая никуда без указа.
А указом от 12 июня велено самого князя Алексея Григорьевича, за то, что он не в назначенном месте жил, сослать в Берёзов.
Вот продолжение записок княгини Натальи Борисовны:
«Только что мы отобедали — в этом селе был день господский и окна были на большую дорогу — вижу я в окно, вижу пыль великую по дороге; видно издали, что очень много будет. Как стали подъезжать, видно, что все офицеры, позади коляска; в наши перелески смотрели; увидели, что прямо к нашему дому будут; вошел к нам офицер гвардии, а с ним солдаты, 21 человек. Тотчас узнали мы свою беду, что еще их злоба на нас не унялась, а больше умножается. Подумайте, что я тогда была: упала на стул; а как опомнилась, увидела полны хоромы солдат.
Я уж ничего не знаю, что они объявили свекру, а только помню, что я ухватилась за своего мужа и не отпускала от себя; боялась, чтобы меня с ним не разлучили. Ведь жизнь моя вся была в нем; можно ли мне тут было умирать? Я не могла ни у кого допроситься, что будет ей с нами, не разлучат ли нас; великая сделалась тревога; дом был большой, людей множество, бегают, мечутся с квартиры, плачут, прощаются с господами своими, никто не знал, что с ними будет; хотят ли хоть одного с собою взять неразлучно; женщины, у коих слабое сердце, и кричат, плачут. Боже мой! Закону уж не стало; глядя на это, и я ослабела и без чувств упала. Как пришла в себя, вижу, что я с мужем своим лежу, а над нами люди плачут. Нам уж на квартире не отпускают; как я и прежде сказала, что мы везде на особых квартирах стояли, а в тот раз с своим семейством, стояли у мужика на дворе, а спальня наша была сарай, где сено кладут. Поставили у наших дверей часовых с примкнутыми штыками. Боже мой, какой это страх! я от роду ничего подобного этому не видала и не слыхала. Велели наши командиры кареты закладывать; видно, что хотят нас вести, да не знаем куда; я совсем ослабла от страху, что на ногах не могу стоять.
«Войдите в мое состояние, каково мне тогда было! только меня и ободряло, что он со мною, и все, видя меня в таком состоянии, уверяли, что с ним неразлучна буду. Я бы хотела самого офицера спросить, да он со мной не говорит, кажется неприступный; придет ко мне в горницу, где я сижу, поглядит на меня, плечами пожмет, вздохнет и прочь пойдет, а я спросить его не осмеливаюсь. Вот уже к вечеру велят нам в карету садиться и ехать. Я опомнилась и послала просить офицера, чтобы меня отпустили на квартиру собраться; офицер дозволил. Как я пошла — и два солдата за мною. И не помню, как меня мой муж довел до сарая того, где мы стояли. Хотела с ним поговорить и сведать, что с нами делается, а солдат тут, ни пяди от нас не отстает; подумайте, какое жалостное состояние! и так я ничего не знаю, что далее с нами будет. Мои домашние собрались; я уже ничего не знаю, они сели в карету и поехали; рада я тому, что я одна с ним, можно мне говорить; а солдаты все за нами поехали. Тут уж нам объявили: офицер объявил, что велено нас под жестоким караулом везти в дальние города, куда — не велено сказывать. Однако свекор мой умилостивил офицера и привел его на жалость; сказал, что нас везут в острог, который отстоит от столицы четыре тысячи верст и больше, и там нас под жестоким караулом содержать, к нам никого не допускать, и никуда, кроме церкви; переписки ни с кем не иметь, бумаги и чернил нам не давать. Подумайте, каковы мне эти вести; лишилась дома своего и всех родных, оставила своих; я же не буду и слышать об них, они будут жить без меня, братец мой меньшой был, который меня очень любил; сестра маленькая осталась. Боже мой! какая это тоска пришла! жалость, сродство! кровь моя вся закипела от несносности; думаю я: уж никого не увижу своих, буду жить в страстях; кто мне поможет в напастях моих, когда они не будут знать обо мне, где я, когда я ни с кем не буду иметь переписки; хотя я какую нужду ни буду терпеть, руки помощи никто мне не подаст; а может быть, им там скажут, что я уже умерла, что меня и на свете нет; они только поплачут, и скажут: лучше ей умереть, а не целый век мучиться; с этими мыслями ослабели все мои чувства, и тут полились слезы.
«Муж мой очень испугался и жалел после, что мне сказал правду; боялся, чтобы я не умерла; истинная его ко мне любовь принудила дух свой стеснить, утаивать эту тоску. Я перестала плакать и должна была еще его подкреплять, чтобы он себя не крушил; он всего свету дороже был. — Вот любовь до чего довела! все оставила: честь и богатство — и нам друг без друга жить нельзя. Я по сей час в одном рассуждении, и не тужу, что мой век пропал; но благодарю Бога моего, что он мне дал знать такого человека, который того стоил, чтобы мне за любовь жизнию своею заплатить, целый век странствовать и великие беды сносить; могу сказать, безмерные беды. Если услышите, если слабость моего здоровья допустит, всё их описать. И так доехали до города, и вся расплакалась; насилу мой тут испугался, видя меня в таком состоянии; однако говорить было нельзя, потому что офицер сам ехал с нами и другой офицер; нас уже поставили вместе, а не на разных квартирах, и у дверей поставили часовых с примкнутыми штыками. Тут мы жили с неделю, покамест изготовили судно, на чем нас везти водою. Для меня всё это было ужасно, но надобно было молчать. Моя воспитательница, которой я от матери своей поручена была, не хотела меня оставить, со мною и в деревню поехала; думала она, что там это время проживет; однако, не так случилось, как мы думали: принуждена меня покинуть. Она человек чужестранный, не могла эти суровости понести; однако, сколько можно ей было, эти дни старалась, ходила на то бедное судно, на котором нас повезут, всё там прибирала, около стен обшивала, чтобы сквозь ветер не проходил, чтоб не продрогнуть, кроватки поставила, загородки загородила, где нам иметь свое пребывание, и всё-то оплакивала. Пришел тот горестный день, как нам надобно ехать; людей нам дали для услуги десять человек, а женщин на каждую персону по человеку, всего пять человек. Я хотела свою девку взять с собою, однако золовки меня отговорили; для себя включили в то число свою, а мне дали девку, которая была помощницей у прачек; ничего сделать не умела, как только платье мыть; принуждена я была на то согласиться. Девка моя плачет, не хочет от меня отстать; я ее уж просила, чтоб она мне больше не докучала; пускай так будет, как судьба определила. И так в дорогу собралась, ниже рабы своей не имела, денег не получила; сколько ни было их при себе у моей воспитательницы, она мне отдала; сумма не очень была велика: шестьдесят рублей, с тем я и поехала. Я уже не помню, ни как мы дошли до судна, ни как доехали; недалеко была река от нашего дома; пришло мне тут расставаться с своими, потому что дозволено было им нас проводить; вошла я в свою каюту; увидела, как она прибрана; сколько можно было помогала моему бедному состоянию; пришло мне ей отдать благодарить за ее ко мне любовь и воспитание, тут же и прощаться, что я ее в последний раз вижу; ухватились мы друг за друга за шеи и так руки замерли, и я не помню, как мы с нею расстались. Опомнилась я в каюте, или в чулане; лежу на постеле и муж мой надо мной стоит, держит за руку, дает знать: еще хотя раз увижу; ниже места того знать: далеко уехала. Тогда я потеряла перло жемчужное, которое было у меня на руке; знать, я его в воду пустила, когда с своими прощалась; да мне уж и не жаль было, не до него, жизнь теряется; так я и осталась одна, всех лишаясь для одного человека; и так мы плыли всю ту ночь. На другой день сделался великий ветер, буря на реке; гром, молния гораздо звончее на воде, нежели на земле, а я с природы грозу боюсь; судно вертится с боку на бок, как гром гремит — так и попадают люди; золовки меньшие очень боялись, те плачут и причитают. И насилу свету дождались, принуждены были к берегу пристать. И так в страхе, без сна проводили. Как скоро рассвело, погода утихла, мы поплыли в путь и три недели ехали водою; когда погода тихая, я тогда сижу под окошечком в своем чулане; когда плачу, когда книжку читаю; вода очень близка; а иногда выйду наверх к нему; он со мною рядом плывет, чтоб не я одна несчастна была, и он со мною; а когда погода станет ветром судно качать, тогда у меня станет голова болеть и тошнить; тогда выведут меня наверх на палубу и положат на ветру; и я до тех пор без чувств лежу, покаместь погода утихнет, и покроют меня шубою... на воде ветры очень проницательны. Иногда и он для компании подле меня садится. Как пройдет погода, отдыхаю, только есть ничего не могла, всё тошнилось. Однажды что с нами случилось: погода жестокая поднялась, а знающих никого нет, кто бы знал: где глубь, где мель и где можно пристать — ничего никто не знает, а так все мужики набраны из сохи, плывут, куда ветер несет, и темно уже становится, ночь близка, не могут нигде пристать к берегу: погода не допускает. Якорь бросили среди реки в самую глубь: якорь оторвало. Мой сострадатель меня тогда не пустил наверх, боялся, чтобы в этом шуме меня не задавили; люди и работники все по судну бегали. Кто воду выливает, кто якорь привязывает, и так все в работе. Вдруг нечаянно притиснуло наше судно к заливу; ничего не успело, я слышу, что сделался великий шум, а не знаю что; я встала посмотреть: наше судно стоит, как в ящике, между двух берегов. И спрашиваю, где мы: никто сказать не умеет; сами не знают. На одном берегу все березняк, так как подобно роще, не очень густой; стала эта земля осыпаться по столу высокими комьями, опускаться на реку или в залив, где мы стоим, и так ужасно лезет засыпать под наше судно. И так нас кверху подымет, и в тот ущерб станет. Это продолжалось очень долго; думали все, что мы пропали; командиры наши собрались было готовы спасать свой живот на людях, а нас оставить погибать. Наконец уж столько много этой земли оторвало, что видно стало за оставшейся самою малою частию земля воду; надобно думать, что озеро; когда бы еще этот остаток оторвал, то надобно нам в этом озере быть; теперь тогда был промысл Божий: думаю, чтоб нам тогда конец был, когда бы не самая милость Божия поспешила. Ветер стал утихать и землю перестало рвать, и мы избавились той беды; вышли на свету на свой путь, из сего залива в большую реку пустились.
Этот водный путь много живого моего унес; — однако всё перетерпела, всякие страхи, потому что еще не конец моим бедам был, на большие готовилась, для того меня Бог и подкрепил.
«Доехали мы до города, где надобно нам выгружаться на берег и брать путь сухим путем; и я была и рада: думала, таких страхов не буду видеть; после узнала, что мне нигде лучше не будет; не на то мы судьбой определены, чтоб покоиться. Какая же это дорога? триста верст должно бы переехать горами, верст по пяти на гору, и с горы также; путь так усыпан диким камнем, а дорожка такая узкая, в одну лошадь — только впряжено, что называется, гусем, потому что по обе стороны рвы; ежели в две лошади впрячь, то одна другую в ров стянет; оные же рвы лесом обросли. Не можно описать, какой они вышины; как въедешь на верх горы и посмотришь по сторонам, — неизмеримая глубина: только видны одни вершины лесу, всё сосна да дуб; от роду такого высокого и толстого лесу не видала. Эта каменная дорога, я думала, что у меня сердце оторвет; сто раз я просилась: «дайте отдохнуть!» никто не имеет жалости, а спешат наши командиры, чтоб домой возвратиться, и надобно ехать по целому дню, с утра до ночи, потому что жилья нет, а через сорок верст поставлены маленькие домики, для пристанища проезжающим и для корму лошадям. Что случилось: один день весь шел дождь и так нас вымочил, что как мы вышли из колясок, то с головы до ног с нас текло, как из реки вышли; коляски были маленькие; почти все промокли, закрыться нечем, да и приехавши на квартиру обсушиться негде, потому что одна только хижина, а фамилия наша велика, все хотят покою. Со мною и тут несчастье пошутило. Повадка или привычка прямо ходить; меня за то с малу били: ходи прямо, притом же я роста была не малого; как только в эту хижину вошла, где нам ночевать, и через порог переступила, упала назад и ударилась об матицу так крепко — а она была очень низка, — что я думала, что с меня голова спала; мой товарищ испугался: думал, я умерла; однако молодость помогла мне сносить всякие бедственные приключения; а бедная свекровь моя так простудилась от этой мокроты, что и руки и ноги отнялись, и через два месяца умерла. Не можно всего описать, сколько я в этой дороге обеспокоена была, какую нужду терпела; пускай бы я одна в страданиях была, товарища своего не могу видеть безвинно страждущего.
«Сколько мы в этой дороге были недель, не упомню. Доехав до провинциального города, до того острога, где нам определено жить, сказали нам, что путь до того острога водою и тут будет перемена: офицер гвардейский поедет обратно, а нас препоручит тамошнего гарнизона офицеру с командою из 24 солдат.
Жили мы тут неделю, покамест исправили судно, на котором нас везть; сдали нас с рук на руки, как арестантов. Это столько жалко было, что и каменное сердце умилилось; плакали очень при расставании и говорили: «Теперь-то вы натерпитесь в здешнем городе; эти люди необычайные: они с вами будут поступать не как с людьми, никакого снисхождения от них не будет».
Итак, мы все плакали, будто с родными расставшись. По крайней мере, привыкли к нему: как ни худо было, да он нас знал в благополучии, так и с ним совесть была не допускать поступать с ним сурово. Как простились с тем, новый командир повел нас туда; пронесли было мимо церкви: за нами толпа идет солдат с ружьями, как за разбойниками; я уж шла, повеся голову, не оглядываясь, стыдясь при народе идти по улице, где нас ведут. Пришли мы к судну; я ужаснулась, как увидела: великая разница с прежним;
от изготовления дали скверное судно, негодное, так по имени нашему судно; хотя бы на другой день пропасть: мы тогда назывались арестанты, лучше имени не было... что уж в этом титула хуже? Такое нам и почтение. Во всем худое: на палубе доски все выгнили, насквозь дыры светятся, и такие невысокие бока, что все судно станет скрипеть; называлось ладированное; как работники рассказывали, в их же лесу, так оно и осталось; самое негодное, никто бы не хотел и пускать. Оно было отставное, определенное на дрова, да как очень заторопили, не смели долго нас держать — какое случилось, такое и дали, а может быть и нарочно приказано было, чтобы нас утонить! Однако, как мы были Божии, доехали до показанного места живы.
Принуждены были новому командиру покориться; все способы искали, как бы его приласкать — не могли найти, и кого найти? Дай Бог горе терпеть да с умным человеком! Какой этот глупый офицер был! из крестьян взятый человек, и сколько надобно нас жестоко содержать, как преступников; ему казалось подло с нами говорить; однако со всякой спесью ходил к нам обедать. Надобно представить жалко, согласитесь ли с умным человеком, в чем он хаживал: в одной солдатской рубашке да туфли на босу ногу, и так с нами сидит! А я была всех моложе и невоздержна, не могу терпеть, чтобы не смеяться, видя на такую смешную фигуру; он это видя, что я ему смеюсь, как-то раз пришлось ему приметить, говорит с сердцем: «Теперь счастлива ты, что у меня книги сгорели, а то бы я с тобою поговорил!» Как мне ни горько было, я старалась его ввести в разговор, только больше он мне ничего не сказал; подумайте: кто наш командир был, кому было и смотреть! чтоб он усмотрел, когда бы мы что намерены были сделать? чего они боялись? чтоб мы не ушли? ему ли смотреть? Нас не караул их держал, а держала нас невинность наша; думали, что со временем осмотрят и возвратят нас в первое наше состояние. При том же мешало много и фамилия — очень велика была. И так мы с этим глупым командиром плыли целый месяц до того города, где нам жить.»
Между тем, как все это происходило, князь Федор Васильевич, живший под именем купца Попова, тайно вступил в брак с Мариею Меншиковою. — Вот два письма из Березова княжны Екатерины Алексеевны.
От княжны Екатерины Долгорукой, к Софье Ронкалец.
Березов, 1730.
«Письмо это несет вам, милая Софья, последние желания скончавшейся вашей подруги, княжны Марии Меншиковой, и первое приветствие новой нашей обитательницы Екатерины Долгорукой. Ах, позволь мне, любезная Софья, занять место твоей Марии. Она всегда называла тебя «ты», и я буду называть тебя также, потому что Мария отказала мне любовь твою. Ронкалец! мы не чужие друг другу. Когда я была невестою государя, и тогда ты пришла ко мне просить за несчастную свою Марию. Ах! теперь я во сто раз несчастнее Марии, которая, по крайней мере, могла умереть в объятиях любви вернейшей! Когда ты была у меня, тогда слезы сострадания соединили сердца наши. Я полюбила тебя, Софья, потому что ты в горести своей могла позабыть, с кем ты тогда говорила. Ты сказала мне: «Ах, если бы вы знали Марию, которая сделала бы честь всякому трону на свете и которая теперь в ссылке!» Софья, я узнала ее, узнала твою Марию; но, ах! к сожалению моему, узнала уж поздно; она теперь не только больше всякой царицы, но и счастливее; так, Ронкалец! осуши слезы свои: она счастливее меня!
Без сомнения, тебе известна уже участь моя. Смерть государева изгнала бы меня из света, хотя бы враги наши этого и не сделали. Для меня все равно, где я ни проведу остаток безутешной жизни моей. Фамилия наша рассеяна. Батюшку, брата и меня выслали из Москвы с жестокостью.
Из Тобольска отправились мы водою по Иртышу и Оби в Березов. Я ничего не говорю тебе о чувствах моего батюшки, которых, по крайней мере, не мог он скрыть от глаз любящей его дочери. Наконец, усмотрели мы Березов и пристали к нему. Пред нами находилась березовая роща, а вблизи ее небольшая хижина, из которой в то время медленно выходило двое людей. Молодой человек, с самою трогательною и терпеливою горестью на бледном лице, вел молодую женщину. Офицер приблизился было к ним, вскричал: «Мария Меншикова!» Она произнесла имя его тихим и приятным голосом и подала ему с улыбкою руку свою, которую он поцеловал. Восклицание его привлекло меня туда, и я была так близко от них, что могла видеть эту поразительную сцену. Мария с радостным лицом оборотилась к своему любезному и сказала: «Милый Федор, посмотри, какую радость еще посылает мне небо!»
Едва только могла я отвратить глаза свои от прекрасного ее вида, но бледного лица, — имя Федора возбудило мое внимание. Я его узнала, несмотря на горесть, изображающуюся на лице его. В эту минуту всё сделалось для меня ясно, и я сказала с тоном почтения: «Благородная Мария! благородный Долгорукой!» Мария, по-видимому, пришла в некоторое беспокойство и сказала: «Ты знаешь его? Ах, не произноси его имени! дай мне умереть сперва, умереть в его объятиях! Долгорукие теперь сильны, очень сильны!» «Нет, никто не разлучит его с тобою; участь ваша равна. Я Екатерина Долгорукая!» Княжна Мария с удивлением взглянула мне в глаза и приложила руку ко лбу: «Екатерина Долгорукая! Федор! так называлась невеста государева... не она ли это?»
Федор, казалось, только что теперь опомнился. Он бросился ко мне и прижал меня к груди своей. Узнав тут отца и брата, сказал он: «Какой злой дух носится над нашими домами? Неужели никто из всех нас не может быть счастливым? Вы изгнаны! за что же!»
Я рассказала ему в коротких словах судьбу свою. Мария спросила меня с трепетом: «Ты любила государя?» «Любила, очень любила его!» — отвечала я, и слезы полились из глаз моих. Мария также заплакала и сказала: «Ах, я счастливее тебя! но теперь стану любить тебя, пока еще существуем на свете.»
Батюшка мой, который теперь только узнал Федора, подошел к нему робко, а брат еще с большею робостью, ибо легко могли видеть, что Федор любил Марию и добровольно последовал за нею в Березов. Федор сказал: «Батюшка, сильная судьба — злой демон... Ах, поздно вижу я, что мы все бы могли быть счастливы!»
Тут пришли и другие Меншиковы узнать, кто были те, которые привезены из Тобольска. Они узнали нас, но никто не делал нам упреков, и даже не оказывали оных и взорами своими. Все они обходились с нами с дружелюбием. Фамилия Меншиковых вызвалась принять нас в свое жилище и при отъезде предоставить нам совсем оное; но я не хотела расставаться с Мариею и поселилась в ее хижине.
Здесь узнал от меня Федор, что и отец его также был сослан, это сделало на него небольшое впечатление. Я, желая рассеять его несколько, сказала ему, чтобы он поспешил к батюшке моему, если хочет знать о том в подробности; но он, не говоря ни слова, покачал головою и взглянул на Марию, как будто хотел сказать: «Я могу оставить ее!»
К вечеру повел он ее к дверям своей хижины, для того, что ей хотелось видеть заходящее солнце. Мария стояла несколько времени в его объятьях и не говорила ничего. «Ах, милый Федор, если бы я сию минуту сошла в гроб!» — сказала она наконец очень тихо, и лицо ее становилось час от часу бледнее, глаза бегали повсюду и в лице двигался каждый мускул. «Я умираю! — продолжала она. — Благодарю Бога, что так долго продлил Он жизнь мою! Федор, я умираю у твоего сердца!...»
После сего Мария обратила медленно ко мне лицо свое и сказала: «Екатерина, поклонись моей Ронкалец и поцелуй ее». Так, Софья, она мне это поручила, а не своему любовнику. «Поклонись ей!» — сказал Федор. Потом Мария становилась всё слабее, и Федор отнес ее на постель. Она взяла у него руку, устремила на него померкшие глаза свои и собрала последние силы, чтобы сказать ему еще раз: «Федор, милый Федор! я люблю тебя!» Потом уснула она сном смертным, от которого уже не просыпалась. Я боялась, чтобы горесть Федора не излилась в горьких воплях; но он, казалось, был спокоен, когда складывал руки на груди ее. «Нет, я не огорчу тебя и не опечалю... Я любил тебя и теперь еще люблю!» Он стал на колена у постели и беспрестанно целовал побледневшие уста умершей.
Услышавши, что Мария скончалась, пришла вся ее фамилия. Все рыдали громко, и Федор стоял с горестною улыбкою, ни одна слезинка не выкатилась из глаз его. Он не слыхал ничего, что говорили, и только смотрел на Марию. А как он не подкреплял себя пищею несколько времени, то на следующий вечер в крайнем находился истощении. В это время вынесли мертвое тело, для отпевания, и зарыли в землю.
Когда он опомнился и подкрепил себя пищею, то, казалось, не искал уже глазами ее, или, по крайней мере, принуждал себя не говорить о ней и всегда смотреть с улыбкою на одно место.
На другой день Федор спокойно занимался о приготовлении к погребению. Он увидел еще свою Марию, но уже бездыханную, увидел и еще раз поцеловал бледные уста ее; потом закрыл гроб и приказал опустить оный в землю...
Офицер, который должен был ехать назад с Меншиковыми, был неутешен. Он просил Федора ехать вместе в Москву, но Федор отказался от него, не говоря ни слова, и пошел к могиле, которая очень близко от его хижины. У него еще спрашивали, не хочет ли он ехать вместе, но он решительно отвечал: «Я не оставлю моей Марии!»
Наконец Меншиковы уезжают, милая Софья, они берут с собою мое письмо к тебе и скажут тебе последний поклон от твоей Марии. Прости! Я разлучилась с этой любезной особой, от горести почти забыла и собственные свои страдания.»
От княжны Екатерины Долгорукой, Софье Ронкалец.
Березов, Сентябрь 1730.
«Не более как один только месяц от могилы, скрывающей одну душу, вернее, двух любовников. Пишу к тебе, Софья, и посылаю их письма, которые препоручил мне Федор доставить тебе. Когда Меншиковы уехали, то он ходил повсюду и улыбался, не говоря ни слова. Если о чем-нибудь его спрашивали, то он отвечал также ласково, но только иногда в словах несвязных, прерывистых. Большую часть времени препровождал он на могиле своей Марии. Тут сидел с зеленым флеровым покрывалом в руке и отвечал с улыбкою, когда с ним начинали говорить: «Что от первой надежды до последней!.. Ах, она исполнила свое обещание: верность по смерть! но как мне можно забыть милую Марию и не печалиться о ней?.. Когда только вижу холм, скрывающий мою любезную, когда только воображаю себя, что она простирает ко мне свои объятия, то могу ли я... Батюшка, вы знаете, что я терплю!..» Федор жил еще месяца два. Уж пред самою смертию своею просил меня положить ему на грудь зеленое покрывало. Я исполнила желание его...
Прощай, любезная Софья! Я живу здесь в хижине подле могилы Федора и Марии; беспрестанно выхожу я на оные — плакать, и когда шумят надо мною березы, то, поднимая глаза свои вверх, мне представляется, будто дух их зовет меня к себе. Ах, Ронкалец! когда же я успокоюсь во гробе?.. Они счастливы, эти два верные сердца, так счастливы, как бедная Екатерина никогда быть не может. Федор просил кланяться своему другу Сапеге. Приложенный при сем пакет, надписанный ему, пожалуй, доставь.
Прощай, милая Ронкалец! Федор и Мария были счастливы по причине верной любви своей; они и теперь счастливы. Ах, скоро я последую за ними?..»
1732 г., по приказу Бирона, отданному из Тайной канцелярии 2 февраля, Долгоруких разослали порознь, а так как не доставало в котором-то месте для отдохновения порядочного жилья, то князя Ивана Алексеевича посадили в холодном тесном чулане, где более двух шагов сделать нельзя было. «Приносят нам, — пишет князь Алексей Алексеевич, — щи, которые пока несешь — мерзнут, а хлеб дают такой, что часто зубы не берут». Они потеряли счет дням и даже часто не знали день или ночь, так как сидели в совершенной темноте. В таком бедственном положении князь выпросил у капитана, навещавшего их раз в месяц, горсть сырого гороха за последний бриллиантовый перстень и с человеком придумал игру в горох; этим между молитвою проводил он время; петь было запрещено. Раз как-то, играя в горох (пишет князь), вдруг громко оба, по какому-то внутреннему внушению, запели разом: «Христос Воскресе!» Часовые это передали, и воевода велел отнять горох — последнее их утешение! — записал их в штрафную книгу колдунами[1], якобы они горохом узнают время, за что, на Фоминой неделе в среду, им дано было по 15 розог.
Пищу подавали всегда на несколько дней, так что только в первый день можно было есть похлебку, а там она замерзала.
Примечание:
[1] То есть записал их как колдунов в штрафную книгу.
Между тем первого любимца цесаревны Елизаветы Петровны, Алексея Алексеевича Шубина, по высочайшему именному повелению, по докладу Бирона, взяли под стражу. После жестокой пытки в присутствии Бирона, он был скован и посажен в каменный мешок (место в стене, где нельзя ни сесть, ни лечь), за то, что будто он, любя цесаревну, хотел тайно освободить Долгоруких и с ними возвести потом на престол Елизавету Петровну, Бирона убить, а императрицу арестовать.
По сему же, выдуманному Бироном, делу, дворцовый писец цесаревны, Федор Миронов, взят под арест и после пытки, скованный, отправлен в Шлиссельбург; но он с дороги бежал в Немецкую (вероятно, в Финляндию); тогда была взята жена его, Мария Григорьевна, с 12-летней дочерью, под пытку, якобы они скрывают его. В глазах матери Бирон, в присутствии своем, замучил дочь в пытке, а потом мать велел посадить в мешок и утопить в Неве.
В 1739 г. императрица, вспомня о дипломатических дарованиях князя Сергея Григорьевича Долгорукого, возвратила его в Петербург.
Волынский, граф Ушаков и князь Куракин, опасаясь мести Долгоруких, всеми возможными происками склонили Бирона окончательно погубить знаменитых страдальцев.
По приказу Бирона, для довершения гибели Долгоруких, Волынским придуман был план, по которому подученный князем Куракиным подьячий Тишин должен был закричать на Долгоруких: «Долгорукие слово и дело!» что тот и исполнил; после чего, по докладу Бирона, в Новгород, для следствия и Шемякина суда, под названием генерального (он состоял из одного графа Ушакова), привезены были:
-
Князь Сергей Григорьевич,
-
Князь Иван Григорьевич,
-
Князь Василий Лукич,
-
Князь Василий Владимирович,
-
Князь Михаил Владимирович,
-
Князь Иван Алексеевич,
-
Князь Николай Алексеевич,
-
Князь Алексей (а не Александр) Алексеевич,
-
Алексей Яковлевич Шубин.
Дворовые люди Долгоруких:
-
Василий Цеглов,
-
Сахаров.
Вымышленные на Долгоруких вины, и в коих они, поэтому, не могли сознаться, были, как видно из дела, хранящегося в архиве[2], ни что иное, как злоба и козни Бирона и его клеветников. Из донесения графа Ушакова Бирону видно, что Долгорукие не хотели подписывать взводимых на них преступлений; князь же Иван всё молчал и молился, а князь Николай, самый смелый из них, всё требовал, чтобы им предъявлен был подлинный указ императрицы.
Вот на доклад Ушакова резолюция Бирона, должно полагать, собственноручная:
Копия[1].
[1] Копия с находящегося в архиве дела есть у князя Алексея Владимировича Долгорукого.
«Вот тебе на, и на что у вас-де испанские калоши, в них Ивана; подпишет, коль не подписывал при Петре.
Иоанн-Эрнест.»
Под этою резолюциею приписка Волынского следующего содержания:
«Его высочество очень гневается, что скоро вы не кончаете; что им в зубы смотрите, надо же сознание для доклада императрицы; пора кончить.»
Праведное небо, за Долгоруких, скоро покончило с Волынским.
Князь Алексей Алексеевич, как сам пишет, из страха плетки прикинулся лишенным ума.
Суд над Долгорукими кончился 31 октября; им во все время содержания давали: через день по кружке солоноватой воды; только со дня приговора по день казни, т. е. с 31 октября по 8 ноября, стали давать щи, хлеб, мясо и воду вдоволь. 8 ноября совершилась в Новгороде казнь Долгоруких.
Князьям: Василию Лукичу и Сергею Григорьевичу отсекли головы.
князя Ивана Алексеевича сначала четвертовали, а потом отсекли ему голову.
Сколько прежде тридцатилетний сей страдалец желал мирской славы, столько теперь жаждал смерти. Во всё время ужасной своей казни он молился Богу, благодаря, что в ниспосланных бедствиях выучился познавать Всевышнего. Когда палач отрубил ему правую руку, страдалец возопил: «Благодарю тебя, Господи!» по отсечении левой ноги: «И яко сподобил мя еси!» а по отсечении левой руки: «Познать тебя, Владыко!» Потом покатилась голова его, отсеченная от туловища, и (вероятно, бывшие на устах его) произнесли слова: «Тебя Бо...» и уста его навеки смолкли.
Записки внука его, князя Ивана Михайловича, не могут быть вернее записок брата его, князя Алексея Алексеевича, бывшего свидетелем казни и сотоварищем пытки.
Манифест о казни вышел 12 ноября, без собственноручной подписи императрицы. С лобного места князя Василия Владимировича отвезли опять в Иван-город, приказав никуда не пускать, кроме церкви, а брата его, князя Михаила Владимировича, отправили в Шлиссельбург; но так как при нем оказалось 144 р. 69 к., то не велено отпускать продовольствия ни на него, ни на человека его, сосланного вместе с ним, а обратить эти деньги на их продовольствие.
Сына его, князя Сергея Михайловича, бывшего в Рижском гарнизоне премьер-майором, велено от всякой службы уволить и жить ему в подмосковной его деревне безвыездно.
Князь Петр и князь Василий записаны в простые драгуны (рядовые), в Украинские полки.
Князей: Николая и Алексея обратно отвезли в Березов, а Шубина сослали в Камчатку, принудив жениться на камчадалке.
Но этим не довольствовался кровожадный Бирон.
В следующем 1740 году князя Алексея Алексеевича отправили в Камчатку матросом.
Князей: Николая и Алексея Алексеевичей велено было привести в Тобольск, и там на площади учинить им наказание кнутом, урезать им языки, а потом отправить в вечную работу в Охотск, давая им на продовольствие по два пуда муки в месяц и по две копейки денег на приварок.
В доказательство выписываем из архивного дела следующее:
«Князю Александру и князю Николаю Алексеевым детям Долгорукого учинить обоим публично в Тобольске жестокое наказание, бить кнутом, и урезав у них языки, сослать в работу вечно: Александра в Камчатку, Николая в Охотск, и в тех местах на пропитание давать им на месяц муки по два четверика, круп и соли по пропорции, денег по две копейки на день. И по силе того именного указа, о исполнении из Тайной канцелярии послан в Сибирскую губернскую канцелярию указ, також и гвардии к сержанту, который для караула имелся, послан 1740 г. сентября 28 дня.
По указу его императорского величества, именем его императорского величества от бывшего регента (октября 23 дня) повелено, для поминовения блаженныя и вечно достойныя памяти великой государыни императрицы Анны Иоанновны, от означенной экзекуции оных Долгоруких помиловать и того им не чинить, но токмо послать их в те места и о том всемилостивейшем его императорского величества оказании к ним высочайшего милосердия указ объявить им, того ради отправить из Тайной канцелярии с указом в Тобольск нарочного, на почтовых подводах; о чем того ж числа с нарочным указом был отправлен.
Но де 1741 года генваря 19 дня, присланным из Сибирской губернской канцелярии рапортом объявлено, что вышеупомянутых Долгоруких, до получения вышереченного его императорского величества указа, наказание кнутом с урезанием у них языков учинено ноября 19 дня и посланы в вышеобъявленные места. Ныне оные Долгорукие живы ль, или нет и кто умер, в Тайной канцелярии известия не имеется.
А дочерей оного князя Алексея: Екатерину, Елену, Анну разослать в Сибирь по рассмотрению Сибирского митрополита и в тех монастырях, по обыкновению, постричь их в монахини, и настоятельницам тех монастырей иметь и содержать их под крепчайшим присмотром и никуда из тех монастырей ни для чего отнюдь не выпускать, и ни с кем переписки не давать, и посторонних, никого, ни для какого сообщения к ним не пускать, и чтоб никаких шалостей и непотребств от них не происходило; пищею и одеждою содержать их по обыкновению тех монастырей, равномерно противу монахинь, без всякой отмены, и в оные монастыри из города Березова разослать их за надлежащим караулом с нарочно посланными из Тобольской губернской канцелярии обер-офицерами. 2) Имеющихся при оных князь Алексеевых дочерях в услужении вдов, також и девок освободить и разослать их в разные сибирские города на вечное житье, и ежели оные вдовы и девки в замужестве быть пожелают, то им позволить, токмо кроме солдатства и приезжих, за тамошних жителей. 3) Имеющиеся ныне при оных же князя Алексеевых детях медную, оловянную посуду и платье, оставя из того оным потребное число, без всякого излишества, прочую всю отобрать в Березовскую воеводскую канцелярию и обще с имеющимися в оной воеводской канцелярии прежде отобранными у оных Долгоруких пожитками, и остаточные за содержанием их на пропитание деньги, дав из тех денег помянутому Алексею и сестрам его, во время посылки их в показанные места, на пропитание по 25 коп. в день человеку, да в те монастыри, в которые оные девки посланы будут, в каждой на всех имеющихся там монахинь на пропитание денег по 50 руб.; а достальные все из той воеводской канцелярии отослать в Тобольскую губернскую канцелярию немедленно, и в той губернской канцелярии те принятые деньги записав в приход, а означенные пожитки, оценя с публичного торгу, продавать и деньги потому ж в приход записать и в Тайную канцелярию о том и о всем обстоятельно рапортовать (о чем еще из Сибирской губернской канцелярии не рапортовано). И по силе оного именного указа, о вышеобъявленном и о всем в Сибирскую губернскую канцелярию, также и о пострижении означенных Долгоруких дочерей в разные Сибирские девичьи монастыри, из Святейшего Синода и из Тайной канцелярии куда надлежало указы посланы. А в доношении из Тобольской архиерейской канцелярии показано, что означенных Долгоруких дочерей велено постричь Тобольской епархии в девичьих монастырях, а именно: Екатерину в Томском Рождественском, Елену в Тюменском Успенском, Анну в Верхотурском Покровском. И требовано де от Сибирской губернской канцелярии определение, что вышеозначенные девичьи монастыри, кроме одного Томского, от Тобольска обретаются по близости и на самом московском тракте и весьма все малобратственные и нищенские, единою милостынею питаемые, в которых де не только караулов содержать, но и обычных монастырских служб исправлять некому, а крестьян и слуг никого при тех монастырях не имеется. И из Сибирской губернской канцелярии ответствовано, что из той губернской канцелярии для взятия помянутых Долгоруких дочерей: Екатерины, Елены, Анны и для отвозу их в означенные монастыри, посланы в Березов нарочные обер-офицеры и солдаты и велено тех Долгоруких дочерей в тех монастырях постричь при оных обер-офицерах, и, для вышепоказанных от архиерейской канцелярии резонов, тем обер-офицерам из солдат для караула оставить при оных Долгоруких по два человека до указу».
Князь Сергей Михайлович отдан в рекруты, а всех внуков князя Михаила Владимировича велено написать в рядовые, тоже в разные армейские полки, отобрав у них всё движимое и недвижимое имущество, а кто из них молод в рекруты, того записать кантонистами и отдать в гарнизонные школы, оставив сим последним, на пропитание, приданое жены его, а дочерям из отписанного у него имения дать по 40 душ. князя Юрия и князя Ивана отправили в армейские полки в солдаты, послав их в Москву к графу Салтыкову, который два дня держал их с борзыми собаками и с ними вместе кормил их, вероятно, в угодность Бирону. Наконец, небу угодно было известить императрицу, что и ей пора подумать о вечности.
В записках покойного сенатора генерал-лейтенанта Ивана Ивановича Репинса, который при Петре I был генералом от кавалерии, сказано, что отец его лично был свидетелем нижеследующего явления:
За полтора месяца до смерти императрицы (часовые, сержанты гвардии, тогда на часах постоянно у тронной залы стояли), сержанты заметили, что по ночам тронная зала бывает освещена и что императрица сидит на троне. Об этом донесли через кого следует Бирону; на другой день Бирон доложил об этом государыне, и она велела, что как только это видение повторится, разбудить ее. Отец Ивана Ивановича был в тот день в карауле; видение явилось; послали за Бироном; он разбудил государыню и привел ее, в сопровождении всего караула, в тронную; видение не исчезло: государыня увидела себя, сидящую на троне; тогда, обратясь к сержантам, она вскричала: «В штыки!» Тень встала и, грозно погрозив императрице, исчезла; в один момент свечи погасли и в зале настал глубокий мрак. Все пришли в ужас.
Окончив эпоху эту, нам должно заметить, что мы упоминали в ней не об одних лицах старшей линии, но о всех, участвовавших в ней Долгоруких, — впрочем, о младшей линии будет упомянуто и во 2-й части.
Многострадающая царевна Елизавета Петровна, занятая одною набожностью, всё еще не решалась предъявить права свои на престол; наконец, доктор ее, узнав тайный замысел правительницы принцессы Анны Леопольдовны против нее, принес ей картину, изображающую с одной стороны трон, а с другой все ужасы казней и пыток; она закрыла лицо руками и сказала: «Делайте со мной что хотите». Тогда заранее приготовленная 1-я рота лейб-гвардии Преображенского полка, с поручиком Воронцовым (прадедом нынешних князей Воронцовых), подняла ее на руки (в 9 часов вечера), с громким «ура!» Из дворца на Невском [Вероятно, имеется в виду дворец на Невском проспекте.] понесли ее в Зимний дворец; ворвавшись туда, они арестовали принцессу-правительницу. Таким образом, в 9 часов вечера Елизавета Петровна взошла на престол, а рота названа лейб-кампанией.
По восшествии на престол Елизаветы Петровны, Долгорукие получили свободу, но указа об них не было.
Императрица потребовала от Сената дело о Долгоруких, и на докладе Сената написано генерал-прокурором:
«Ея императорское величество Долгоруких не винила и не осуждала, а потому и прощать не может. А высочайше повелеть соизволила освободить немедля, где кто из них окажется в живых. Княжну Екатерину Алексеевну возвратить в С. Петербург, а за князем Василием Владимировичем послать и возвратить ему чины и ордена, и все те имения, кои еще не розданы; но всё сие учинить не печатным указом».
А потому Долгорукие не все разом возвратились.
Княжну Екатерину Алексеевну императрица выдала замуж за графа Александра Романовича Брюса, потомка шотландских королей и генерал-лейтенанта. Она в том же году скончалась. Находясь на смертном одре, она велела сжечь все свои платья, чтоб никто после нее не мог носить.
Княжна Елена Алексеевна вышла замуж за князя Юрия Юрьевича Долгорукого, который прежде был влюблен в княжну Екатерину, сестру ее. Княжна Анна Алексеевна вскоре после этого скончалась.
За княжной Натальей Борисовной послан брат ее, граф Петр Борисович Шереметев; она, по возвращении, с высочайшего соизволения, на могиле казненных Долгоруких воздвигла в Новгороде церковь, а когда дети ее, Михаил и Дмитрий, подросли, она удалилась в Киев, и там, в 1757 г. 28 сентября, постриглась, а впоследствии приняла схиму под именем Нектарии. Накануне пострижения, выйдя на высокий берег широкого Днепра, она помолилась Богу, сняла с руки обручальное кольцо и бросила его в быстрые волны Днепровские. Из отметок Карамзина в истории его, с высочайшего повеления изданной, из записок митрополита Петра Могилы и из тетрадки архимандрита Ювеналия видно, что она в пострижении первая начала своим иждивением возобновлять Десятинную церковь в Киеве.
князя Александра Алексеевича привез курьер в С.-Петербург. Князь Николай Алексеевич вернулся вскоре по воцарении Елизаветы Петровны; ему предложено было поступить ко двору камер-юнкером; но он отказался и пошел в военную службу, где дослужился до бригадирского чина и вышел в отставку. От первой супруги своей, урожденной Бредихиной, он имел сына Алексея и двух дочерей: княжну Анастасию, бывшую замужем за князем Григорием Алексеевичем Щербатовым, и княжну Елену, вышедшую замуж за Павла Матвеевича Ржевского. От второй супруги своей, княжны Натальи Сергеевны Голицыной, он имел сына, князя Александра, получившего прозвание Долгорукой-Глухой, княжну Прасковью, бывшую замужем за Дмитрием Ивановичем Нарышкиным, княжну Анну, бывшую замужем за Николаем Никитичем Спечинским, и княжну Варвару.
Князь Алексей Алексеевич считался мертвым, потому что, по приведении его в Камчатку, скрылся между природными жителями и только чрезвычайно поздно, по воцарении Елизаветы Петровны, чрез туземцев дал знать о себе. Сведали об этом в Иркутске; там он явился к губернатору; но тот, не признавая его за Долгорукого, прогнал его.
Тогда, подговорив ссыльного дворянина Турчанинова, съехал в Петербург, потом в Москву. Его портрет в бороде и армяке был у Голенищевой-Кутузовой.
По донесении о прибытии его, Елизавета Петровна простила Турчанинова; а ему, как видно из бумаги, находящейся при дворянских делах князя Алексея Владимировича — именем императрицы предложено было (так сказано в бумаге): «Не угодно ли вашему сиятельству вступить в службу ниже чином — во флот капитаном, или в армейские полки старшим обер-офицером.»
Но он отказался от того и другого, и нигде не служил; он женился вскоре на Анастасии Парфеновне Плещеевой; от ней имел сына князя Ивана и дочь, княжну Екатерину (в замужестве за князем Петром Александровичем Меншиковым); от второй супруги княжны Мышецкой, он имел князя Григория. За несколько месяцев до смерти императрицы, он, овдовев от второго брака, вступил в связь и потом женился (по преданию) на вдове булочника — третьим браком.
Шубина едва сыскали. Придворный секретарь Федор сам явился из-за границы. Елизавета ему пожаловала 300 душ, диплом на дворянство и, в память за понесенные за нее страдания, пожаловала фамилию Кандалинцев.
Преемник Елизаветы Петровны, Петр III, воцарившись, уничтожил пытку и обычай делать возглас: «Слово и дело», равносильный доносу, а также избавил дворянство от телесного наказания.
Когда потом против этого монарха составился заговор, то князь Иван Алексеевич, служа в лейб-гвардии Преображенском полку, донес об этом за две недели до его свержения. Но донос этот остался без последствий; а когда произошло переворота, то князь был арестован и, как соучастник, посажен в крепость; потом его сослали в Нижний Новгород, где он содержался под присмотром в собственном доме, а когда императрица, по доносу какому-то, велела его обыскать, то нашли какую-то записку, его опять арестовали и только, по вступлении Екатерины II, освободили. Этим мы кончаем третий период.
*Примечание: здесь явная хронологическая путаница или описка: Иван Алексеевич Долгорукой (князь-Иван) был казнен в 1739 г. Речь, вероятно, идет о ком-то из его потомков или однофамильцев. Возможно, имеется в виду князь Иван Михайлович Долгорукой (поэт).*
Последний период старшей линии рода князей Долгоруких.
От 1762 года до настоящего времени.
Приступая к этому периоду, мы долго были в недоумении: писать ли его, или нет? Лица и события столь близки к настоящему времени, что не могут быть представлены во всей подробности. С другой стороны, не взирая на двукратное приглашение князей Александра и Дмитрия Ивановичей [Сыновей князя Ивана Михайловича.] и личное их обещание — доставить подробные о себе сведения, — доселе ими еще ничего не доставлено. Князь Юрий Алексеевич, на официальное приглашение, также не доставляет никаких сведений.
Принимая это за желание, чтобы о них не писали, мы исполним это, хотя имеем в руках достаточно материалов для верной и, более или менее, полной характеристики их.
При вступлении на престол Екатерины II, схимница Нектария, из тени уединения, приветствовала императрицу письмом и иконой пресвятой Марии.
Вот ответ императрицы:
Высочайший рескрипт.
«Честная мать! письмо ваше, от 12 июня, я получила, за которое и за присланную при том икону Пресвятой Богоматери, также за усердные желания ваши, много вам благодарна. О сыновьях ваших будьте уверены, что по справедливости милости и покровительством моим оставлены не будут. Впрочем, поручаю себя молитвам вашим и пребуду вам всегда благосклонна».
В Петергофе.
26 Июня 1763 г.
В 1771 году, июля 3, Нектария оставила свое земное страдальческое поприще, которое продолжалось 56 лет. Прах этой княгини, безмерной для фамилии Долгоруких, покоится на паперти собора Киево-Печерской лавры.
Из печатной тетрадки архимандрита Засима и первого издания истории Карамзина (с высочайшего повеления), видно, что с благословения митрополита Петра Могилы, временно управлявшего Киевскою епархиею, эта княгиня на свой счет первая стала возобновлять Десятинную церковь.
Старший сын ее, князь Михаил Иванович, при рождении которого не было даже бабки, родился 1731 года, 2 апреля. Привезенный матерью, по возвращении ее из Сибири, в С.-Петербург, он начал службу в лейб-гвардии Семеновском полку; скончался в Москве 1794 г. 8 июня, в чине тайного советника. Первый брак его с княжною Анною Михайловною Голицыной был бездетен; а от второго брака его, с баронессою Анною Николаевною Строгоновой, он имел сына князя Ивана и дочерей: княжну Параскеву, княжну Анну (за графом Петром Андреевичем Толстым) и княжну Елизавету (за Василием Лаврентьевичем Селицким).
Князь Иван Михайлович, известный поэт своего времени, оставил по себе любопытные записки, доселе не напечатанные (подобно запискам других Долгоруких). Он оставил службу в 1812 году, в чине тайного советника, и скончался в 1823 году; погребен, вопреки поэтическому завещанию своему, вместо Филей [Подмосковное село Филя (Фили).], что под Москвою, в Донском монастыре. От первой супруги своей, Евгении Сергеевны Смирновой, он имел четверых детей: Павла, Александра, Дмитрия и Михаила-Рафаила, которые не имели мужского потомства, и дочь княжну Антонину-Варвару — замужем за тайным советником Новиковым. От второй супруги своей, Аграфены Алексеевны Пожарской, урожденной Безобразовой, не имел детей вовсе.
Князь Павел Иванович был женат на княжне Елизавете Петровне Голицыной; скончался бездетным. Он был музыкант и некогда, с братом покойной императрицы Александры Феодоровны, в Берлине разыгрывал концерты во дворце родителя их, короля Вильгельма Великого.
Князь Александр Иванович писал стихи и много страдал за острые слова свои. В 1810 г. ему нужно было ехать, а его не пускали в отпуск. Он взял подорожную и мундир генерал-адъютанта князя Долгорукого и уехал в Смоленск. Являются к нему генералы; там стояла какая-то пехотная дивизия; он делает ей смотр; рапортует государю и уезжает. В другой раз он был послан для устройства перевода Макарьевской ярмарки в Нижний-Новгород. Упрошенный князем Лысковским, он, по приезде в Петербург, доносит министру, что перевести ярмарку нельзя, на что министр ему словесно ответил: «Государь этого хочет». «Да если государю угодно будет всю Волгу вылить в стакан, так разве это можно сделать!» Князь не имеет доселе потомства. В первом браке был с Еленою Ивановной Колошиной, доброю, но слишком обыкновенной женщиной. Во второй брак вступил с фрейлиной баронессой Боде, очень любезной и милой женщиной, которая, при обширном уме, обладает особенным талантом привлекать к себе всех от мала до велика — и нравиться мужчинам и женщинам.
Князь Дмитрий Иванович всё время провел в службе, за границей, по дипломатической части. В последнее время был послан в Персию, а ныне сенатором. Ему разрешено было, по усмотрению, предложить Персии вступить с нами в союз, но, имея ли в виду волю канцлера графа Нессельроде, или другие какие-либо причины, он не нашел это выгодным и, сдав свой пост Аничкову, уехал. Его за это многие винят, говоря, что он действовал так по дружбе с английским послом; другие же взводят на него еще больше обвинений.
Он имеет двух дочерей, из коих старшая была за г. Апухтиным, помещиком Владимирской губернии. Умерла года два тому назад.
Вторично князь Дмитрий Иванович Долгорукой женился на дочери генерал-майора Мясоедова, урожденной Хитрово.
Князь Михаил-Рафаил Иванович, служа в российской миссии во Флоренции, скончался на 20 году от роду.
Княжна Антонина-Варвара смолоду известна фамильным патриотизмом.
В жизни сыновей Ивана Михайловича весьма много интересного, но им не угодно было сообщить этого авторам; а потому мы и умалчиваем о том, что известно нам.
Сыновья бригадира князя Николая Алексеевича суть:
Князь Алексей Николаевич, был человек добрый и храбрый; он родился в 1750 году, а скончался в 1816, в чине генерал-лейтенанта, не оставив по себе потомства.
Брат его, покойный князь Александр Николаевич, по прозванью Долгорукой-Глухой, от супруги своей, побочной дочери обер-камергера князя Голицына, Екатерины Александровны Лицкиной (тоже уже умершей), не оставил потомства. Они известны были в Москве особенно своею скупостью: чаю не пили, кофе по одной чашке, и то в первый день свежий, а на другой подогретый; кушали они одну овсяную кашицу, только по праздникам с маслом. Дом их был недалеко от Кудрина; по величине своей и огромному двору с разным строением, он мог назваться замком; но они вдвоем занимали его весь. По вечерам они постоянно сидели с одною свечкою. Когда кто из близких приезжал к ним, что случалось весьма редко, то лакей, в потемках, ощупью доходил до господ, и в случае приема брал свечку от них и встречал с ней гостя, провожал его к господам, потом ставил свечку на стол и уходил; таким же образом, человек провожал гостей обратно, оставляя пока господ в темноте. Будучи бездетны, они оставили свое состояние — впрочем, не значительное — в чужой род.
Князь Александр Николаевич имел звание камергера.
Князь Алексей Алексеевич бóльшую часть имения своего перевел на третью супругу свою, которая заплатила ему самою черною неблагодарностью и однажды, когда он возвращался с охоты домой, приказала запереть ворота (в Москве, на Никитской), сама кричала из окна: «Не пускайте старого хрыча!» Муж подал императрице прошение; но когда вышел указ о возвращении ему имения, он был уже на столе. Указ так и остался без исполнения. Между тем, жена его в Вологде предъявила права детей своих, не показав князя Григория от второй супруги, который был арестован по делу Новикова, и малолетних детей покойного князя Ивана Алексеевича, князей Алексея и Владимира Ивановичей. 700 же душ, под Троицкой Лаврой, показали себя выморочными, так как она, избегая гласности, не предъявила на них в Москве прав своих.
Князь Иван Алексеевич вышел в отставку премьер-майором, в начале царствования Екатерины II, и уехал в имение свое Орловской губернии, в село Рябиновку и Ивановское; там соседи его Охотниковы зазвали его к себе в гости и, опоив чем-то, полупомешанного свезли в Москву, где он и умер, и похоронен в Донском монастыре. В руках же Охотниковых осталась, будто бы, его купчая крепость, по которой он, будто, продал им 1500 душ за 9 тысяч рублей. Князь Алексей Алексеевич, отец его, сделался опекуном над его детьми, но почему не подал искать по этому делу — не известно; вероятно, потому, что был слишком занят тяжбою с супругою своею. Судя по опекунским отчетам, он умер гораздо раньше, чем показано у князя Петра Владимировича [* Князь Петр Владимирович Долгоруков (1816–1868) — известный генеалог и историк, автор «Российской родословной книги», с которым авторы полемизируют. *]. Когда князь Владимир вырос и приехал в Орел, то ему еще тогда предлагали начать искать с Охотниковыми о беззаконной и фальшивой купчей крепости и завладеть селом Рябиновкой и Ивановским. В 1835 году предлагали это же сыну его, князю Алексею Владимировичу.
Князь Григорий Алексеевич воспитывался в морском корпусе и был на том самом корабле, на коем привезена была из Италии в Кронштадт княжна Тараканова[*]; она была приглашена Орловым на корабль к обеду, во время которого Орлов был вызван на палубу и съехал с корабля; а корабль поднял якорь; почувствовав колебание корабля и не видя Орлова, княжна выбежала на палубу, и когда увидела удаление корабля от берега, то сказала: «Я теперь свою судьбу знаю!» Ей подавали всё на серебре и величали: «Ваша светлость.» Так приказано было Орловым. К столу своему она приглашала почти всегда всех офицеров. Стол готовился ей по ее назначению. Нельзя сказать, чтобы она отчаивалась; она хорошо умела владеть собою, не подавала и виду печали и держала себя гордо и величественно. За 7 верст до Кронштадта корабль стал на якорь; княжну спустили на шлюпку и доставили в Кронштадт; больше этого князь Григорий Алексеевич не мог узнать о ней.
Примечание:
[*]история с княжной Таракановой — известная авантюристка, выдававшая себя за дочь императрицы Елизаветы Петровны.
Когда была наряжена комиссия над Новиковым, князь Григорий Алексеевич был в ней. Однако, когда в присутствии Павла I, Потемкина и еще двух членов комиссии разбирали бумаги Новикова, князь заметил среди них бумагу, касавшуюся цесаревича [Имеется в виду будущий император Павел I.]. По связям с масонами, к которым и сам он принадлежал, он знал, что цесаревич состоит в обществе Новикова, единственная цель которого была благотворительность, доказательством чему служит то, что Новиков в неурожайный год продовольствовал одну из губерний. Это обстоятельство могло родить подозрение на цесаревича в связи с Новиковым, и, при тогдашних его отношениях к большому двору, участие его в обществе окончательно могло погубить Новикова и сильно повредить самому цесаревичу. Заметив между бумагами список лиц общества, князь Григорий взял эту тетрадь и, как бы для того чтобы лучше рассмотреть ее, отошел с нею к окну. Цесаревич не спускал с него глаз. Найдя лист с подписью цесаревича, князь Григорий вырвал его и начал есть. Когда он клал в рот последний клочок, цесаревич невольно перекрестился. Это обратило на него общее внимание, и Потемкин сказал, обратясь к князю Григорию: «Что ты, батюшка, там у окна поделываешь? подай мне, что читаешь?» И не найдя листа, велел обыскать князя; но ничего при нем не нашли. Тогда Долгорукой сказал: «Я и сам для этого к окну отошел, чтобы посмотреть, не перебиты ли листы, потому что листа в списке недостает.» Однако, его выслали. В этот же день цесаревич, по неосторожности, поехал прямо к князю Григорию, в 13 линию на Васильевский остров, в его собственный дом. Взойдя в покои, он снял со стены образ Казанской Божией матери и сказал князю: «Вот тебе, Долгорукой, слово, что услугу твою я век не забуду.» Это посещение окончательно подало повод к подозрению, и Долгорукой посажен был под арест. В это время князь Григорий, помимо отца своего, по завещанию должен был получить какое-то наследство Мясоедова (названного, не знаем почему, родным дядей), 2994 души, которые также должны были перейти к детям покойного брата его, князя Ивана Алексеевича. Но, за неявкою князя, крестьяне показали себя выморочными. Когда князь Григорий оправдался, то подал прошение императрице, и она уже перед своею смертью, взамен того имения, пожаловала ему лично 900 душ Свирского повета (уезда) Киевской губернии. Следовательно, вся тяжесть услуги князя, как увидим впоследствии, пала на второго сына князя Ивана, князя Владимира.
Когда Павел воцарился, он сначала призвал к себе Новикова и князя Григория, и прямо с себя на первого надел голубую ленту [* Анненскую или Андреевскую? *], а на второго — Анны 1-й степени. Но они ему сказали: «Остановись, государь! мать твоя нас гнала, а ты этим подаешь на себя прямое подозрение. Что ж история скажет? Ты это всегда успеешь сделать.» Павел расцеловал их; но потом их оттерли, и они из гордости не хотели напоминать о себе, так что когда потом умер Новиков в Москве, то был похоронен доброхотным подаянием и сбором.
Князь Григорий, один во всем государстве, нарочно ходил без формы, никогда из саней не вылезал при встрече с императором, как тогда установлено было. Об этом князю Алексею рассказывали друзья князя Григория: граф Мордвинов, Ишимов и Козодавлев. При встречах с князем Григорием, император всегда первый кланялся и улыбался; но всё же ничего для него не сделал. Он ожидал просьбы, но от этого гордость удерживала князя Григория; а потому он не только не просил о возвращении вымороченных имений, но даже заказал и племянникам своим, говоря: «Вспомнить должен сам; а нет, так вы — мои наследники, с вас будет!» А между тем, впоследствии князя Владимира, за любовь его к дочери пономаря, лишил наследства. Князь Григорий, при Павле, был капитаном над галерною гаванью и вышел в отставку. Когда вышло решение по делу отставного майора князя Алексея Александровича, который в 1755 г. сам на себя донес еще покойной императрице, что он, будучи малолетним, по уговору гвардии сержанта Пашкова, подписал фальшивую закладную, и он приговорен был к наказанию, то князь Григорий послал князя Владимира с письмом к императору, прося, за личную его услугу, спасти честь Долгоруких. Павел I, на разводе, принял это прошение и сказал: «Что ж твой дядя уехал от меня в Киев; а ты зачем не в гвардии?» И, обратясь к Палену, сказал: «Зачислить.» Но князь Владимир прожил три недели и, ничего не дождавшись, уехал обратно. Между тем, император потребовал из Сената конфирмованное им дело и собственноручно написал на нем: «Наше конфирмованное дело о князе Алексее Долгоруком послать на резолюцию к капитану князю Григорию Долгорукому». Когда сенатский курьер принес это дело к князю Григорию, то тот, в присутствии курьера, кинул его в камин и сжег. «Донеси тому, кто тебя послал, мою резолюцию,» сказал князь Григорий. Вслед за сим, князь Алексей из отставных майоров тем же чином определен был в полк (ныне называемый императора Австрийского), гвардейского корпуса.
Из жизни князя Григория Алексеевича мы могли бы сообщить немало интересных фактов; но, к несчастию, — некоторые обстоятельства не позволяют нам это сделать...
Когда князь Григорий лишил наследства князя Владимира, то Киевское свое имение продал и, вместо него, купил другое в Тамбовской губернии Борисоглебского уезда. Князь Григорий, бывший опекуном над имением князя Владимира, по опекунскому отчету должен был отдать князю Владимиру 7000 руб., но так как их у него не было, то князь Алексей Алексеевич предложил эту сумму, с тем, впрочем, условием, чтобы князь Григорий уступил ему за эту сумму деревни: большое и малое Тальцово, где было 250 душ.
Князь Григорий был в 1807 г. начальником уездного ополчения и, по переформировании его из земского в подвижное, назначен батальонным командиром шляхетского батальона. Вышедши в отставку, он умер в деревне, в 1812 году.
Князь Алексей Иванович вместе с братом своим, князем Владимиром Ивановичем, доставшееся им от матери Ярославское имение, 250 душ, отдали сестре своей. Имение это в настоящее время находится во владении дочери ее. Вологодское же имение окончательно уступлено ими Алексеевичам.
Князь Алексей Иванович делал это по воле князя Григория Алексеевича, после которого наследовал всё имение; а князь Владимир Иванович — по какому-то ложному христианскому великодушию; для пользы сестры своей и двоюродных братьев, он оставил детей своих без всего.
Князь Алексей Иванович первоначально служил в военной службе, а потом, при посланнике Томаре, в Константинополе. Он вступил в службу, окончивши курс в Академии художеств, от которой получил золотую медаль. Все виды константинопольские, снятые при Томаре и находящиеся теперь в Эрмитаже, его работы. Потом он был за обер-прокурорским столом, советником губернского правления, и, наконец, камергером, действительным статским советником.
Он женат был на дочери лейб-гвардии полковника де-Лицына. От нее имел шесть человек детей. Последний сын его, князь Григорий Алексеевич, умер 22 лет. Всё имение его последнего, со стороны матери, по тяжбам, перешло к Олегушевым; имение отца его, князя Алексея Ивановича 200 000 р. асс., по векселю и духовному завещанию, досталось младшему, от которой он был взят в детстве и которая, спустя три месяца после смерти его, вышла замуж за чиновника. Князю Владимиру досталось Тамбовской губернии 67 000 десятин земли, 392 души, конный завод и мельница о 24 поставах, да 20 душ из Смоленской губернии Ростиславского уезда, сельцо Киевское, с долгом на нем 120 000 р. асс., — не заложенное, впрочем.
В 1789 году князь Владимир Иванович вступил в службу в лейб-гвардии Преображенский полк, по окончании курса наук в Академии художеств, со званием скульптора. Потом перешел в лейб-гвардии Семеновский полк, а затем в гражданскую службу, с определением в число бывших дежурных офицеров Московского университета. Был впоследствии тысяченачальником в Орловской милиции и, по переформировании ее из земской в подвижную, остался за штатом. Потом состоял при генерал-прокуроре, где за отличие получил чин коллежского асессора, потом 15 лет был издателем и редактором «Московских ведомостей». В 1843 году, имея чин статского советника, умер в деревне. После него осталось 350 душ, Тамбовской губернии Борисоглебского уезда, в сельце Вязовке, с деревнями, которые завещаны им, помимо старшего сына князя Алексея Владимировича, прочим сыновьям и дочерям по равной части. Князь Алексей Владимирович, имея право оспаривать это завещание, так как имение было родовое, не хотел нарушить волю отца, а потому и не вступался, хотя духовная писана была братом Юрием и не подписана отцом — видимо, по болезни.
Примечание: «духовная» — завещание.
Долгорукие, вообще, не могут похвалиться родственными чувствами... В нашей фамилии — между членами ее — нет того обычая, или по крайней мере он редко когда проявляется, чтоб помогал друг другу; да этот обычай, впрочем, не существует и во многих других русских родах. Посмотрите, например, как немец везде, где только возможно, поддерживает немца; оттого немец уж где раз поселился, — там он и силен, оттуда его не выживешь; а еще он вокруг себя соберет целую толпу своих земляков!...
Мы же всегда стараемся не то что помочь, а как бы подкопаться друг под друга: вырыть яму своему собрату... В отсутствии родственных чувств — обоюдной помощи — заключается главная причина упадка многих из наших славных фамилий, — их расстройства и гибели...
Но и в унижении никто из нас, Долгоруких, никогда не упадет — и будет смело глядеть в глаза каждому, как бы он ни был богат и знатен!..
Когда Сергей Глинка, писавший, по воле Ростопчина, воззвания к народу, что Кутузов с войсками своими поклялся отстоять Москву, в 1812 году, за день до выхода русских из Москвы и вступления в оную французов, — принес в типографию для печати прокламацию от имени Наполеона, в которой Наполеон признавал императрицей Екатерину Павловну, под именем Екатерины III, то князь Владимир сообщил об этом императору. Глинка отперся.
В другое время, когда императрица Елизавета Алексеевна нашла на столе письмо, в коем ей предлагали возвести ее на престол, то князь Владимир, узнав, что письмо было сочинено Федором Глинкою, из Москвы снова сообщил об этом императору; но так как рука оказалась не Глинки, то князь Владимир получил выговор. В 1825 году, при разборе особ 14 декабря, из обнародованного печатного дела видно, что Федор Глинка точно предлагал возвести на престол императрицу Елизавету Алексеевну.
В жизни супруги князя Владимира, княгини Анны Михайловны, был истинно замечательный случай в то время, когда она жила в Тамбовской губернии Борисоглебского уезда, в сельце Вязовке. Однажды сидела она с князем Григорием Алексеевичем и тысяченачальником Савенкою; между сими последними завязался о чем-то спор. Князь сказал Савенке: «Дурак, братец ты; всегда суешься спорить, поди принеси Библию и я тебе докажу.» Библиотеку отделяла от кабинета одна большая зала; но Савенко вернулся, не найдя Библии. Тогда князь сказал: «Аннета, сходи, потрудись; этот Савенко и этого найти не мог.» Надо прибавить, что за три недели до этого княгиня лишилась первой своей годовой дочери Варвары, которую князь Григорий очень любил.
Княгиня пошла в библиотеку (это было во 2-м часу по полудни), но на средине залы, отделявшей кабинет от библиотеки, встретила умершую дочь свою, которая тихо сказала ей: «Маменька, дедушка...» Княгиня испугалась и побежала назад, но дочь остановила ее за платье и сказала: «Чего вы боитесь? я дочь ваша; дослушайте, маменька.» Однако ж, княгиня не могла победить ужаса и, вырвавшись, убежала[1]. В эту ночь князь Григорий умер скоропостижно от удара.
Примечание:
[1] Не придавая никакой достоверности этому видению, — которое, вероятно, произошло от расстроенного воображения княгини Анны — мы оставляем его на ответственности князя Алексея. Прошло уже то время, когда верили подобным явлениям, признавая их за нечто сверхъестественное!
Примечание: сноска самого автора.
Князь Алексей Владимирович рос на заводе (в Москве, на Пресне), у отца, вместе с братом своим Григорием. Их воспитание было странное, или, лучше сказать, никакого не было. Мать их сначала постоянно выезжала, а отец сидел в кабинете, дети были предоставлены прислуге. Князь Алексей был уже 10 лет и сам чувствовал необходимость приготовить себя к чему-нибудь. Однажды, когда император был в Москве, князь Алексей, будучи в Кремле, заметил, что многие подают ему прошения. Он, как умел, сам написал прошение и на другой день, забравшись с 4 часов утра в Кремль, выждал удобный случай и подал прошение государю, прося об определении его в пажи. Между тем, дома, утром, хватились его; надо было выдавать уголь, а князь Алексей унес с собою ключи. Когда он в 12 часов вернулся домой, отец и мать начали его допрашивать и чуть было не высекли.
Через несколько времени приехал чиновник от князя Александра Николаевича Голицына (бывшего прежде министром духовных дел) и объявил волю государя, чтобы князя Алексея представили в назначенный день к Голицыну. Отец достал у дяди карету и повез сына, по назначению. Мать, особенно не любившая старшего сына князя Алексея, объявила ему, что если царь определит его одного в корпус без брата князя Григория, то она его высечет. По приезде к князю Голицыну, узнали, что князя Алексея велено привести в Чудов дворец, что ныне Николаевский. Когда очередь дошла до князя Голицына докладывать, то он, взявши князя Алексея, привел его в комнату перед кабинетом; камердинер доложил, государь вышел и, подойдя к князю Алексею, спросил его: «Вы ли подали мне это прошение?» «Я, государь», — ответил князь, и кинулся к руке, но государь отнял ее и ввел князя Алексея вместе с князем Голицыным в кабинет. Здесь он спросил его: «Какая ваша цель быть пажом?» «Чтобы всегда быть при тебе, государь», — отвечал Долгорукой. «Хорошо, вы будете при мне; но будете ли мне верны?» «Буду, государь», — сказал князь. «Так поздравляю вас пажом», — сказал государь и потрепал князя Алексея по щеке. «Ваше величество, — опять сказал князь, — а брата моего? Меня без него мать высечет». «Какой неблагодарный!» — сказал князь Голицын; но государь возразил: «Неправда, за младшего брата должен просить старший», и с этим словом отворил дверь и сказал: «Сведи его к Дибичу и вели его с братом написать в пажи.» Камердинер повел князя Алексея через несколько комнат, а потом по лестнице, в конце которой стоял часовой, и привел его к Дибичу, сидевшему за письменным столом. По передаче камердинером слов государя, Дибич, спросив имя и фамилию князя Долгорукого и чин отца, отпустил его обратно. Возвратясь, князь опять поставлен был перед кабинетом. Тут государь вышел с князем Голицыным и опять потрепал по щеке князя Алексея. В это время вбежал наследник престола, и государь, обратясь к нему, сказал: «Рекомендую тебе князя Долгорукого, который через 10 лет будет у тебя в полку офицером», а князю Алексею: «Вот мой наследник, будущий твой полковой командир.» Тут кто-то вошел; князь Голицын, взяв с собою Долгорукого, обратно ушел в залу и, поговоря с князем Юсуповым, уехал домой, сдав князя Алексея отцу. С тех пор, во всю жизнь, князя Алексея не допускали до покойного государя.
На следующий день князь Алексей поступил в пажи и участвовал в похоронах императрицы Марии Феодоровны; в скором времени заболел следующим образом. При преобразовании корпуса, отменили должность гофмейстера, пажей высочайшего двора, раздали и жалованье, отпускавшееся из придворной конторы пажам, по 60 р. асс. в треть, и проч.; ввели телесное наказание, без высочайшего на то разрешения; вместо гувернеров полковников, дали молодежь — корпусных офицеров. В это время инспектором классов поступил Броневский, писатель, человек добрый, но любивший власть под именем уроков, т. е., желающий его признания, должен был объявить, что берет у него на дому уроки и ходил к нему пить чай, за что, конечно, платил ему деньги. Таким образом, за месяц до экзамена, поступили к нему для поступления из 6 в 5 класс, вместо Двутаврова и князя Долгорукого; точно также Броневский обошел Корфа и Лидерса в 3 классе; но когда большие князья громко заговорили об этой несправедливости, то директор Гогель, во время каникул, дал тем двоим вторые призы. Броневский, сердясь на то, что князь Алексей и князь Шервашидзе не берут у него уроки, стал их гнать, беспрестанно напоминая: «Тово-тово, берите у меня уроки» (у него была поговорка: «Тово-тово»). Когда же они всё продолжали не брать у него уроков, то он самовольно, из прилежных, записал их в ленивые. Проходя однажды мимо, Броневский услышал спор князя Шервашидзе с камер-пажом, посадил его в темную и высек розгами, приговаривая: «Бери уроки!» а князю Долгорукому, зазвав его в дежурную комнату, объявил: «Тово-тово, если ты у меня не будешь брать уроки, то пойдешь в унтер-офицеры.» Долгорукой разгорячился, плюнул ему в лицо и сказал: «Царь жалует, а псарь разжалует.» В это время бывший тут дежурный офицер (Генрих, человек благороднейший), чтобы не быть свидетелем этой сцены, спрятался за шкаф. «Не бывать ноге моей тут», — прибавил потом князь Долгорукой и убежал, вне себя, в постельную. Здесь он написал обо всем графу Модену, к которому Долгорукие иногда езжали, и отдал человеку письмо для отсылки в Аничкин дворец. Между тем Броневский кинулся в классы, но когда нашли Долгорукого, то он уже лежал без памяти, в ударе; голова повисла с кровати, которая, равно как и пол, были в крови, шедшей у князя Алексея изо рта и ноздрей. Броневский от страха ушел. В этом виде перенесли князя Долгорукого в лазарет; он опомнился уже на другой день, в 7 часов вечера. С этого времени с князем Долгоруким стали делаться припадки, так что он, наконец, оставлен был в лазарете. Когда приехала в Петербург мать его, то взяла его в бессрочный отпуск, с перечислением в общий список пажей. Императрица Александра Феодоровна пожаловала матери его, для излечения сына, 1000 р. асс., которые та, по дружбе с Шервудом-Верным[1], отдала ему.
Примечание:
[1] Англичанин Шервуд был агентом в царствование Александра I.
В Москве, для занятий с князем Алексеем, пригласили кандидата философии Ползикова; но этот кандидат или забыл всё, или никогда ничего не знал, потому что решение геометрических задач доискивался вместе с князем и часто посредством скорби своего учителя разрушал задачи по книге.
Тут открылась война; князь Алексей, через тетку свою Т. Б. Потемкину, написал к князю Голицыну письмо, и по высочайшему повелению переведен был в Уланский его императорского высочества великого князя Михаила Павловича полк юнкером. На пути в полк, в местечке Орше, у князя Долгорукого украли 90 золотых, которые даны были ему на дорогу дядею его князем Александром Ивановичем и зашиты были в кожаном мешочке. Это случилось по глупости человека его Димитрия, взятого только что от лаптей. Надо сказать, что князь Алексей имел при себе предписание военного министра явиться прямо в главную квартиру; а в подорожной, выданной ему московским комендантом, сказано было: «до места расположения полка», и потому комендант в Слониме велел князю Алексею ехать назад в Вильну, где тогда находился полк. Но князь не послушался и, доехав до Брест-Литовска, разодрал подорожную и явился к барону Розену с предписанием, сказав, что подорожную потерял. Здесь ему, согласно тому предписанию, дали письменную подорожную прямо на главную квартиру. По приезде на место главной квартиры и по явке к Дибичу, сей последний велел надеть князю Алексею серебряный темляк и, поздравить его портупей-юнкертом, — отправить его к графу Павлу для прикомандирования к Клястицкому гусарскому полку (потом: Гусарский, № 6-го Клястицкий Генерала Кульнева полк).
С этим полком князь Долгорукой два раза был в деле и получил чин корнета. По взятии Варшавы князь был прикомандирован к Имбургскому уланскому полку, в котором участвовал в преследовании неприятеля до прусских границ, а 1 октября поступил обратно в свой полк и с ним, в 1832 году, возвратился из Царства Польского в Торжок.
Впоследствии, выйдя в отставку, князь Алексей служил чиновником особых поручений при московском генерал-губернаторе князе Голицыне, — впрочем, недолго. Потом он стал заниматься медициной и, в бытность свою в Харькове, слушал лекции в Харьковском университете на медицинском факультете...
Потом, купив имения в Витебской губернии и Петербургской, в Лужском уезде, он записался в купцы и завёл, в товариществе с одним господином, свекловичный завод...
Не красна была жизнь многих Долгоруких. Несмотря на громкий титул, какой мы носим, — много горького мы испытали: наш жизненный путь был усыпан более тернием, нежели розами!..
Более чем десятилетнее гонение, которому подверглась старшая линия Долгоруких в царствование Анны Иоанновны и при регентстве Бирона, — разорило нас, обессилило... Сколько из нас, Долгоруких, погибло на плахе, в ссылке в Сибири; — грустно и тяжело подумать!..
Иные (находились такие люди) называли нас честолюбцами; говорили, что мы, ограничивая власть Анны Иоанновны, единственно имели целью захватить в свои руки правление и самовластно распоряжаться по России... Но разве одни Долгорукие участвовали в составлении хартии, ограничивающей власть царскую в России? — В составлении её участвовал весь Верховный тайный совет, который состоял не из одних Долгоруких: членами его были Головины, Голицыны и другие лица, принадлежащие к известным русским фамилиям!..
Напротив, — мы всегда и везде не только не старались захватить в свои руки власть, но даже не воспользовались теми случаями, которые нам представлялись для того: например, завещание Петра II, которым юный император оставлял русский престол после себя своей невесте, княжне Екатерине Алексеевне Долгорукой? Разве мы воспользовались этим завещанием? А между тем все шансы для достижения успеха были на нашей стороне: в наших руках были финансы, на нашей стороне было войско...
Мы не будем здесь говорить о том, сообразно ли с потребностями времени и русского народа поступил Верховный тайный совет, ограничивая власть Анны Иоанновны... Мы только заметим, что у простого русского народа, задавленного тяжёлой нуждой, было и без того много своих бед и печалей, чтобы не замечать того, что делалось там, наверху, на престоле Мономаха: безотрадна была доля русского мужика в то время, — грабили его со всех сторон, кто как хотел!..
При этом мне невольно вспоминается и моя безрадостная юность — юность, задаром погубленная среди гнетущих обстоятельств, в среде, расстраивающей человека и нравственно, и физически... И восстаёт предо мною благородная светлая личность моей бабушки, урождённой З—й, дочери неизвестного любимца Екатерины II, и я отдаюсь воспоминаниям прошлого, — далёкого, незабвенного, но бесценно-дорогого для меня...
...Юные годы
Только вспомню — укоры
Я за них своей отчизне
Не пошлю. Да, я тогда
Знал и лучшие мгновенья.
Помню бабушку. Любовь
К молодому поколенью
В ней была — и угнетенье
Проклинать я буду вновь!
Вот старушки образ снова
Предо мною восстаёт:
Много сердцу дорогого
Воскреснет из былого,
Что на нём не умрёт!
Благородный лик, печальный!
Будешь мил ты мне всегда.
Умерла ты; погребальный
Над могилой дальней
Звон я слышу, как тогда!
Я ребёнком был в то время.
Помню, плакать я не мог;
Но меня давило бремя —
Грызло тяжко мне. Ты в них —
Светлой правды, дум, тревогу —
В сердце юное вложила,
И заснуть мне не дала
В жизни худшей, чем могила,
Где так много истомила
Сил могучих сила зла!
А сколько лет уже прошло, дорогая, после твоей смерти — и много погибло, навсегда, лучших сил во мне!
Тяжело вспоминать о тех огорчительных случаях, о тех увлечениях, какие выпали на мою долю, которые привели меня к самым грустным, к самым безрадостным обстоятельствам...
16-летним юношей, вынужденный из корпуса, — я вступил в жизнь, не зная её совершенно, не имея никого, кто бы поддержал меня нравственно, кто бы мог указать мне истинные добрые цели, на верном пути, на жизненном пути... Попав, вследствие различных обстоятельств, в круг людей пустых, у которых все цели в жизни заключались в том, чтоб хорошо поесть да попить, — я невольно поддался тлетворному влиянию этой развращающей среды... Я падал всё ниже и ниже — и не было никого, кто бы остановил меня в этом падении; кто бы подал мне руку и указал путь более честный, более разумный, чем тот, по которому я шёл... Запутанный комиссионерами (факторами), я наделал долгов — цифра последних день ото дня возрастала; кредиторы теснили меня: не давали мне свободно действовать, мыслить... я был раб их — хуже, чем крепостной человек... С меня они тащили последнее — брали что могли, последний рубль из-под меня, и между тем — долги не уменьшались: что с меня было взято, — шло на проценты, а капитальная сумма с первоначальными процентами оставалась всё та же!
Занимая деньги, я принуждён был входить в сношения с разными жалкими, подлыми личностями... Оговорка одного из таких — привела меня к аресту, к суду...
Брат князя Алексея, князь Григорий Владимирович, из пажей выпущен был в Австрийский полк. Он женат был на Ольге Александровне Хрущёвой. Оба умерли, не оставив потомства. Князь Григорий был три года опекуном после отца над Борисоглебским имением и допустил его до продажи.
Князь Юрий Владимирович воспитывался дома; служил в Московской казённой палате. После смерти матери княгини Анны Михайловны он взял к себе сестру Ольгу.[1]
Примечание:
[1] Князь Юрий, ныне уже умерший, был женат на дочери капитана-лейтенанта Дудинской — владетельнице местечка Рогнедина, бывшего личного удела великой княгини Рогнеды. После смерти князя Юрия, с которым жила не более года, г. Дудинская поспешила найти другого князя и вступила в брак — в третий раз, за князя Кантакузина.
Примечание К. В. Д.
Князья Всеволод-Гавриил (издатель настоящего сочинения) и Глеб Алексеевичи воспитывались в Морском кадетском корпусе...
Дети были у министра юстиции, князя Алексея Алексеевича, все женаты на богатых и со связями. Из всех них князь Григорий, женатый на Чернышевой, и покойный князь Ростислав, женатый на дочери сенатора Малиновского, с истинно родственною душою.
Третий сын князя Алексея Алексеевича, Сергей Алексеевич, женатый на графине Марье Александровне Апраксиной, занимает одно из почтенных административных мест: он статс-секретарь в Комиссии по принятию прошений на Высочайшее имя... Справедливым разбором жалоб, поступающих в комиссию на Высочайшее имя, а равно и гуманным удовлетворением нужд просителей, — князь Сергей Алексеевич заслужил общее уважение...
Сын его, князь Николай Сергеевич, флигель-адъютант Его Величества, был восприемником, от лица государя, новорожденной дочери Черногорского князя Николая...
Князь Юрий Алексеевич — первоприсутствующий сенатор в одном из гражданских департаментов Правительствующего Сената в С.-Петербурге.
Князь Алексей Александрович, по окончании курса в Лицее, перешёл в моряки; выдержав экзамен на мичмана, поступил в Каспийскую флотилию, потом перешёл в казаки, участвовал в последней войне, получил чин и за раною перешёл в гражданскую службу. Женат, но не имеет доселе детей.
Княжна Ольга Владимировна — не замужем; живёт постоянно в Москве.
Князь Владимир Владимирович первоначально поступил в Горный корпус, а потом в Пажеский, из которого за самовольную отлучку более месяца исключён. Он поступил на Кавказ юнкером, получил Георгия; но за то, что он с солдатами своими высек офицера, по суду потерял его. По производстве в офицеры был исключён из службы, предан вновь суду и разжалован в рядовые; после чего вскоре умер в госпитале...
Оканчивая 1-ю часть настоящего сочинения, — мы считаем не лишним сказать в заключение, что Долгорукие — где бы они ни были и при каких бы обстоятельствах ни находились — всегда действовали честно, согласно своим убеждениям, не кривили душой — и решались говорить правду в лицо самим царям... А на последнее, в прежнее время, редко кто решался, да и теперь тоже: это, во всяком случае, заслуга...
Из нас — мы гордимся этим — не было ни одного подлеца, который бы, ради корысти, решился предать своего ближнего... Из нас не было — ни Магницких, ни тому подобных; но был зато князь Яков Долгорукой, сподвижник славного царя, прославленный нашим великим поэтом-гражданином!.. Из нашего рода были честные писатели — гордость своих современников: князь Иван Михайлович и другие. Мы не играли шутовских ролей, вроде какого-то князя Голицына при Анне Иоанновне; мы шли всегда прямой дорогой и глядели смело в глаза всем временщикам... Роль шута — низкая, жалкая роль; но роль доносчика, шпиона позорна во всех отношениях. Хотя можно допускать шпионство как необходимое орудие для достижения известных целей, — но всё-таки шпион из-за денег равно казнится всеми честными людьми, к какой бы они партии ни принадлежали: и консерваторами честными, также...
Но кто же более — из древних русских родов — страдал, как не Долгорукие? Их притесняли на каждом шагу, оттирали на второй план различные временщики, их рода Меншикова... Сколько при одном Бироне погибло Долгоруких: кто на плахе сложил свою головушку, кто — избитый, изувеченный — доживал свой горький век в Сибири... Много погибло на Руси — раннею смертью — могучих сил... Стонала земля русская от крови — напоена уже была ею, матушка, — безвинно погубленных людей; но этому стону никто не внимал: кровь лилась по-прежнему, по-прежнему гиб народ!..
Были, правда, светлые личности, которые, словно праведные светочи на туманном небе, озаряют мрачные эпохи прошлых веков; — слышен был им этот повсеместный стон, болели их честные сердца, и шли они, собирая могучим своим словом вокруг себя целые полки удалых людей, — шли на зло, шли вырвать его с корнем... Но непонятны тогда были большинству их честные думы, великие помыслы... Народ, косневший в невежестве, хоть ненавидел зло, но сжился уже с ним, полагая, что это, мол, воля Божья; если угнетаемы мы, — значит, прогневали Господа за грехи свои!.. И — гибли эти честные, могучие личности, предаваемые в руки злу...
Народ с любовью сохранил в памяти многих из своих славных людей — их имена живы и доселе в песнях народа; пройдут ещё века — и наши внуки и правнуки не забудут эти славные песни о славных героях русских прошлых веков!..
Во всяком случае, — мы гордимся тем, что принадлежим именно к фамилии Долгоруких: это честная фамилия, всегда стоящая за родную сторону — за родной народ...
Вели, по воле провиденья, —
От старины до наших дней!
В годину мощного труда,
Наш прадед был сотрудник честный
Петра Великого всегда;
Никто из русских, никогда,
Не назовёт его бесчестным!
Наш дом — всегда чуждался лести,
За правду смело он стоял,
И на врага, исполнен мести,
Шли Долгорукие, верны чести,—
И за отчизну погибал!
Мы родину всегда любили,
И — для страны родной —
Мы нашей жизни не щадили;
Свободы народов свято чтили;
Держались истины одной.
1867 года, 9 Апреля.
СПИСОК СТАРШЕЙ ЛИНИИ КНЯЗЕЙ ДОЛГОРУКИХ
(по алфавиту)
ДОЧЕРИ КНЯЗЕЙ ПЕРВОЙ ЛИНИИ
СПИСОК СУПРУГ КНЯЗЕЙ ДОЛГОРУКИХ СТАРШЕЙ (ПЕРВОЙ) ЛИНИИ
Сын Великого князя Владимира Святославича, крестившего Русскую землю, Великий Князь Ярослав Владимирович произвел сына Всеволода, а у сего был сын Князь Владимир Мономах. Сего князя Владимира Мономаха сын, как История Российская показывает, Российский Великий Князь Юрий Владимирович, проименованный Долгоруким, во время шествия из Киева во Владимир, обновил первый Москву, запустевшую после основания Великим Князем Олегом блюстителем Игоревым и учинил оную нарочитым городом, именуя сей город Москва по прежнему её имени. От третьего сына помянутого Великого князя Ярослава Владимировича, Великого князя Святослава Ярославича, коего отец, Великий Князь Ярослав, посади на Чернигове, пошли Князья Черниговские, а от них происходит род Князей Долгоруких.
В родословной Князей Черниговских показано, что правнук оного Великого князя Святослава Ярославича, Великий Князь Михаил Всеволодович Черниговский, имел пять сынов; из них у пятого сына, князя Юрья, прозванного Торусским и Оболенским, был третий сын, Константин Юрьевич Оболенской, который произвел сына князя Андрея, а у сего был сын Князь Иван Долгорукий, коего потомки, Князья Долгорукие, служили разные службы в боярах и в иных знатнейших чинах и жалованы были поместьями и вотчинами. История Российской Империи показывает, что многие из Князей Долгоруких, как в древние, так и в новейшие времена, стяжали имени своему славу подвигами и трудами, подъятыми на пользу отечества в военной и гражданской службе и награждаемы, были орденами и другими знаками почестей и Монарших милостей.
Сказанное о роде Князей Долгоруких доказывается, сверх Истории Российской, Бархатною книгою и родословною Князей Долгоруких, хранящеюся в Герольдии.
Поколенная летопись:
ОТ РЮРИКА КОЛЕНО XVII:
Колено |
№№ |
|
† |
№ по отцу |
Примечание |
|
XVII. |
1. |
см. родословие потомков Св. князя Михаила Черниговского |
|||
|
XVIII. |
2. |
Князь Владимир Иванович Долгоруков |
1. |
||
|
XIX. |
3. |
Князь Семен Владимирович |
2. |
||
|
4. |
Князь Федор больший Владимирович |
2. |
|||
|
5. |
Князь Тимофей Владимирович |
2. |
|||
|
6. |
Князь Федор меньший Владимирович |
2. |
|||
|
7. |
Князь Никита Владимирович |
2. |
|||
|
8. |
Князь Александр Владимирович |
2. |
|||
|
9. |
Князь Михайло Владимирович Птица |
2. |
|||
|
XX. |
10. |
Князь Михайло Семенович |
3. |
Князь Михайло Семенович был воеводою в Казанском походе 1544 года |
|
|
11. |
Князь Андрей Семенович |
3. |
Князь Андрей Семенович воеводою в походах: Казанском 1544 года и Шведском 1549 года |
||
|
12. |
Князь Юрий Семенович |
3. |
Князь Юрий Семенович воеводою в двух вышесказанных походах Казанском и Шведском, и в Полоцком походе 1551 года; |
||
|
13. |
Князь Михайло Федорович |
4. |
|||
|
14. |
Князь Никита Федорович |
4. |
|||
|
15. |
Князь Петр Тимофеевич |
5. |
|||
|
16. |
Князь Иван Тимофеевич Рыжко |
5. |
|||
|
17. |
Князь Роман Тимофеевич |
5. |
|||
|
18. |
Князь Андрей Тимофеевич |
5. |
|||
|
19. |
Князь Василий Михайлович |
9. |
|||
|
20. |
Князь Михайло Михайлович |
9. |
|||
|
21. |
Князь Самсон Михайлович |
9. |
|||
|
22. |
Князь Семен Михайлович |
9. |
|||
|
XXI. |
23. |
Князь Иван Андреевич Шибан |
20 апреля 1590 |
11. |
Князь Иван Андреевич Шибан, был воеводою в походах: Казанском 1544 года и Полоцком 1551 года, а в преклонных летах находился воеводою в Воронеже, где был убит казаками, учинившими набег на Воронеж, в 1590 году. |
|
24. |
Князь Василий Михайлович |
13. |
|||
|
25. |
Князь Андрей Михайлович |
13. |
|||
|
26. |
Князь Андрей Никитич |
14. |
|||
|
27. |
Князь Василий Никитич |
14. |
|||
|
28. |
Князь Тимофей Иванович, окольничий |
† 1580 |
16. |
Князь Тимофей Иванович, служил воеводою почти во всех войнах при Царе Иоанне IV, а потом находился окольничим |
|
|
29. |
Князь Иван Иванович |
16. |
|||
|
30. |
Князь Григорий больший Иванович |
16. |
|||
|
31. |
Князь Григорий Иванович Чорт |
16. |
|||
|
32. |
Князь Осип Васильевич |
19. |
|||
|
33. |
Князь Иван Васильевич |
† 6 мая1608 |
19. |
Схоронен в Богоявленском монастыре (в старину, почти все Князья Долгоруковы бывали погребаемы в Богоявленском монастыре (в Китае-городе на Никольской-улице), до указа 1771 года, коим воспрещено хоронить внутри Москвы.) |
|
|
34. |
Князь Борис Васильевич |
19. |
|||
|
35. |
Князь Иван Михайлович |
20. |
|||
|
XXII. |
36. |
Князь Данило Иванович, окольничий; женат на Марии Алексеевне NN |
† 1627 |
23. |
Князь Данило Иванович принимал деятельное участие в событиях эпохи междуцарствия, а по восшествии на престол Царя Михаила Феодоровича находился окольничим |
|
37. |
Князь Федор Иванович |
23. |
|||
|
38. |
Князь Владимир Васильевич |
27. |
|||
|
39. |
Князь Иван Васильевич |
27. |
|||
|
40. |
Князь Алексей Васильевич |
27. |
|||
|
41. |
Князь Петр Тимофеевич |
28. |
|||
|
42. |
Князь Владимир Тимофеевич, боярин. Был женат на: 1. на Княгине Марии Васильевне Елецкой, рожденной княжне Ноздреватой; 2. на Нащокиной; 3. на княжне Марии Васильевне Барбашиной |
1633 |
28. |
Боярин Князь Владимир и брат его боярин Князь Федор Тимофеевич были из числа главных деятелей эпохи междуцарствия; |
|
|
43. |
Князь Федор Тимофеевич, боярин |
1612 |
28. |
||
|
44. |
Князь Григорий Тимофеевич |
28. |
|||
|
45. |
Князь Василий Григорьевич |
28. |
|||
|
46. |
Князь Алексей Григорьевич; женат на княжне Пелагее Петровне Буйносовой-Ростовской, † 21 февраля 1654 (овдовев, Княгиня приняла схиму, под именем Прасковии). Оба Схоронены в Московском Богоявленском монастыре |
1 Июня 1644 |
31. |
Князь Алексей Григорьевич был, по супруге своей, свояком Царю Василию Иоанновичу Шуйскому. |
|
|
47. |
Князь Григорий Борисович Роща, окольничий |
22 сентября 1612 |
34. |
Князь Григорий Борисович Роща, окольничий, обессмертил себя знаменитою шестнадцати-месячною обороною Троицко- Сергиевской Лавры от поляков, с 23 сентября 1608 года по 42 января 1610 года. В пространстве тесном, зараженном трупами умерших и страданиями больных, с дружиною не многочисленною; при малом количестве припасов жизненных, при еще меньшем количестве снарядов воинских, Долгоруков, при содействии иноков усердных к вере и отечеству, в особенности при содействии архимандрита Лавры, знаменитого Дионисия Ржевитина, отстоял от поляков обитель Св. Сергия, хотя с трудом неимоверным. (Знаменитый келарь Авраамий Палицын находился в то время в Москве, но письмами своими и увещаниями много содействовал к поддержанию в Лавре твердости духа, среди самого ужасного стечения бедствий.). В последствии был воеводою в Вологде, где был убит при нашествии поляков на Вологду, 22-го сентября 1612 года. |
|
|
48. |
Князь Михайло Борисович |
1623 |
34. |
||
|
XXIII. |
49. |
Князь Григорий Данилович |
36. |
||
|
50. |
Князь Алексей Федорович |
37. |
|||
|
51. |
Князь Федор Федорович, окольничий |
1664 |
37. |
||
|
52. |
Князь Василий Владимирович |
38. |
|||
|
53. |
Князь Федор Иванович |
39. |
|||
|
54. |
Князь Иван Алексеевич |
40. |
|||
|
55. |
Князь Федор Алексеевич |
40. |
|||
|
Княжна Елена Владимировна |
42. |
||||
|
Царица Мария Владимировна |
7 января 1625 |
42. |
Первая супруга Царя Михаила Феодоровича. Дочь боярина князя Владимира Тимофеевича, обручение совершено было 12 июля 1624 года; бракосочетание последовало 19-го сентября, а 7 января 1625 года юная Царица скончалась. (См: повествование о Россия, Арцыбашев, том III.) |
||
|
56. |
Князь Богдан Федорович |
43. |
|||
|
57. |
Князь Тимофей Васильевич |
45. |
|||
|
58. |
Князь Федор Васильевич |
45. |
|||
|
59. |
Князь Юрий-Софроний Алексеевич, боярин, женат: 1. на Елене Васильевне Морозовой, † 25-го июня 1666; 2. на Евдокии Петровне Шереметевой, рожденной княжне Пожарской (2-ой брак бесплоден) † 1680. |
15 мая 1682 |
46. |
Князь Ю. А. и обе супруги его Схоронены в Богоявленском монастыре. Князь Юрий Алексеевич, боярин, наместник Новгородский, Тверской и Суздальский, начальник приказов: стрелецкого, пушкарского (Начальник пушкарского приказа был то. что потом генерал-фельдцейхмейстер: главный начальник всей артиллерии.), сыскных дел, Смоленского и хлебного, в особенности отличился в походе против Стеньки Разина и на войне с Польшей; пользовался особенною доверенностью Царя Алексея Михайловича, и достигнув восьмидесяти лет, умерщвлен был возмутившимися стрельцами, 45 мая 1682 года. Брат его, Князь Дмитрий Алексеевич, находился боярином и наместником Брянским, а младший брат, Князь Петр Алексеевич, окольничим. |
|
|
60. |
Князь Дмитрий Алексеевич, боярин; Женат: 1. На NN Ильиничне Милославской; 2. на княжне Засекиной; 3. на Марии Ивановне Колтовской; 4. на Искайской (См. сказания о роде князей Долгоруких, С.П.Б., 1840.) (от первого брака сын и дочь; второй и третий браки бесплодны; от четвертого брака сын); |
7 ноября 1674 |
46. |
Находился боярином и наместником Брянским. Князь Д. А. и все четыре супруги его Схоронены в Богоявленском монастыре |
|
|
61. |
Князь Петр Алексеевич, окольничий, женат на Домне Яковлевне NN |
8 февраля 1669 |
46. |
||
|
62. |
Князь Иван Григорьевич |
47. |
|||
|
XXIV. |
63. |
Князь Прохор Григорьевич |
49. |
||
|
64. |
Князь Яков Фёдорович, боярин, сенатор и генерал-пленипотенциал-кригс-коммисар, р. 1639 - 24 июля 1720; (Схоронен в С. Петербурге, в ограде соборной церкви Св. Андрея Первозванного, на Васильевском острову); женат:
|
51. |
Князь Яков Федорович, знаменитый сенатор времен Петра Великого, обессмертил имя свое неуклонным правосудием, непоколебимою, геройскою твёрдостью духа, силою воли и любовью к правоте и справедливости. |
||
|
65. |
Князь Лука Федорович |
51. |
|||
|
66. |
Князь Борис Федорович |
51. |
|||
|
67. |
Князь Григорий Фёдорович, действительный тайный советник и кавалер ордена Св. Андрея Первозванного, р. 7 октября 1657 - 15 августа 1723; женат на княжне Марии Ивановне Голицыной |
51. |
Действительный тайный советник Князь Григорий Федорович, долго находился русским послом в Польше, и там упорно защищал единоверцев наших от гонения римско-католиков. Схоронен в Александро-Невской Лавре |
||
|
68. |
Князь Степан Васильевич |
52. |
|||
|
69. |
Князь Василий Фёдорович; женат на Дарье Павловне NN † 1671 ( |
55. |
Оба Схоронены в Богоявленском монастыре |
||
|
70. |
Князь Федор Богданович |
56. |
|||
|
71. |
Князь Михайло Юрьевич, боярин; женат на княжне Прасковье Васильевне Голицыной |
15 мая 1682 |
59. |
Оба Схоронены в Богоявленском монастыре. Князь Михайло Юрьевич, боярин, начальник приказов стрелецкого и разрядного, пользовался особенною доверенностью Царя Феодора Алексеевича и принимал значительное участие в уничтожении местничества; убит, на красном крыльце, возмутившимися стрельцами, 15-го мая 1682 года. |
|
|
72. |
Князь Владимир Дмитриевич, боярин † 12 июля 1701; женат на Евдокии Ляпуновой |
60. |
Князь Владимир Дмитриевич находился боярином и председателем совета, составлявшего бархатную книгу (или, правильнее сказать, совета, учрежденного для переписки и дополнения старинной государственной родословной книги, ныне известной под названием бархатной книги). Оба Схоронены в Богоявленском монастыре |
||
|
Княжна Дария Дмитриевна, замужем за малороссийским гетманом, российским боярином Иваном Мартыновичем Брюховецким |
60. |
||||
|
73. |
Князь Иван Дмитриевич |
14 октября 1691 |
60. |
Схоронен в Богоявленском монастыре |
|
|
Княжна Анна Петровна, за боярином Алексеем Семеновичем Шеиным |
† 12 августа 1667 |
61. |
она Схоронена в Богоявленском монастыре |
||
|
XXV. |
74. |
Князь Иван Прохорович |
63. |
||
|
75. |
Князь Григорий Прохорович |
63. |
|||
|
Княжна Анна Яковлевна, за Алексеев Петровичем Шереметевым |
р. 1682 † 5 июля 1746 |
64. |
Схоронена в Богоявленском монастыре |
||
|
Княжна Екатерина Яковлевна |
† в молодых летах |
64. |
|||
|
76. |
Князь Василий Лукич, действительный тайный советник и верховного тайного совета член |
26 октября 1739 |
65. |
Действительный тайный советник Князь Василий Лукич (№ 76), посланник в Дании, в Польше и в Курляндии, потом член верховного тайного совета, по восшествии на престол Императрицы Анны Иоанновны сослан, в 1730 году, в Соловецкий монастырь, а в 1739 году привезен в Новгород и там, 26 октября, обезглавлен на поле близь скудельничьего кладбища. Схоронен в версте от Новгорода, на скудельничьем кладбище, в церкви Св. Николая Чудотворца, построенной двоюродным племянником его князем Николаем Алексеевичем Долгоруковым |
|
|
77. |
Князь Александр Лукич, полковник |
65. |
|||
|
Княжна Анна Борисовна, за генерал-аншефом Василием Федоровичем Салтыковым |
66. |
||||
|
78. |
Князь Алексей Григорьевич, действительный тайный советник, верховного тайного совета член и кавалер ордена Св. Андрея Первозванного, женат на княжне Прасковье Юрьевне Хилковой † 1730 |
1734 |
Действительный тайный советник, Князь Алексей Верховного тайного совета член, имел счастье видеть дочь свою, княжну Екатерину Алексеевну, обрученною невестою Императора ПЕТРА II (30 ноября 1729). По кончине ПЕТРА II, скончавшегося после двенадцатидневной болезни, от простуженной оспы, в тот самый день, в который, за восемь недель пред тем, назначаемо было совершиться бракосочетанию (19 января 1730), и по восшествии на престол Императрицы Анны Иоанновны, Князь Алексей Григорьевич сослан был, в 1730 году, в Березов, где и умер после четырехлетнего заточения. Оба Схоронены в Березове ... |
||
|
79. |
Князь Сергий Григорьевич, тайный советник; Женат на баронессе Марфе Петровне Шафировой, р. 22-го июня 4697 † 40 апреля 1762 |
† 26 октября 1739 |
67. |
Брат его, тайный советник Князь Сергий Григорьевич, находился посланником в Варшаве, а по восшествии на престол Императрицы Анны Иоанновны, сослан в Ораниенбург (в Рязанской губернии); потом, в 1739 году, привезен в Новгород, где, 26-го октября, и обезглавлен на поле близь скудельничьего кладбища; с ним тут же обезглавлен и брат его, тайный советник Князь Иван Григорьевич (См. полное собрание законов, годы 1730,1731 в 1739; также см. сказания о роде князей Долгоруковых.). Оба Схоронены в Богоявленском монастыре |
|
|
80. |
Князь Иван Григорьевич, тайный советник |
† 26 октября 1739 |
67. |
См. выше. |
|
|
81. |
Князь Александр Григорьевич, женат на Салтыковой |
67. |
|||
|
Княжна Александра Григорьевна, замужем за действительным тайным советником Василием Федоровичем Салтыковым |
67. |
В 1730 году она пострижена в Нижегородском девичьем монастыре |
|||
|
82. |
Князь Василий Степанович |
68. |
|||
|
83. |
Князь Иван Степанович |
68. |
|||
|
84. |
Князь Петр Васильевич |
69. |
|||
|
85. |
Князь Иван Васильевич |
69. |
|||
|
Княжна Федосья Васильевна, за боярином князем Василием Васильевичем Голицыным |
69. |
||||
|
86. |
Князь Михайло Федорович |
70. |
|||
|
87. |
Князь Иван Михайлович |
р. 1662 † 6 ноября 1685 |
71. |
Схоронен в Богоявленском монастыре |
|
|
88. |
Князь Петр Михайлович, Преображенского полка капитан; женат на княжне Анне Ивановне Щербатовой † 25 декабря 1750 |
† 14 мая 1708 |
71. |
Князь Петр Михайлович, капитан Преображенского полка, убит в сражении с шведами под Головчиным, 14 мая 1708 года. Жена, кн. Щербатова А.И. схоронена в Богоявленском монастыре |
|
|
89. |
Князь Владимир Михайлович |
71. |
Схоронен в Богоявленском монастыре |
||
|
90. |
Князь Василий Михайлович, женат на Евдокии Ивановне NN |
р. 1675 † 8января 1724 |
71. |
Оба Схоронены в Богоявленском монастыре |
|
|
Княжна Евдокия Михайловна |
4 сентября 1742 |
71. |
Схоронена в Богоявленском монастыре |
||
|
91. |
Князь Юрий Владимирович, майор Преображенского полка |
р. 1664 † 1708 |
72. |
Князь Юрий Владимирович, майор Преображенского полка, убит на Дону в результате нападения Булавина в ночь с 8 на 9 октября, К.А. Булавин со своими людьмидьми (около 200 чел.) внезапным нападением наголову разгромил в станице Шульгинский городок отряд князя Ю.В. Долгорукова, в походе против мятежников Булавина и Некрасова. Сын его, генерал-майор Князь Юрий Юрьевич, женат был на родной сестре Государыни-Невесты, княжне Елене Алексеевне Долгоруковой. |
|
|
92. |
Князь Василий Владимирович, генерал-фельдмаршал, верховного тайного совета член и кавалер ордена Св. Андрея Первозванного; женат: 1. на княжне Марии Федоровне Куракиной; 2. на Анне Петровне Шереметевой, р. 1690 † 4720 (Схоронена в Богоявленском монастыре); 3. на NN |
р. в январе 1667 † 11 февраля 1746 |
72. |
Князь Василий Владимирович, один из храбрейших полководцев своего времени, со славою участвовал во многих походах при Петре Великом. 27 июля 1807 г. в Князь В.В.Долгоруков, с отрядом, подошел в Черкасску, восставшие казаки выдали ему уцелевших сторонников К.А. Булавина - Ивана и Никиту Булавиных (братья), Михаила Драного и др., всего около 20 человек. В Полтавской битве командовал гвардией; имел Андреевскую ленту в чине генерал-поручика. В 1718 году он был замешен в дело Царевича Алексея Петровича; лишен чинов и орденов и сослан в Казань, а в 1724 году определен половником в Кавказский корпус. Императрица Екатерина и, вступив на престол, возвратила ему Андреевскую ленту и произвела в генерал-аншефы, а Император Петр II пожаловал в генерал-фельдмаршалы. При Императрице Анне Иоанновне он был, 23 декабря 1731 года, сослан в Нарву, а в октябре 1739 года, лишен чинов, орденов, имения и заточен в Соловецкий монастырь (См. полное собрание законов, 1731 год.). По восшествии на престол Императрицы Елисаветы Петровны возвращен в Петербург; получил обратно имение, получил вторично жезл Фельдмаршальский, и, в третий раз, Андреевскую ленту; назначен президентом военной коллегии, и в этом звании скончался 11-го Февраля 1746 года, 79 лет от роду. Схоронен в Александро-Невской Лавре в церкви Благовещения |
|
|
93. |
Князь Михайло Владимирович, действительный тайный советник и верховного тайного совета член; женат на княжне Евдокии Юрьевне Одоевской, р. 1675 † 16 апреля 1729 |
р. 14 ноября 1667 † 24 ноября 1750 |
72. |
Действительный тайный советник Князь Михайло Владимирович был губернатором Сибирским, потом членом верховного тайного совета; по восшествии на престол Императрицы Анны Иоанновны сослан, в 1730 году, в Боровскую деревню; в 1731 году сослан, вместе с братом своим, Фельдмаршалом Князем Василием Владимировичем, в Нарву; в 1739 году, с ним же, в Соловецкий монастырь (См. полное собрание законов, 1731 год.); в декабре 1744 года с ним же возвращен и назначен сенатором, в которой должности и скончался 21 ноября 1750 года, 83 лет от роду. Оба Схоронены в Богоявленском монастыре |
|
|
94. |
Князь Владимир Владимирович; женат на Хитровой |
72. |
|||
|
95. |
Князь Иван Владимирович |
72. |
|||
|
Княжна Федосья Владимировна, за генерал-поручиком князем Петром Михайловичем Голицыными |
|||||
|
96. |
Князь Иван Иванович; женат на Аграфене Лукинише Ляпуновой, р. 23 июня 1680 † 1737 |
р. 4 декабря 1680 † 19 января 1737 |
Оба Схоронены в Богоявленском монастыре |
||
|
XXVI. |
97. |
Князь Яков Александрович |
77. |
||
|
Княжна Аграфена Александровна, за генерал-поручиком Алексеем Федоровичем Шереметевым |
77. |
||||
|
Княжна Мария Александровна |
р. 1713 † 19 января 1786 |
Схоронена в Донском монастыре |
|||
|
98. |
Князь Иван Алексеевич, обер-камергер и кавалер ордена Св. Андрея Первозванного; женат на графине Наталии Борисовне Шереметевой, р. 17 января 1714; (овдовев, приняла схиму в Киевском Фроловском монастыре под именем Нектарии) † 3 июля 1771; Схоронена в Киево-Печерской Лавре, у наружных дверей собора |
р. 1708 † 26 октября 1739 |
78. |
Князь Иван Алексеевич, находился, двадцати лет от роду, обер-камергером, генерал-аншефом и Андреевским кавалером, и пользовался неограниченною доверенностью Императора Петра II, по восшествии на престол Императрицы Анны Иоанновны сослан, в 1730 году, в Березов, а в 1739 году привезен в Новгород, и там, 26 октября, четвертован на поле близь скудельничьего кладбища (Полное собрание законов. Годы 1730, 1739). Супруга его, Княгиня Наталия Борисовна, дочь знаменитого Фельдмаршала графа Шереметева, обессмертила свою память добродетелями своими: быв обрученною с князем Иваном в то время, когда сестра князя Ивана была обрученною невестою Императора, не согласилась на желание своих родных о расторжении своего обручения; вышла за князя Ивана когда его отправляли уже в ссылку; терпела с ним, в Березове, нужду в первых потребностях жизни; за неимением там кормилицы, вскормила сыновей своих козьим молоком; после казни мужа, удалилась в Киев, в Фроловский монастырь, и там под именем Нектарии приняла, сперва сан иноческий, а в последствии и схиму. Прославившись своим благочестием и жизнью богоугодною, скончалась 3 июля 1774 года, 57 лет от роду и похоронена в Киево-Печорской Лавре, на паперти соборной церкви, рядом с младшим сыном Дмитрием. Оставила воспоминания (скачать Записки: Князь схоронен в версте от Новгорода, на скудельничьем кладбище, в церкви Св. Николая Чудотворца, построенной братом его князем Николаем Алексеевичем. Статью о Иване Алексеевие см.: Долгорукой, Иван Алексеевич, Князь |
|
|
99. |
Князь Николай Алексеевич, бригадир; женат: 1. на княжне Наталии Сергеевне Голицыной, р. 30 июня 1715 † 13 ноября 1755, (Схоронена в Богоявленском монастыре); 2. на Анне Александровне Бредихиной, р. 1733 † 11 января 1808 |
р 1713 † 3 декабря 1790 |
78. |
Князь Николай Алексеевич, 45-ти лет от роду был камергером Петра II; в 1730 году сослан, вместе с отцом и братьями, в Березов; в 1739 году привезен в Новгород, и по урезании языка, сослан в Соловецкий монастырь; по восшествии на престол Императрицы Елизаветы Петровны возвращен и служил бригадиром. Схоронен рядом со второю женою своею, в Донском монастыре; от 1-го брака сын и 2 дочери; от 2-го брака сын и 4 дочери |
|
|
100. |
Князь Алексей Алексеевич; женат: 1. на княжне Мышецкой; 2. на Анастасии Парамоновне, по первому мужу Плещеевой; 3. на NN |
р. 1716 † 22 мая 1792 |
78. |
Схоронен в Донском монастыре; от 1 -го брака сын; от 2-го брака сын и дочь; от 3-го брака 4 сына |
|
|
101. |
Князь Александр Алексеевич; Схоронен в Донском монастыре; женат на Прасковье Кирилловне Матюшкиной, р. 22 октября 1722 † 7 июля 1760; Схоронена в Богоявленском монастыре |
р. в июне 1718 † 26 декабря 1782 |
78. |
||
|
Княжна Анна Алексеевна |
† 2 апр. 1758 |
||||
|
Государыня-Невеста Княжна Екатерина Алексеевна |
р. 1712 † 1745 |
78. |
Обрученная невеста Императора ПЕТРА II; потом супруга генерал-поручика графа Александра Романовича Брюса |
||
|
Княжна Елена Алексеевна, за генерал-майором князем Юрием Юрьевичем Долгоруковым |
р. 9 мая 1715 † 27 января 1799 |
78. |
Княгиня Е. А. схоронена в больничной церкви Донского монастыря. Официальный титул княжны Екатерины Алексеевны; см. С. П. Бургские ведомости 1729 года. |
||
|
102. |
Князь Николай Сергеевич, секунд-майор |
† 6 июня 1784 |
79. |
Схоронен в соборном храме Киево-Печерской лавры |
|
|
103. |
Князь Петр Сергеевич, генерал-майор; женат на Марии Петровне NN † 10 сентября 1779 |
р. 1726 † 29 апреля 1769 |
79. |
генерал-майор Князь Петр Сергеевич, умер, 29-го апреля 1769 года, от раны, полученной им на приступе Хотина, при взятии этого города Фельдмаршалом кн. Ал. Мих. Голицыным. Оба Схоронены в Донском монастыре |
|
|
104. |
Князь Григорий Сергеевич, гвардии капитан |
р. 2 янв. 1728 † 27 июля 1778 |
79. |
Схоронен в Донском монастыре |
|
|
105. |
Князь Василий Сергеевич, премьер-майор; женат на Анастасии Ивановне Ладыженской |
79. |
|||
|
Княжна Анна Сергеевна, за князем Алексеем Сергеевичем Голицыным |
р. 28 марта 1719 г. † 13 марта 1778 г. |
79. |
Начальница Смольного монастыря, фрейлина при Екатерине II | ||
|
106. |
Князь Никита Иванович, женат на княжне Анне Михайловне Черкасской; р. 1692 † 18 марта 1737 |
85. |
|||
|
107. |
Князь Алексей Михайлович; женат: 1. на княжне Прасковье Михайловне Голицыной; 2. на графине Марфе Михайловне Шереметевой |
† 1725 |
86. |
||
|
Княжна Улита Ивановна |
р. 1682 † 8 апреля 1760 |
87. |
Схоронена в Богоявленском монастыре |
||
|
108. |
Князь Сергий Петрович, тайный советник; женат на княжне Ирине Петровне Голицыной, р. 3 мая 1700 † 28 ноября 1751; Схоронена в Богоявленском монастыре |
р. 1697 † 5мая 1761 |
88. |
Тайный советник Князь Сергий Петрович (ДО 108) находился, при Императрице Елизавете Петровне, президентом коммерц-коллеги и посланником в Царьграде Схоронен в Александро-Невской Лавре |
|
|
109. |
Князь Яков Петрович |
88. |
|||
|
110. |
Князь Александр Петрович, женат на Наталии Александровне Кикиной |
88. |
|||
|
111. |
Князь Иван Петрович |
р. 7 октября 1707 † 23 апреля 1738 |
88. |
Схоронен в Богоявленском монастыре |
|
|
112. |
Князь Владимир Петрович, генерал-поручик; женат на княжне Елене Васильевне Хилковой †12 мая 1763, Схоронена в Богоявленском монастыре |
† 1761 |
88. |
Генерал-поручик Князь Владимир Петрович находился, в царствование Елисаветы Петровны, губернатором Лифляндским и Эстляндским. Схоронен в городе Риге |
|
|
Княжна Прасковья Петровна, за генерал-поручиком князем Василием Алексеевичем Урусовым |
88. |
||||
|
Княжна Анастасия Петровна, за президентом вотчинной коллегии Михаилом Алексеевичем Салтыковым |
88. |
||||
|
Княжна Евдокия Петровна |
88. |
||||
|
113. |
Князь Сергий Владимирович, женат на княжне Александре Яковлевне Лобановой-Ростовской |
89. |
См. статью Князья Лобановы-Ростовские | ||
|
114. |
Князь Александр Владимирович |
89. |
|||
|
Княжна Ирина Васильевна |
р. 1704 † 1716 |
90. |
|||
|
115. |
Князь Юрий Юрьевич, генерал-майор; женат на княжне Елене Алексеевне Долгоруковой, р. 9 мая 1715 † 27января 1799 |
† 1746 |
91. |
Женат на родной сестре Государыни-Невесты, княжне Елене Алексеевне Долгоруковой |
|
|
116. |
Князь Иван Юрьевич |
91. |
|||
|
117. |
Князь Сергей Михайлович, генерал-майор; женат на княжне Прасковье Федоровне Троекуровой, р. 23 сентября 1696 † 25-го декабря 1746 |
р. 1 июля 1695 † 15 сентября 1763 |
93. |
Оба Схоронены в Богоявленском монастыре |
|
|
118. |
Князь Александр Михайлович, бригадир; женат на княжне Екатерине Осиповне Щербатовой, р. 9 ноября 1722 † 28 ноября 1757 |
р. 17 августа1714 † 17 декабря 1750 |
93. |
Оба Схоронены в Богоявленском монастыре |
|
|
119. |
Князь Василий Михайлович Долгоруков-Крымский, Генерал-аншеф, кавалер ордена Св. Андрея Первозванного и Св. Георгия 1 ст. (за знаменитые победы при взятии Перекопа и Кефы (Кафы), 14 и 29 июня 1771 года); женат на Анастасии Васильевне Волынской † 4 января 1805 |
р. 1-го июля 1722 † 30 января 1782 |
93. |
Князь Василий Михайлович, полководец знаменитый, отличился в семилетнюю войну; потом, в 1771 году, в семь недель покорил Крымский полуостров, за что награжден был Георгиевскою лентою, а в день торжества о мире с Турцией (10 июля 1775) титулом: Крымского; скончался в звании Московского главнокомандующего. Он имел двух сыновей: Князь Михайло Васильевич был сенатором, а Князь Василий Васильевич, генерал-поручик, за штурм Очаковский (декабря 1788) получил звезду Св. Георгия 2-й степени; в последствии был действительным тайным советником и сенатором. Оба Схоронены в церкви села Полуехтова, в Рузском уезде |
|
|
Княжна Анна Михайловна; Схоронена в Донском монастыре; замужем за Львом Александровичем Милославским |
р. 6 июля 1694 † 23 июня 1770 |
93. |
|||
|
Княжна Анастасия Михайловна; замужем за генерал-поручиком графом Александром Романовичем Брюсом |
р. 17 декабря 1700 † 22 июля 1743 |
93. |
Схоронена в Богоявленском монастыре |
||
|
Княжна Евдокия Михайловна |
р. 8-го февраля 1708 † 25-го августа 1749 |
93. |
Схоронена в Богоявленском монастыре |
||
|
Княжна Аграфена Михайловна |
† 1775 |
93. |
Схоронена в Донском монастыре |
||
|
120. |
Князь Юрий Владимирович, генерал-майор, женат на Марии Семеновне Хитровой |
94. |
|||
|
121. |
Князь Николай Владимирович, подполковник; женат на Екатерине Андреевне Станкевич (дочери Смоленского помещика, генерал-майора Андрея Филагрича Станкевича) |
p.1716 † 1782 |
94. |
||
|
122. |
Князь Александр Владимирович |
р. 4 октября 1720 † 30 августа 1743 |
94. |
Схоронен в Богоявленском монастыре |
|
|
Княжна Анна Владимировна; замужем за тайным советником Сергием Ивановичем Измайловым |
† 16 сентября 1786 |
94. |
Схоронена в Донском монастыре |
||
|
123. |
Князь Лука Иванович, подполковник; женат на Наталии Федосеевне Скляевой, р. 13 августа 1715 † 2 мая 1777, Схоронена в Донском монастыре |
† 19 мая 1753 |
96. |
Схоронен в Москве, в церкви (потом упраздненной) Рождества Христова на большой Дмитровке |
|
|
Княжна Мария Ивановна; замужем за статским советником Иваном Михайловичем Нарышкиным |
р. 8 августа 1712 † 8-ro февраля 1781 |
96. |
Схоронена в Донском монастыре |
||
|
Княжна NN Ивановна; за князем Григорием Семеновичем Мещерским |
† 1771 |
96. |
|||
|
XXVII. |
124. |
Князь Михайло Иванович, гвардии капитан и почетный опекун Московского воспитательного дома; женат: 1. на княжне Анне Михайловне Голицыной, р. 18 ноября 1734 † 21 июня 1755-го, Схоронена в Богоявленском монастыре (брак бесплодный); 2. на баронессе Анне Николаевне Строгоновой, р. 2 июня 1731-го † 1-го марта 1813. |
р. в Березове 2 апреля 1731 † 8 июня 1794 |
98. |
Схоронен, рядом со второю женою своею, в Донском монастыре |
|
125. |
Князь Дмитрий Иванович |
р. в Березове в октябре 1738 † в Киеве 26 мая 1769 |
98. |
Служил генерал-поручиком и членом военной коллегии. Схоронен возле матери своей. |
|
|
126. |
Князь Алексей Николаевич, генерал-лейтенант; женат на Александре Александровне Иваненко, р. 21 апреля 1765 † 1 января 1809 |
р. 26 июля 1750 † 28-го октября 1816-го |
99. |
Оба Схоронены в Донском монастыре. |
|
|
Княжна Анастасия Николаевна; за князем Григорием Алексеевичем Щербатовым † 1810 |
† 1810 |
99. |
|||
|
Княжна Елена Николаевна; замужем за генерал-поручиком Павлом Матвеевичем Ржевским |
р. 25 сентября 1754-го † 30 марта 1831 |
99. |
Схоронена в Новодевичьем монастыре |
||
|
127. |
Князь Александр Николаевич, камергер; женат на Екатерине Александровне де-Лицыной р. 1757 † в октябре 1842 |
р. 1757 † 27 января 1844 |
99. |
Оба Схоронены в Екатерининской пустыне |
|
|
Княжна Прасковья Николаевна, за Дмитрием Ивановичем Нарышкиным |
99. |
||||
|
Княжна Елисавета Николаевна, |
р. 1761 † 8 января 1778 |
99. |
Схоронена в Донском монастыре |
||
|
Княжна Анна Николаевна, за Николаем Никитичем Спечинским |
† 1816 |
99. |
|||
|
Княжна Варвара Николаевна |
р. 4 мая 1764 † 13 октября 1849 |
99. |
Схоронена в Донском монастыре |
||
|
128. |
Князь Григорий Алексеевич, флота капитан |
† в декабре1812 |
100. |
Схоронен в Донском монастыре |
|
|
129. |
Князь Иван Алексеевич, женат на Надежде Петровне Сомовой |
† 24 декабря 1783 |
100. |
||
|
Княжна Екатерина Алексеевна, замужем за князем Петром Александровичем Меншиковым |
р. 31 июля 1747 † 31 марта 1791 |
100. |
Схоронена в Донском монастыре |
||
|
130. |
Князь Павел Алексеевич |
Женат на Екатерине Степановне Трегубовой |
100. |
||
|
131. |
Князь Яков Алексеевич |
р. 10 октября 1765 † 19 ноября 1827 |
100. |
Схоронен на Ваганьковском кладбище |
|
|
132. |
Князь Алексей Алексеевич, действительный тайный советник, министр юстиции и кавалер ордена Св. Александра Невского; женат: 1. на Маргарите Ивановне Апайщиковой; 2. на Варваре Николаевне Текутьевой |
р. 14 мая 1767 † 11 августа 1834 |
100. |
Действительный тайный советник Князь Алексей Алексеевич был министром юстиции с 1827 по 1830 год, а потом членом государственного совета. От 1 брака имел 4 сына; От 2 брака имел 3 сына |
|
|
133. |
Князь Андрей Алексеевич |
100. |
|||
|
134. |
Князь Александр Александрович, действительный тайный советник, |
р. 3 декабря 1746 † 4 марта 1805 |
101. |
Схоронен в Донском монастыре |
|
|
135. |
Князь Федор Александрович, полковник |
р. 9 декабря1747 † 12 июня 1801 |
101. |
Схоронен в Донском монастыре |
|
|
136. |
Князь Михайло (Михаил) Александрович, камергер, женат на Елизавете Петровне Бакуниной, р. 26 августа 1763 † 16 марта 1798 |
† 15 мая 1817 |
101. |
Оба Схоронены в Новодевичьем монастыре |
|
|
Княжна Анна Александровна, замужем за Александром Никитичем Лопухиным |
† 2 мая 1842 |
101. |
|||
|
Княжна Екатерина Александровна, замужем за генерал-майором Николаем Петровичем Николевым |
† 23 апреля 1829 |
101. |
|||
|
137. |
Князь Петр Николаевич, бригадир; женат на Екатерине Вениаминовне Шпеер |
102. |
|||
|
138. |
Князь Сергий Васильевич, бригадир |
105. |
|||
|
139. |
Александр Васильевич, гвардии капитан |
105. |
|||
|
140. |
Князь Павел Васильевич, генерал-майор, женат на дочери генерал-поручика Баннера |
105. |
|||
|
Княжна Екатерина Васильевна, за Кожиным |
105. |
||||
|
141. |
Князь Сергий Никитич; женат на княжне Варваре Осиповне Щербатовой |
106. |
|||
|
142. |
Князь Иван Алексеевич, полковник |
107. |
|||
|
143. |
Князь Владимир Сергеевич, действительный тайный советник |
р. 1717 †1803 |
108. |
Действительный тайный советник Князь Владимир Сергеевич, находился 24 года посланником при дворе Фридриха Великого Схоронен в Новодевичьем монастыре |
|
|
144. |
Князь Николай Сергеевич, подполковник, женат на Наталии Сергеевне Салтыковой, р. 27 февраля 1742 † 1801 |
р. 1718 † 1781 |
108. |
Оба Схоронены в Новодевичьем монастыре |
|
|
145. |
Князь Александр Сергеевич -† в Мадриде |
108. |
|||
|
146. |
Князь Петр Сергеевич, генерал-майор; женат на Софии Петровне Апостол |
р. 1721 † 1773 |
108. |
генерал-майор Князь Петр Сергеевич, женат был на внучке знаменитого малороссийского гетмана Апостола |
|
|
Княжна Мария Сергеевна старшая; замужем за действительным тайным советником князем Иваном Андреевичем Вяземским |
р. 28 марта 1719 † 24 мая 1786 |
108. |
Схоронена в монастыре Св. Николая на Песноше, в Клинском уезде |
||
|
Княжна Анна Сергеевна, камер-фрейлина |
р. 28-го марта 1719 † 13 марта 1778 |
108. |
Схоронена в Донском монастыре |
||
|
Княжна Екатерина Сергеевна |
р. 27 февраля 1722 † 14 января 1781 |
108. |
Схоронена в Ново-Иерусалимском Воскресенском монастыре |
||
|
Княжна Мария Сергеевна младшая; за генерал-майором князем Александром Александровичем Прозоровским |
† 1763 |
108. |
|||
|
Княжна Анастасия Сергеевна, замужем за князем Павлом Николаевичем Щербатовым |
р. 8 ноября 1731 † 29 апреля 1787 |
108. |
Схоронена в Донском монастыре |
||
|
Княжна Мария Яковлевна, за Царевичем Грузинским Егором Вахтангеевичем |
р. 24 августа 1731 † 21 января 1802 |
109. |
Схоронена в Донском монастыре |
||
|
Княжна Наталия Александровна, замужем за князем Борисом Сергеевичем Голицыным |
110. |
||||
|
147. |
Князь Василий Владимирович, генерал-поручик, женат на графине Варваре Александровне Бутурлиной |
р. 28 января 1738 † 26 сентября 1782 |
112. |
Оба сына генерал-поручика князя Владимира Петровича, генерал-поручик Князь Василий Владимирович и генерал-от- инфантерии Князь Юрий Владимирович (см. ниже) отличием служили на военном поприще в семилетнюю войну и в царствование Екатерины Великой. См. также ст. "Долгоруков (Долгорукий), Князь, Василий Владимирович". |
|
|
148. |
Князь Юрий Владимирович, генерал-от-инфантерии и всех российских орденов кавалер; женат на графине Екатерине Александровне Бутурлиной † в декабре 1811 |
р. 2 ноября 1740 † 8 ноября 1830 |
Князь Юрий Владимирович, никогда не бывший моряком, отличился и в знаменитой морской битве Чесменской, а за взятие Бендер, в 1789 году, получил Андреевский орден. |
||
|
149. |
Княжна Екатерина Владимировна, за адмиралом Иваном Яковлевичем Баршем |
112. |
|||
|
Княжна Прасковья Владимировна, за тайным советником Иваном Ивановичем Мелиссино |
112. |
||||
|
Княжна Александра Владимировна, за бригадиром князем Яковом Алексеевичем Козловским |
112. |
||||
|
Княжна Наталия Владимировна; замужем за генерал-фельдмаршалом князем Николаем Ивановичем Салтыковым |
р. 1737 † 7 сентября 1842 |
Схоронена в селе Черкутине (Владимирской губ.) |
|||
|
150. |
Князь Иван Сергеевич |
112. |
|||
|
151. |
Князь Федор Сергеевич, генерал-майор |
р. 23 сентября 1730 † 27 сентября 1761 |
117. |
Отличился в семилетнюю войну и умер 27 сентября 1761 года, от раны, полученной им при осаде города Кольберга. Схоронен в Богоявленском монастыре |
|
|
152. |
Князь Михайло (Михаил) Сергеевич |
117. |
|||
|
153. |
Князь Алексей Сергеевич |
117. |
|||
|
154. |
Князь Николай Сергеевич |
117. |
|||
|
Княжна Евдокия Сергеевна |
р. 31 июля 1736 † 15 июля 1766 |
117. |
Схоронена в Богоявленском монастыре |
||
|
Княжна Екатерина Александровна, , за генерал-поручиком князем Петром Михайловичем Голицыным |
р. 15 ноября 1745 † 29 марта 1770 |
118. |
|||
|
Княжна Мария Александровна; за действительным тайным советником князем Иваном Петровичем Тюфякиным |
р. 28 ноября 1749 † 29 января 1804 |
118. |
Схоронена в Даниловском монастыре, замужем |
||
|
Княжна Евдокия Александровна, за камергером Александром Николаевичем Зиновьевым |
118. |
||||
|
155. |
Князь Михайло Васильевич, сенатор |
† 20 августа 1790 |
118. |
Схоронен в Александро-Невской Лавре |
|
|
156. |
Князь Василий Васильевич, генерал-поручик, потом действительный тайный советник; кавалер орденов Св. Александра Невского и Св. Георгия 2 ст.; женат на княжне Екатерине Федоровне Барятинской, р. 29 октября 1769 † 30 октября 1849 |
р. 1752 † 1812 |
119. |
Князь Василий Васильевич, генерал-поручик, за штурм Очаковский (декабря 1788) получил звезду Св. Георгия 2-й степени; в последствии был действительным тайным советником и сенатором. Оба Схоронены в селе Полуехтове, в Рузском уезде, в 90 верстах от Москвы |
|
|
Княжна Евдокия Васильевна, за действительным тайным советником Василием Владимировичем Грушецким |
р. 29 февраля 1744 † 10 февраля 1811 |
119. |
Оба Схоронены в Донском монастыре |
||
|
Княжна Федосья Васильевна |
р. 19 апреля 1747 † 17 июля 1825 |
119. |
Схоронена в Донском монастыре |
||
|
Княжна Прасковья Васильевна, за генерал-фельдмаршалом графом Валентином Платоновичем Мусиным-Пушкиным |
р. 6 апреля 1754 † 26 июня 1826 |
119. |
Оба Схоронены в Симонове монастыре |
||
|
157. |
Князь Иван Николаевич, бригадир |
р. 1755 † 1790 |
121. |
||
|
158. |
Князь Илья Николаевич |
121. |
|||
|
159. |
Андрей Николаевич, статский советник, женат на Елизавете Николаевне Салтыковой |
р.1772 † 31 марта 1843 |
121. |
||
|
XXVIII. |
160. |
Князь Иван Михайлович, тайный советник; женат: 1. на Евгении Сергеевне Смирновой, р. 24 декабря 1770 † 12 мая 1804; 2. на Аграфене Александровне Пожарской, рожденной Безобразовой, р. 1766 † 16 августа 1848 |
р. 7 апреля 1764 † 4 декабря 1823 |
124. |
Князь Иван Михайлович, тайный советник и Владимирский губернатор, приобрел, своим поэтическим талантом, самую почетную известность в русской словесности. 2-ой брак бесплоден. Схоронен с 1-й женой в Донском монастыре |
|
Княжна Прасковья Михайловна |
р. 1758 † в декабре 1844 |
124. |
Схоронена в Донском монастыре |
||
|
Княжна Анна Михайловна, за графом Петром Андреевичем Ефимовским |
р. 23 ноября 1765 † 1798 |
124. |
|||
|
Княжна Елизавета Михайловна, за Василием Лаврентьевичем Селецким |
124. |
||||
|
161. |
Князь Алексей Иванович, камергер; женат на Дарье Александровне де-Лицыной, р. 2 июня 1786 † 23 октября 1840 |
† 5 августа 1840 |
129. |
Оба Схоронены в Донском монастыре |
|
|
162. |
Князь Владимир Иванович, статский советник; женат на Анне Михайловне Юрьевой |
129. |
Издавал и редактировал газету «Московские Ведомости» | ||
|
Княжна Елена Ивановна, за сенатором Павлом Ивановичем Голенищевым-Кутузовым |
† 1850 |
129. |
|||
|
163. |
Князь Александр Павлович, женат на графине Анастасии Алексеевне Шереметевой |
† 31 марта 1823 |
130. |
||
|
164. |
Князь Владимир Павлович, женат на Александре Петровне Степановой |
130. |
|||
|
165. |
Князь Ростислав Алексеевич, женат на Елисавете Алексеевне Малиновской |
† в Одессе, в июле 1849 |
132. |
||
|
166. |
Князь Юрий Алексеевич, действительный статский советник и Воронежский губернатор; женат на Елисавете Петровне Давыдовой |
132. |
|||
|
167. |
Князь Сергий Алексеевич, действительный статский советник и член комиссии прошений; женат на графине Марии Александровне Апраксиной |
132. |
|||
|
168. |
Князь Григорий Алексеевич, полковник; женат на графине Надежде Григорьевне Чернышевой † в ноябре 1853 |
132. |
|||
|
169. |
Князь Алексей Алексеевич, женат на Елисавете Петровне Макеевой † 1853 |
132. |
|||
|
170. |
Князь Николай Алексеевич |
132. |
|||
|
171. |
Князь Дмитрий Алексеевич |
р. 1826 |
132. |
||
|
172. |
Петр Михайлович, майор † в Нижнем Новгороде от холеры, в августе 1833; женатый на Анастасии Петровне Татищевой |
136. |
|||
|
173. |
Князь Михайло Михайлович, гвардии капитан, р. 17 марта 1790 † в Верхотурье 27 апреля 1841; женат на Софии Осиповне Рибас † 28 августа 1827 |
136. |
|||
|
Княжна Евгения Михайловна, за генерал-майором Степаном Трофимовичем Твороговым |
136. |
||||
|
Княжна Елена Михайловна; замужем за генерал-майором Семеном Ефимовичем Ляпуновым |
р. 6 февраля 1789 † 14 марта 1816 |
137. |
Схоронена в Новодевичьем монастыре |
||
|
174. |
Князь Петр Петрович |
||||
|
Княжна Анастасия Петровна, за действительным тайным советником Кириллом Григорьевичем Михаловским |
137. |
||||
|
175. |
Князь Никита Сергеевич, женат на княжне Екатерине Гавриловне Гагариной |
р. 25 июля 1768 † 12 февраля 1842 |
141. |
Схоронен в Новоспасском монастыре |
|
|
Княжна Анна Сергеевна, за Михаилом Ивановичем Желябужским |
141. |
||||
|
Княжна Мария Сергеевна, замужем за Московским обер-полицеймейстером, действительным статским советником Борисом Петровичем Островским |
р. 27 мая 1754 † 23 февраля 1839 |
Схоронена в Новоспасском монастыре |
|||
|
Княжна Александра Сергеевна, замужем за бригадиром Николаем Андреевичем Сумароковым |
р. 27 октября 1767 † 5 апреля 1797 |
Схоронена в Новоспасском монастыре |
|||
|
Княжна Елизавета Сергеевна, за генерал-майором Николаем Григорьевичем Текутьевым (от их брака родилась Княгиня Варвара Николаевна Долгорукова, см. стран. 95) |
141. |
||||
|
176. |
Князь Сергий Николаевич, генерал-лейтенант, кавалер ордена св. Георгия за сражение при Красном, Смоленске и др. 2-6 ноября 1812 г.; женат на графине Екатерине Алексеевне Васильевой |
р. 1770 † в Париже 15 июня 1829 |
141. |
Князь Сергий Николаевич, служил генерал-лейтенантом, комендантом С.П.Б. Петропавловской крепости, потом посланником в Гаге, при короле Людовике Бонапарте, и в Неаполе, при короле Иоахиме Мюрате. |
|
|
Княжна Прасковья Николаевна; замужем за: 1. за Петром Александровичем Лачиновым; 2. за полковником Яковом Дмитриевичем Ланским |
141. |
||||
|
177. |
Князь Яков Петрович, камергер; женат на Елисавете Федоровне Дубянской † 19 ноября 1779 |
р. 1741 † 12 мая 1797 |
146. |
||
|
178. |
Князь Петр Петрович, генерал-от-инфантерии; женат на Анастасии Симоновне Лаптевой, р. 18 декабря 1755 † 7 апреля 1827 |
р. 18 мая 1744 † 25 февраля 1815 |
146. |
Князь Петр Петрович муж ума обширного и редкой учености, служил генералом-от-инфантерии, а из трех сыновей его, старший, генерал-майор Князь Владимир Петрович служил под начальством Суворова и пользовался его благосклонностью; второй, генерал-адъютант Князь Петр Петрович, умерший на 29-м году от рождения, удостоен был особенной благосклонности Императора Александра I, а младший, генерал-адъютант Князь Михайло Петрович, на 28 году от рождения убит был в Финляндии, в сражении со шведами под Индесальми, 15-го октября 1808 года (Два дня после смерти его, когда известие о том еще не достигло до Петербурга, Князь Михайло Петрович произведен был, 17-го октября, в генерал-лейтенанты и в тот же день пожалован кавалером ордена св. Александра Невского.). Оба Схоронены в монастыре Святого Духа, близь города Новосиля, в Тульской губернии |
|
|
Княжна Анастасия Петровна, за Иваном Сергеевичем Леонтьевым |
146. |
||||
|
Княжна Анна Петровна; замужем: 1. за действительным тайным советником графом Андреем Алексеевичем Бестужевым-Рюминым † 1768; 2. за генерал-поручиком графом Христианом-Людвигом-Казимиром Сайн-Витгенштейн-Берлебургским, р. 12 июня 1725 † 16 мая 1797 |
р. 1742 † 8 августа 1789 |
146. |
Схоронена в Александро-Невской Лавре |
||
|
Княжна Елена Петровна, за Яковлевым |
146. |
||||
|
179. |
р. 1776 † 2 сентября 1810 |
148. |
Единственный сын князя Юрия Владимировича, Князь Василий Юрьевич, был генерал-адъютантом Императора Александра I. |
||
|
Княжна Елена Юрьевна |
† в молодых летах |
148. |
|||
|
Княжна Варвара Юрьевна, за военным министром, генералом-от-инфантерии князем Алексеем Ивановичем Горчаковым, р. 1769 † 1817 |
р. 1778 † 10 мая 1828 |
148. |
|||
|
180. |
Князь Василий Иванович, генерал-майор |
149. |
|||
|
Княжна Прасковья Ивановна, за Федором Федоровичем Колычевым |
149. |
||||
|
Княжна Анастасия Ивановна, за Дмитрием Ивановичем Бухвостовым |
149. |
||||
|
181. |
Князь Василий Васильевич, действительный тайный советник, кавалер орденов Св. Андрея Первозванного и Св. Владимира 1 ст., женат на княжне Варваре Сергеевне Гагариной, р. 1793 † в феврале 1833; (Схоронена в Александро-Невской Лавре) |
р. 5 февраля 1787 |
155. |
||
|
182. |
Князь Николай Васильевич, обер-обер-, потом обер-шенк и кавалер ордена Св. Александра Невского, р. 7 октября 1789; женат на княжне Екатерине Дмитриевне Голицыной |
155. |
|||
|
Княжна Екатерина Васильевна, за действительным тайным советником князем Сергием Николаевичем Салтыковым |
155. |
||||
|
183. |
Князь Николай Андреевич, Генерал от кавалерии; генерал-адъютант и кавалер ордена Св. Александра Невского, Схоронен в Харькове; женат: 1.на княжне Марии Дмитриевне Салтыковой, р. 1795 † в Италии 27 декабря 1823 и там Схоронена на кладбище города Пизы; 2. на Люции Осиповне Забелло, рожденной Вавржецкой |
р. 1794 † 6 ноября 1847 |
159. |
Генерал от кавалерии, генерал-адъютант Князь Николай Андреевич был посланником в Персии в 1830 году; генерал-губернатором Виленским, Гродненским, Минским и Белостокским с 1832 по 1840 год, и генерал-губернатором Харьковским, Полтавским и Черниговским с 1840 по 1847 год, второй сын его, Князь Николай Николаевич, конной-гвардии офицер, на 21 году от рождения убит в Кавказской экспедиции 1837 года. от 1-го брака имел 3 сына и дочь; от 2-го брака дочь |
|
|
184. |
Князь Иван Андреевич |
р. 1795 † 1810 |
159. |
||
|
185. |
Князь Илья Андреевич, генерал-лейтенант, генерал-адъютант и кавалер ордена белого орла, женат на княжне Екатерине Александровне Салтыковой, р. 1803 † 2 марта 1852 |
р. 6 ноября 1797 † 7 октября 1848 |
159. |
Генерал-лейтенант, генерал-адъютант Князь Илья Андреевич был начальником штаба генерал-фельдцейхмейстера с 1830 по 1848 год. Оба Схоронены в Александро-Невской Лавре. См. также ст. Долгоруков Илья Андреевич, Князь, генерал-лейтенант, генерал-адъютант |
|
|
186. |
Князь Сергий Андреевич |
† 1827 |
159. |
||
|
187. |
Князь Василий Андреевич, генерал-лейтенант, генерал-адъютант, военный министр, кавалер орденов Св. Александра Невского и Св. Владимира 1 степ.; женат на графине Ольге Карловне Сен-При, р. 1807 † 16 сентября 1853 |
1804 - 1868 |
159. |
 |
|
|
188. |
Князь Дмитрий Андреевич |
† в молодых летах |
159. |
||
|
189. |
Князь Владимир Андреевич, генерал-майор и генерал-провиантмейстер, женат на княжне Варваре Васильевне Долгоруковой |
р. 1810 † 1891 |
159. |
 |
|
|
Княжна Екатерина Андреевна, за действительным статским советником Святославом Осиповичем Бержинским |
159. |
||||
|
Княжна Мария Андреевна, за действительным статским советником князем Александром Дмитриевичем Львовым |
159. |
||||
|
Княжна Александра Андреевна, за действительным статским советником Алексеем Алексеевичем Олениным |
159. |
||||
|
XXIX. |
190. |
Князь Павел Иванович, р. 21-го ноября 1787 † 8 февраля 1845; Схоронен в Донском монастыре; женат на княжне Елисавете Петровне Голицыной |
160. |
||
|
191. |
Князь Александр Иванович; женат: 1. на Елене Ивановне Колошиной † 10 октября 1850; 2. на баронессе Анне Львовне Боде |
† 7 декабря 1868 г. |
160. |
||
|
192. |
Князь Дмитрий Иванович, сенатор |
160. |
|||
|
193. |
Князь Михаил-Рафаил Иванович, р. 1804 † в Италии 19 сентября 1826 и там Схоронен в городе Ливорно, на греческом кладбище |
160. |
|||
|
Княжна Мария Ивановна |
р. 1789 † 20 ноября 1808 |
160. |
Схоронена в Донском монастыре |
||
|
Княжна Наталия Ивановна |
р. 1800 † 16 ноября 1819 |
160. |
Схоронена в Донском монастыре |
||
|
Княжна Антонина-Варвара Ивановна, за тайным советником Петром Александровичем Новиковым |
160. |
||||
|
194. |
Князь Григорий Алексеевич, р. 21 января 1809 † 20 февраля 1828 |
161. |
Схоронен в Донском монастыре |
||
|
195. |
Князь Алексей Владимирович |
1815 - 1847 гг. |
162. |
||
|
196. |
Князь Григорий Владимирович; женат на Хрущовой |
162. |
|||
|
197. |
Князь Владимир Владимирович |
162. |
|||
|
198. |
Князь Юрий Владимирович |
162. |
|||
|
Княжна Екатерина Владимировна |
р 17 ноября 1821 † 26 апреля 1844 |
162. |
Схоронена в Симонове монастыре |
||
|
Княжна Татьяна Владимировна |
162. |
||||
|
Княжна Ольга Владимировна |
162. |
||||
|
199. |
Князь Николай Александрович; женат на Зинаиде Николаевне Шатиловой |
163. |
|||
|
200. |
Князь Алексей Александрович; женат на Варваре Николаевне Стрелковой |
163. |
|||
|
Княжна Надежда Александровна, за полковником Корниловичем |
163. |
||||
|
Княжна Екатерина Александровна |
† 1828 |
163. |
|||
|
201. |
Князь Петр Владимирович; женат на Елисавете Андреевне Спиридовой |
164. |
|||
|
Княжна Надежда Владимировна |
164. |
||||
|
Княжна Наталия Владимировна |
164. |
||||
|
202. |
Князь Владимир Ростиславович |
165. |
|||
|
203. |
Князь Михаил Ростиславович |
165. |
|||
|
Княжна Ольга Ростиславовна, за Дмитрием Александровичем Олсуфьевым |
165. |
||||
|
204. |
Князь Алексей Юрьевич |
р. 1832 |
166. |
||
|
Княжна Наталия Юрьевна, за Василием Сергеевичем Арсеньевым |
166. |
||||
|
205. |
Князь Николай Сергеевич |
167. |
|||
|
206. |
Князь Александр Сергеевич |
167. |
|||
|
207. |
Алексей Сергеевич |
167. |
|||
|
208. |
Князь Дмитрий Сергеевич |
167. |
|||
|
Княжна Александра Сергеевна |
167. |
||||
|
Княжна Маргарита Сергеевна |
167. |
||||
|
Княжна Варвара Сергеевна |
167. |
||||
|
Княжна Мария Сергеевна |
167. |
||||
|
Княжна Анна Сергеевна |
167. |
||||
|
209. |
Князь Григорий Григорьевич |
168. |
|||
|
Княжна Надежда Григорьевна |
168. |
||||
|
Княжна София Алексеевна |
169. |
||||
|
Княжна Ольга Алексеевна |
169. |
||||
|
Княжна Лидия Алексеевна |
169. |
||||
|
Княжна Мария Алексеевна |
169. |
||||
|
210. |
Князь Дмитрий Петрович |
172. |
|||
|
Княжна Елисавета Петровна |
172. |
||||
|
Княжна Екатерина Петровна, за Константином Александровичем Воейковым |
172. |
||||
|
Княжна Мария Петровна |
172. |
||||
|
Княжна Анна Петровна |
172. |
||||
|
211. |
Князь Михайло Михайлович; женат на Вере Гавриловне Вишневской |
1816—71 |
173. |
Дочь: Княжна Екатерина Михайловна Долгорукова, с 1880 г. светлейшая княгиня Юрьевская (2 [14] ноября 1847, Волынская губерния — 15 февраля 1922, Ницца, Франция) — с 1880 года вторая, морганатическая, супруга императора Александра II; до того, с 1866 года, его фаворитка. |
|
|
212. |
Князь Сергий Никитич |
р. 1814 |
175. |
||
|
Княжна Варвара Никитишна |
175. |
||||
|
213. |
Князь Александр Сергеевич, р. 1810; женат на Ольге Александровне Булгаковой |
р. 1813 |
176. |
||
|
Княжна Надежда Сергеевна, за Сергием Ивановичем Пашковым |
р. 1811 |
176. |
|||
|
214. |
Князь Александр Яковлевич |
6 июля 1788 |
177. |
Князь Александр Яковлевич убит 6 июля 1788 года, в морском сражении со шведами при острове Гогланде. |
|
|
215. |
Князь Петр Яковлевич, женат на Амалии Карловне NN |
р. 1774 |
177. |
Брак бесплодный; Князь Петр Яковлевич передал фамилию свою воспитаннику своему Александру Петровичу, который, поступав в военную службу, в ней приобрел право потомственного дворянства (без княжеского достоинства) |
|
|
Княжна Александра Яковлевна, за статским советником Даниилом Андреевичем Гершфельдом |
177. |
||||
|
216. |
Князь Владимир Петрович, генерал-майор, женат на Варваре Ивановне Пашковой, р. 20 февраля 1793 † 27 декабря 1816; |
р. 19 апреля 1773 † 24 ноября 1817 |
178. |
генерал-майор Князь Владимир Петрович служил под начальством Суворова и пользовался его благосклонностью. Оба Схоронены в Новодевичьем монастыре |
|
|
217. |
Князь Петр Петрович, генерал-адъютант |
р. 19 декабря 1777 † 9 декабря 1806 |
178. |
Генерал-адъютант Князь Петр Петрович, умерший на 29-м году от рождения, удостоен был особенной благосклонности Императора Александра I. Схоронен в Александро-Невской Лавре, в церкви Благовещения. |
|
|
218. |
Князь Михайло Петрович, генерал-лейтенант, генерал-адъютант и кавалер ордена Св. Александра Невского |
р. 19 ноября 1780 † 15 октября 1808 |
178. |
Генерал-адъютант Князь Михайло Петрович, на 28 году от рождения убит был в Финляндии, в сражении со шведами под Индесальми, 15-го октября 1808 года (Два дня после смерти его, когда известие о том еще не достигло до Петербурга, Князь Михайло Петрович произведен был, 17-го октября, в генерал-лейтенанты и в тот же день пожалован кавалером ордена св. Александра Невского.). Схоронен в Александро-Невской Лавре, в церкви Благовещения |
|
|
Княжна Елена Петровна, схоронена в Донском монастыре, замужем за Сергием Васильевичем Толстым, р. 1766 † 1831 |
р. 20 апреля 1774 † 22 февраля 1823 |
178. |
|||
|
Княжна Мария Петровна, за статским советником Николаем Петровичем Римским-Корсаковым, р.1772 † 1853 |
р. 22 мая 1776 † 7 декабря 1849 |
178. |
Оба Схоронены в Новодевичьем монастыре |
||
|
219. |
Князь Василий Васильевич, подполковник |
180. |
|||
|
220. |
Князь Василий Васильевич |
—† в молодых летах |
181. |
||
|
221. |
Князь Сергий Васильевич, р.19 сентября 1820 † 24 сентября1853 |
181. |
|||
|
222. |
Княжна Мария Васильевна, за действительным статским советником Львом Кирилловичем Нарышкиным |
181. |
|||
|
223. |
Княжна Варвара Васильевна, за генерал-майором князем Владимиром Андреевичем Долгоруковым |
181. |
|||
|
224. |
Князь Василий Николаевич |
† в молодых летах |
182. |
||
|
225. |
Князь Дмитрий Николаевич |
р. 1827 |
182. |
||
|
Княжна Татьяна Николаевна, за Федором Дмитриевичем Нарышкиным |
182. |
||||
|
Княжна Екатерина Николаевна, за графом Константином Карловичем Толем |
182. |
||||
|
Княжна Мария Николаевна |
182. |
||||
|
226. |
Князь Дмитрий Николаевич, женат на княжне Александре Михайловне Голицыной, р. 17 января 1823 (потом графиня Мюнстер) |
р. 1 ноября 1815 † 1846 |
183. |
Схоронен в городе Ялте (в Таврической губернии) |
|
|
227. |
Князь Николай Николаевич |
р. 1817 † 1837 |
183. |
Князь Николай Николаевич, конной-гвардии офицер, на 21 году от рождения убит в Кавказской экспедиции 1837 года. |
|
|
228. |
Князь Александр Николаевич |
р. 1819 † 27 июня 1842 |
183. |
||
|
Княжна Анна Николаевна, за флигель-адъютантом князем Григорием Григорьевичем Гагариным |
р. 4 декабря 1823 † в марте 1845 |
||||
|
Княжна Елена Николаевна |
р. 1842 † 1850 |
183. |
|||
|
Княжна Екатерина Ильинична, за князем Александром Борисовичем Лобановым-Ростовским |
185. |
||||
|
Княжна Мария Ильинична, за князем Михаилом Александровичем Голицыным |
185. |
||||
|
229. |
Князь Александр Васильевич |
р. 1839 |
187. |
||
|
230. |
Князь Алексей Васильевич |
р. 1842 † 6 декабря 1849 |
187. |
||
|
231. |
Князь Василий Владимирович |
р. 26 мая 1841 |
189. |
||
|
Княжна Варвара Владимировна |
189. |
||||
|
XXX. |
Княжна Евгения Дмитриевна |
192. |
|||
|
Княжна Наталия Дмитриевна |
192. |
||||
|
232. |
Князь Михайло Михайлович |
р. 1838 |
211. |
||
|
233. |
Князь Василий Михайлович |
р. 1840 |
214. |
||
|
Княжна Екатерина Михайловна Долгорукова |
2 [14] ноября 1847, Волынская губерния — 15 февраля 1922, Ницца, Франция |
 Княжна Екатерина Михайловна Долгорукова, с 1880 г. светлейшая княгиня Юрьевская — с 1880 года вторая, морганатическая, супруга императора Александра II; до того, с 1866 года, его фаворитка. |
|||
|
234. |
Князь Николай Александрович |
р. 25 февраля 1833 |
213. |
||
|
235. |
Княжна Александра Александровна |
р. 1832 |
213. |
||
|
236. |
Князь Петр Владимирович, женат на Ольге Дмитриевне Давыдовой, р. 25 декабря 1824 |
р. 27 декабря 1816 |
216. |
||
|
XXXI. |
237. |
Князь Владимир Петрович |
р. 16 декабря 1848 |
233. |
В 1699 году, двадцать двое князей Долгоруковых владели населенными имениями.
Подробные биографии известнейших лиц ив рода Долгоруковых, в том числе князя Якова Федоровича, напечатаны в книге: Сказания о роде князей Долгоруковых. (издание I-е, С.П.Б., 1840; издание 2-е, С.П.Б., 1842.). В сказаниях вкрались, в поколенную роспись, несколько ошибок, здесь мною исправленных.
Род князей Долгоруковых происходит по прямой линии от князя Святого Михаила Черниговского, а, следовательно, и от Рюрика.
Св. Михаил Черниговский, замученный в 1246 г. татарами - в орде и мощи которого почивают теперь в Архангельском соборе в Москве, имел пять сыновей, в том числе князя Семена, родоначальника князей Одоевских и Воротынских, князя Мстислава, от которого ведут свой род Князья Масальские, Звенигородские, Елецкие и Горчаковы, и князя Юрия, княжившего в Тарусе.
Князь Юрий Тарусский имел двух сыновей: князя Всеволода, родоначальника князей Барятинских и Мезецких, и князя Константина.
У князя Константина Юрьевича был только один сын, Князь Иван, а у того был сын Константин, получивший в удел город Оболенск на р. Протве, в пределах нынешней Калужской губернии.
У князя Константина Ивановича Оболенского было три сына, из коих младший, Князь Андрей Константинович, был отцом родоначальника князей Долгоруковых, князя Ивана Андреевича, по прозванию «Долгорукого».
Прозвище это писалось «Долгорукой» и имело чисто личный характер, вследствие чего не могло распространяться на потомство иначе, как в родительном падеже.
В старейших грамотах всюду потомки князя Ивана называются Долгоруковыми (потомками). Такое начертание и является единственным правильным, хотя впоследствии многие представители этого рода подписывались «Долгорукой», иногда даже «Долгорукий».
Второй сын князя Андрея, Князь Василий, по прозванию Щербатый, был родоначальником князей Щербатовых, начертание фамилии которых имеет совершенно такое же основание, как и Долгоруковых, и может служить примером, так как не искажалось.
Третий брат, Князь Александр Андреевич, был родоначальником князей Тростенских, получивших это прозвище по своему уделу.
Князь Иван Андреевич Долгорукой имел сына, князя Владимира, и от него семь внуков, которых называли Долгоруковыми. Из них трое не оставили по себе мужского потомства; остальные четверо:
1) Князь Семен, 2) Князь Федор, 3) Князь Тимофей и 4) Князь Михаил Птица, были родоначальниками четырех ветвей рода князей Долгоруковых.
Старшая ветвь рода получила в Москве значение при князе Иване Андреевиче Шибане, прославившемся своими военными подвигами. В числе его потомков были: Даниил Феодорович и Феодор Феодорович, оба достигшие звания окольничих; знаменитый любимец Петра Великого, Князь Яков Феодорович, и его брат, Князь Григорий, посланник в Варшаве; Князья Василий Лукич, Иван Григорьевич, Иван Алексеевич и Сергей Григорьевич, казненные в 1739 году в Новгороде, и княжна Екатерина Алексеевна, невеста императора Петра II.
Эта ветвь теперь имеет очень многих представителей, не считающихся между собою даже в родстве, на столько поколений отдельные ветви удалились уже от основных.
Вторая ветвь не имела особенно прославившихся в истории представителей, но тоже не угасла до настоящего времени, хотя представителей её немного.
Третья ветвь, от князя Тимофея Владимировича, самая славная.
В числе её представителей можно назвать следующих: окольничего князя Тимофея Ивановича и его брата, князя Григория Чорта; боярина князя Владимира Тимофеевича и его дочь, супругу царя Михаила Федоровича; князей Юрия Алексеевича и его сына, Михаила Юрьевича, бояр, много служивших своему отечеству и на ратном поле, и по управлению страной и павших под ножами стрельцов в 1682 году; князя Василия Владимировича, генерал-фельдмаршала; князя Василия Михайловича Крымского, завоевателя Тавриды; князя Петра Петровича, любимца Александра I, и многих других князей, отмеченных в истории. Эта ветвь сохранилась до наших дней; её представителей довольно много, хотя меньше, чем первой.
Четвертая ветвь, от князя Михаила Птицы, пресеклась еще в половине XVII столетия и имела лишь очень немногих представителей. Но в их числе был Князь Григорий Роща, бессмертный защитник Троице-Сергиевской лавры во время нашествия поляков, и славой этого представителя озарен весь род.
Скачать:
- Долгорукие, Долгоруковы и Долгорукие-Аргутинские. Всеволод Долгоруков. 1869.:
Князь Михаил Долгоруков, перед расстрелом... 1937 год После революции остался в России. Работал делопроизводителем, сторожем, гардеробщиком, счетоводом. Расстрелян 11 декабря 1937 года, как "член террористической монархической организации" Реабилитирован 4 января 1957 года. Состава преступления в его действиях не обнаружено.
Ссылка на статью "Долгоруковы, князья"
Ссылки на статьи той же
тематики
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.